Доброй ночи, мистер Гамильтон

Зима 1800 в Нью-Йорке была особенно суровой. Лёд сковал Гудзон, а порывы ветра гнали колючий снег по улицам города. Александр уже больше недели почти не выходил, работая над письмами и статьями. Кампания, затеянная ещё под началом Вашингтона, теперь велась им практически в одиночку. Но в этот день у него была причина выехать в город - встреча, которую он откладывал непозволительно долго. Экипаж проехал мимо Колумбийского колледжа, напомнившего Александру о его юности. Тогда эти корпуса носили другое имя, но после Войны за независимость было принято решение избавиться от названия, отсылавшего к Георгу Второму. Старые каменные корпуса, покрытые тонким слоем инея, встречали морозным дыханием. Филипп теперь жил неподалеку, у старых друзей семьи Скайлеров. Элайза же по-прежнему оставалась вдали - в доме своего отца в Олбани, но дала согласие на встречу Александра с сыном. Он ответил ей с сухой благодарностью, которая полагается в таким случаях. Наконец экипаж остановился у аккуратного двухэтажного особняка в голландском стиле, с белыми наличниками и тяжёлой дубовой дверь. Вокруг дома тянулся ухоженный сад, сейчас утопленный в снегу. Крыльцо уже успели подмести после ночного снегопада, а на перилах аккуратно лежал свежий венок из сосновых ветвей. Всё здесь дышало спокойствием и порядком, и Гамильтон подумал, что этот дом выглядит слишком тихим для юноши с живым умом и пылким темпераментом. Но, пожалуй, именно такая тишина была тем, что Элайза хотела для их сына - безопасная гавань, подальше от политических бурь, через которые Александр пробирался полжизни. Дверь открыл сам юноша. Он изменился даже за то незначительное время, что они с отцом не виделись - черты лица стали резче, взгляд увереннее, хотя в нём было всё то же искреннее любопытство ко всему вокруг. - Отец, - он слегка улыбнулся, но улыбка была сдержанной, будто он ещё не до конца решился, рад ли встрече и что ему стоит сказать.  - Филипп, - ответил Гамильтон, и они обменялись коротким рукопожатием. Через несколько минут они уже ехали по заснеженной улице. Оставаться в гостиной у семьи, так великодушно принявшей его сына на время учебы, Александр посчитал чересчур наглой затеей. Лошади ритмично шагали по уже утрамбованному снегу, а в карете было прохладно несмотря на теплую обивку. - Говорят, во Франции теперь Талейран обещает мир, - начал Филипп, глядя в окно. - В таком случае его обещания никак не влияют на действительность, - заметил Гамильтон. - Адамс верит, что французы не пойдут на нас полномасштабной войной, но он не понимает: нельзя доверять тем, кто уже два года грабит наши суда. Филипп перевёл взгляд на отца. - И всё же войны нет. - Пока что, - отметил Александр, - И это ‘пока что’ - самый напряженный период, когда нельзя терять бдительности. Они ненадолго замолчали. За окнами тянулись ряды зданий, пока вдалеке не показались очертания дома, арендованного Гамильтоном на период строительства Гранжа  - светлый фасад, возвышающийся среди голых деревьев. - Выборы будут тяжёлыми, — сказал Гамильтон, будто продолжая мысленный разговор, - У Адамса не так много шансов на победу, а альтернативы одна хуже другой. Филипп поднял бровь. - Я думал, вы не в ладах с Адамсом. - Верно, но как я сказал, другие кандидаты и того хуже, - Александр задумчиво постучал пальцам одной руки о другую.  Экипаж остановился у крыльца, и, выходя, Гамильтон на секунду задержался, посмотрев на сына - в его взгляде смешались и гордость, и беспокойство, и едва заметная тоска. Филипп, казалось, не заметил всей тяжести во взгляде отца, и быстро выбрался из экипажа. Внутри было тепло - камин в гостиной горел ещё с утра. Гамильтон снял перчатки и остался стоять, оперевшись о спинку кресла.  - Как идёт учёба? - спросил он, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, без излишнего давления. Филипп стянул шарф и ответил, оглядывая помещение, будто пытаясь заметить любые малейшие изменения, которые произошли с его отъезда. - Хорошо. Латынь даётся легче, чем я думал. Мистер Мейсон говорит, что у меня хорошие способности к языкам. Александр улыбнулся. Ещё бы, ведь он в свое время выучил французский самостоятельно, вел на нём дела в фирме Бекмана и Крюгера и много позже использовал свои навыки для общения с французскими союзниками.  - Прекрасно. Языки - вещь необходимая, как впрочем и большая часть того, чему вас учат, - немного погодя, он добавил, - Хотелось бы в это верить. Вдруг его взгляд упал на обеденный стол, на котором лежало приглашение на очередное собрание, которые традиционно проходили во второй половине января. Гамильтон слегка нахмурился. Надо же, как летит время. Выходит… - Совсем скоро твой день рождения. Что бы ты хотел получить? - Если честно… - Филипп задумался, глядя в огонь, - …я бы хотел снова поехать всей семьёй куда-нибудь, как раньше. Ответ прозвучал как выстрел среди ясного неба, и в комнате повисла пауза.  Спустя полминуты Гамильтон медленно кивнул. - Я… попробую это устроить. Филипп задержал на нём взгляд, внимательно изучая выражение его лица, пытаясь уловить, были ли то искренние слова или лишь попытка успокоить его и поставить точку в разговоре. Александр и сам не знал ответа на этот вопрос.  С каждой фразой напряжение уменьшалось, но обоим было ясно, что оно не сойдет на нет. Не сегодня. Не в ближайшие встречи. Они почти не говорили о том, что стало причиной отъезда Элайзы и переезда самого Филиппа, и обсуждали лишь то, что касалось широкой публики. От этого между ними пролег барьер, пусть тонкий - лишь в один-единственный откровенный разговор, но непреодолимый.  Они расстались, когда солнце уже скрылось за горизонтом. Александр отвез сына обратно и оставил его готовится ко сну, а сам вернулся в дом, кажущийся ещё более пустым, чем обычно.