Доброй ночи, мистер Гамильтон

Вечернее солнце уже касалось крыш, окрашивая их медью, но сегодня жизнь будто отказывалась стихать. По улице сновали курьеры, конные повозки гремели по булыжникам, а через шум улицы доносились крики газетчиков: Свежие вести! Луизиана — теперь американская! Гамильтон слышал этот крик уже третий раз за день. Он шел быстрым шагом, обгоняя неторопливые экипажи, и почти не смотрел по сторонам. Новости из Вашингтона не давали ему покоя. Едва переступив порог редакции Ивнинг-пост, он столкнулся с Уильямом Колманом, который, держа в руках свежие письма из столицы, выглядел взволнованным. - Подтверждено. Сделка подписана. Джефферсон заплатил французам пятнадцать миллионов, - такими словами встретил его Колман,— Юг и Запад в восторге. - Юг и Запад ослеплены, - заметил Александр, - И ослеплены так, что не видит пропасти перед собой. Он прошёл в кабинет, где стоял тяжёлый запах типографской краски, и опустился в кресло. На стол легли свёртки бумаг, на которых он начал быстро чертить заметки. Каждая фраза вырастала из беспокойства: слишком обширная территория, слишком быстро. Население рассеется, управление ослабеет, а распад Америки может стать лишь вопросом времени. Колман подошёл ближе. - Ты хочешь это напечатать завтра? - Хочу, чтобы это напечатали сегодня. Нельзя дать Нью-Йорку заразиться этим восторгом, который так просто может перерасти в истерию. В Тонтин было тесно и шумно. Купцы, адвокаты, мелкие биржевики жались к длинным столам, уставленным чашками и бокалами. Газетчики приносили свежие выпуски и раздавали их, почти не успевая пересчитать медяки. Ивнинг Пост сегодня расходилась быстрее обычного — на первой полосе было открытое письмо Александра Гамильтона против покупки Луизианы. - Так он прямо пишет, что Джефферсон действует в интересах рабовладельческого Юга, - вслух прочитал кто-то, и за соседним столом зашипели. - А что, разве это неправда? — отозвался другой. Так разгорелась дискуссия, которая продолжалась по всей стране последние несколько дней.  Гамильтон сидел в углу, склонившись над письмом, которое собирался отдать в редакцию уже через несколько часов. Бумага была исписана его быстрым почерком: аргументы про расходы на управление, угрозу распада союза, концентрацию власти в руках одной партии. За спиной послышался голос Уильяма Колмана.  - Президент уже получил твои “поздравления”. И, если я хоть что-то смыслю в его натуре, непременно ответит.  - Пусть отвечает, - отозвался Гамильтон, не поворачиваясь, - В Нью-Йорке каждый будет читать его слова так же, как я - с подозрением. Через неделю ответ Джефферсона действительно появился в Нашионал Интеллиженсер. Вежливые формулировки, но в том, кому они адресовались не могло быть сомнений: «Есть люди, которые помогли стране избежать худшего исхода выборов, но теперь сами не видят, что служат тем, кто мечтает о её ослаблении». В Тонтин это письмо читали вслух. Один из молодых адвокатов поднял глаза на Гамильтона - Это же вам. - Я догадался, - сухо сказал Александр, не отрываясь от своего экземпляра той же газеты.  Газетная перепалка только начиналась, но Гамильтон чувствовал усталость от осознания, что его слова имеют все меньший политический вес, и что Луизиана - с её болотами, грозящими засосать значительную часть федерального бюджета, останется частью Штатов, хочет он того или нет. Тяжело сознавать, что власть утекает между пальцев.