Доброй ночи, мистер Гамильтон

Однако его уход из большой политики не означал, что Гамильтон перестал влиять на общественную жизнь. Высший суд Нью-Йорка гудел, словно улей. Зимний воздух, впущенный в зал при открывании дверей, никак не мог вытеснить запах свечного воска, чернил и мокрой шерсти пальто. Люди тянулись к окнам, вставали на цыпочки, лишь бы расслышать каждое слово. На скамье подсудимых сидел Гарри Кросвелл, молодой типограф, не выглядевший как человек, который написал те дерзкие строки о действующем президенте. Судьи заняли свои места, и напряжение в зале мгновенно сгустилось. Когда Гамильтон поднялся, чтобы говорить, шум стих. - Господа, обвиняемый Гарри Кросвелл здесь не за преступление, а за использование своего неотъемлемого права - права свободно говорить и писать о поступках тех, кто стоит у власти. Если он обвинен в клевете - пусть докажут, что слова его были ложью. Но если они были правдой, наказывать за это значит возвысить власть над свободой, за которую мы боролись. Он шагнул чуть ближе к скамье судей, и вся толпа словно потянулась за ним. - Что есть свобода печати, если не право разоблачать злоупотребления? Свобода печати заключается в праве публиковать безнаказанно правду, с благими намерениями и в оправданных целях, независимо от того, касается ли это правительства, суда, -  Гамильтон ещё внимательной посмотрел на судей, - Или отдельных лиц. Если истина становится преступлением, то завтра мы лишимся всех наших свобод.  С каждым предложением его речь становилась сильнее, живее, ритм нарастал. Он приводил примеры из английского права, неизменно напоминал о борьбе колоний с короной. В глазах присяжных мелькали сомнения, и многие слушатели одобрительно переговаривались. Даже те, кто не симпатизировал федералистам, не мог не ощущать значение сказанного.  Речь была длинной, но когда в его случае было по-другому. Столько всего нужно было сказать, и каждое слово казалось самым важным, самым краеугольным. Когда он закончил, в зале на секунду воцарилась тишина - а затем волна прокатилась от дверей к окнам. Люди кивали, переговаривались, некоторые даже хлопали в ладони, забыв о приличиях. Гамильтон сел, и Кросвелл впервые за весь день поднял глаза с явной надеждой. Позднее в Тонтин воздух был тяжёл от дыма трубок и разговоров. Многие спорили о деле Кросвелла, иногда бросая взгялды на Гамильтона, сидевшего в углу с Уильямом Колманом. - Ваши слова сегодня будут повторять ещё долго, - сказал Колман, делая глоток рома. К столику подошел Руфус Кинг, сенатор, только вернувшийся из Лондона и теперь активно возвращающийся к делам в Америке. - Слышали? Бёрр сказал, что вы, Гамильтон, сильно изменили своё мнение касаемо свободы слова с тех пор, как покинул эшелоны власти. Александр чуть приподнял бровь. - Забавно слышать эти слова о человеке, у которого нет ни одного честного мнения.  Он отмахнулся от разговора, но в груди защемило от плохого предчувствия. Эти слова Бёрра едва ли были случайной шпилькой, и больше напоминали затянувшийся конфликт между бывшими коллегами. Конфликт этот разгорелся тем пожаром, который иной раз сжигает города. Когда снег на улицах уступил зелени зарождающегося лета, начался сезон губернаторских выборов. На пост губернатора штата баллотировался и Аарон Бёрр. Не трудно предположить, какие эмоции это вызвало у Гамильтона. В своей борьбе против давнего знакомого, Александр быть может использовал слишком резкие выражения, потому как 18 июня он получил письмо. Сэр, Я получил из достоверного источника сведения о том, что в ходе одного из недавних ужинов вы высказали обо мне суждения, крайне уничижительные для моей чести. В частности, сообщается, что вы заявили о том, что у вас имеется гораздо худшее мнение обо мне, нежели вы когда-либо выражали публично. Моя честь требует от меня удовлетворения. Я прошу вас подтвердить или опровергнуть данное утверждение. Я имею честь быть вашим покорным слугой,   А. Бёрр Гамильтон усмехнулся. Видимо, судьба, помиловав Генри Кросвелла, сочла, что настало и его время платить за правду.