Доброй ночи, мистер Гамильтон

Гамильтон всё чаще поднимался по деревянной лестнице на верхний этаж Гранжа - дома, который он строил на холмах Манхэттена, подальше от городской сутолоки. Он осматривал новые комнаты: столовую с большими окнами, откуда открывался вид на сад, кабинет с зелеными стенами и просторную гостиную, где когда-нибудь, как он надеялся, снова будут звучать голоса его детей. Письма от Элайза стали приходить регулярно, но все они были официальны и сухи. Но и это можно было считать успехом. Она справлялась о его здоровье, сообщала о своем благополучии и благополучие детей, иногда упоминала свою сестру, и Александр думал, как его ошибка обернулась потерей двух самых важных женщин в его жизни. Он делал дом столько же для них, сколько для себя. И это ранило его сильнее, чем он готов был признать. Гамильтон лично проверял каждую деталь - от качество дерева до ширины лестничных ступеней. Иногда приходилось спорить со строителями, которые хотели сделать проще и быстрее, но Александр настаивал: этот дом должен быть стать родовым имением. И горько думал - а кому же он этот дом передаст? Кто из его детей станет жить в Гранже после его смерти? Филипп, который уже закончил Колумбийский колледж, и время от времени навещал отца? Джеймс, которому исполнилось четырнадцать или Джон, которому было только десять? Успеет ли он загладить перед ними вину, найти с ними общий язык. Гамильтон прогонял эти горестные мысли, чтобы они не пустили корни: у него ещё много времени. Поездки в Гранж были роскошью. Город, живущий теперь при новом президенте, но упрямо не меняющий свой уклад, требовал участия Александра. После февраля 1801 года Нью-Йорк жил уже под новым президентом, но для Александра это значило лишь то, что поле боя сменилось. Утром он шагал по скользкой мостовой Гринвич-стрит в сторону суда. В руках - портфель с бумагами по спору двух купеческих домов, один из которых он представлял. Гамильтон говорил уверенно и быстро, с той же энергией, с которой когда-то защищал Конституцию. И, если честно, говорил очень много. Так много, что его редко дослушивали до конца. Здесь не было конгрессменов и газетных заголовков - только судья, присяжные и сухие формулировки контрактов. Решение было в его пользу, и, покидая зал, он едва заметно улыбнулся. Каждый такой триумф был маленьким, но необходимым как для его финансового благополучия, так и для его мироощущения. Днём его ждал визит в редакцию Нью-Йорк Ивнинг Пост. Уильям Колман, склонившийся над свежей версткой, поднял голову: - У нас завтра идёт материал о тарифах. Хотите что-то исправить? - Не просто исправить правку, - с предвкушением ответил Гамильтон, - добавьте абзац о том, как политика мистера Джефферсона ударит по нашим купцам. Пусть читатель почувствует, что речь идёт о его собственном кошельке. Он положил перед Колманом черновики статей, написанных за эту ночь. Колонка за колонкой теперь все больше обрушивалась на администрацию Джефферсона - за сокращение армии, за попытки подорвать банковскую систему, за уступки, которые федералисты в целом и Гамильтон в частности считали опасными для торговли. Но атаки на Джефферсона, которого ещё недавно он так яро поддерживал, были не единственной его заботой в прессе. С тех пор как демократическое большинство в Конгрессе проголосовало за отмену судебного закона 1801 года, Александр считал своим долгом защищать независимость федеральных судей. Он видел в этом шаге опасный прецедент - вмешательство исполнительной и законодательной власти в систему, которая по замыслу должна была стоять особняком, отдельно от остальных ветвей правительства. Ночами, когда город уже засыпал, он писал. Чернила подсыхали на полях, испещрённых его резким почерком: Таким образом совершенно очевидно, что доктрина, утверждающая право Конгресса упразднять судей низших судов, является абсолютно губительной для независимости судебной власти. Ужасные примеры, которые мы имеем перед глазами, запрещают нам питать малейшее доверие к этому обманчивому утверждению. Опыт, горький опыт, предупреждает нас бояться любых крайностей — и быть готовыми к худшей катастрофе, которая только может произойти. Его статьи, печатавшиеся анонимно, выходили почти каждую неделю. Они разбирали по пунктам аргументы демократо-республиканцев, предупреждали о рисках, сравнивали американский опыт с британской системой, где пожизненное назначение судей считалось краеугольным камнем конституционного порядка. Быть может, его за это снова обвинят в излишней симпатии к Британии или и того лучше - в монархизме. Ничто не ново под луной. Такое уже бывало, и потому Гамильтону нечего было страшится. Вечером он оказывался в кофейне Тонтин. Политика штата становилась его новым фронтом. Там, в наполненном запахом жареных каштанов помещении собирались нью-йоркские федералисты. Обсуждали дела штата, выборы в городской совет, новые назначения в судах. Александр старался больше слушать, но все больше говорил, убеждая союзников готовиться к следующим выборам, формировать коалиции, искать молодых кандидатов. Всё было ещё впереди, так ему думалось теперь, так ему хотелось верить.