сломанный лёд

      Тренировочный день закончился мерзко.              Скэриэл стремительно шел от Академии пешком, решив проветрить голову после вечерней тренировки, если можно было так назвать произошедшее, однако ночной Ромус все еще хранил остатки дневной духоты и никак не мог остудить его раздражение.              Он пришел на каток раньше всех, разогрелся, проверил коньки, но тренер сборной отрезал коротко:              — Лоу, сегодня без льда. Дисциплина хромает, подтянешь — получишь свои тренировки. Пусть твой… тренер несет за тебя ответственность.              Гедеон не пришел, и возразить было некому. Скэриэл остался стоять за бортиком, смотреть, как другие отрабатывают прыжки.              Котийяр, как и утром, занимал почти весь лед с таким надменным видом, будто с утра никуда и не уходил, не отвлекаясь, однако, больше на соперников. Готье же работал методично, не изменяя своей сосредоточенной и терпеливой натуре.              А потом тренировка закончилась. Скэриэл сидел на ступеньках с сумкой, ждал Готье, а тот вышел, будто ничего особенного не произошло, хотя точно слышал, как Скэриэла не выпустили на лед. Скэриэл ждал разговора, вскочил со ступенек, но у Готье на этот счет были свои соображения.              У машины его уже ждал водитель. Готье скользнул внутрь, бросив Скэриэлу виноватое: «Отец ждет меня к ужину». Машина уехала, а Скэриэл остался у катка, чувствуя себя глупо и гадко.              Он мог догадаться, что вечером никто не будет им заниматься — Гедеон еще утром обозначил, что ждет его только завтра, но того, что на лед его не выпустят вовсе, Скэриэл не ожидал. Он и остался-то только потому что надеялся поговорить с Готи после тренировки, а мог бы вернуться на свой старый каток и прокатать там программу несколько раз, чтобы наметить работу над ошибками по заметкам Гедеона.              Разговора не вышло, и теперь он шагал по улицам, прокручивая картинку в голове: свет фар, спокойное лицо Готье, его молчание… Это было обидно, но тут же в памяти всплыли его утренняя улыбка и то, как Готье помахал ему — этого хватило, чтобы ноги понесли его в сторону квартала особняков влиятельных чистокровок.              Дома в этом районе выглядели одинаково вылизанными до блеска. Заборы вокруг домов возвышались так, словно хранили за собой не людей, а музейные экспонаты. Все выглядело так, что любой другой полукровка смутился бы своей незначительности рядом со знаками такого богатства и величия, но Скэриэл двигался уверенно.              Его ничем уже нельзя было смутить, после того, как он изучил дом Готье вдоль и поперек — на личном опыте и через Лору, которая с удовольствием повелась на объяснение о том, что зная план дома, он будет приходить к ней чаще.              Лора ему порядком надоела, стоило придумать теперь, когда он перебрался в общежитие Академии, приемлемую причину разойтись с ней, чтобы она на эмоциях не выдала их маленькое сотрудничество Уильяму Хитклифу. Не хватало еще разрушить планы и его связь с Готье из-за такой глупости — женщины были умнее и мстительнее, чем Скэриэл привык думать, он пытался закрепить в себе эту мысль, чтобы никогда не недооценивать потенциальную опасность.              Он поправил лямку спортивной сумки на плече и шагнул в тень, ловко проходя в слепую зоны камеры привычным путем — там прутья забора были чуть шире обычного, и, хотя теперь ему приходилось задерживать дыхание, он все еще пролезал меж ними свободно, как и в юности.              Он остановился под нужным окном, посмотрел вверх. Свет горел, а значит, Готье был дома. У Гедеона в окне тоже было светло, и Скэриэл мысленно попросил удачу быть к нему милостивой, чтобы у Гедеона не возникло внезапное желание проветрить комнату или посмотреть на сумеречный Ромус.              Скэриэл нащупал руками выступ в стене, сделал короткий вдох, как перед прыжком, и полез наверх.              Второй этаж был ерундовым делом. После заброшенного катка в Запретных землях с обледенелыми карнизами и гнилыми лестницами проникновение в окно Готье казалось детской задачкой, особенно с учетом того, что за годы их дружбы он изучил на этой стене каждую трещину.              Окно поддалось быстро. Готье часто оставлял его приоткрытым, даже зимой однажды, когда Скэриэл пропал на пару недель, а после рискнул забраться к Готи ночью, он нашел того трясущимся от холода с приоткрытым окном, ужасно сердитого и, что грело душу, не менее ужасно соскучившегося.              Скэриэл перевалился через подоконник, сметая какие-то тетрадки со стола на пол, и мягко спрыгнул на ковер.              Интересно, где будет комната Готье в общежитии Академии, сможет ли Скэриэл так легко пробираться к нему? Его самого отселили так далеко, как только могли, рядом с ним жили какие-то конькобежцы и пара хоккеистов из третьего состава сборной, но ни одного фигуриста в своей части общежития он пока не видел.              Он представил лицо Гедеона, если бы тот застал его в комнате у Готье, и поежился — не хотелось умирать во цвете лет, когда впереди было столько планов. Не то чтобы Гедеон не заставал их здесь, но каждый раз эти столкновения заканчивались таким убийственным взглядом, что Скэриэл искренне недоумевал, как с таким отношением Гедеон вообще согласился заниматься его тренировками.              Или, может, на него надавили?              Мысли снова потянулись к тренировкам. Завтра его опять выгонят за бортик? Или Гедеон все-таки смилостивится и даст ему шанс?              Он поймал себя на том, что одобрение чертова Гедеона Хитклифа все же имеет для него некоторое значение, как бы ему ни хотелось это отрицать — он прекрасно видел и как тот катался сам, и то, как значительно поднял свой уровень Готье за прошлый год, когда Гедеон присоединился к тренерскому штабу сборной и начал заниматься с братом индивидуально.              Сможет ли Гедеон помочь ему стать лучше? Захочет ли? Или взял над ним контроль, чтобы наоборот удержать Скэриэла на втором-третьем-запасном месте, чтобы Готье блистал, как и положено чистокровному чемпиону — всегда первый, вечно идеальный, пока недостаточность полукровки оттеняет его успех?              Скэриэл усмехнулся. Чего он вообще ждет, откуда только взялись мысли, что кто-то мог бы захотеть ему помочь? Ему просто нужно взять от этих тренировок все, а к победе прийти уже самому.              Все просто: один сезон, один билет на Чемпионат. Разделить его на двоих никак не получится, и все же… именно сегодня, именно здесь, ему хотелось поверить, что хотя бы эта ночь — не про дележку и соперничество.              Готье сидел на кровати и держа раскрытую книгу одной рукой. Он посмотрел на Скэриэла без удивления, отложил книгу на тумбочку и потянулся.              — Ты что-то поздно сегодня, — сказал он мягко, — Я ждал, что ты едва ли не вслед за мной прибежишь, а не к моменту, когда я уже едва сплю.              — Это ты слишком рано лег, — ответил Скэриэл со смешком. — Стареешь. Я рассчитывал, что ты будешь на ужине с папочкой, когда я проберусь сюда.              На лице у Готье появилась виноватая улыбка. Он сдвинулся чуть, освобождая место, и хлопнул ладонью по покрывалу рядом с собой, приглашая сесть. Скэриэл тут же бесцеремонно развалился рядом, скинув кроссовки.              — Старею, — кивнул Готье, — Раз уж ты считаешь, что десять вечера — это уже «слишком рано». Спортивный режим, не слышал о таком?              — Готи, — простонал Скэриэл обреченно. — Я не подписывался на то, чтобы с наступлением сезона мой лучший друг превратился в зануду, лучше сразу убей!              — С этим, кажется, прекрасно справляется Гедеон, — съязвил Готье, и Скэриэл откатился от него по кровати, спрятал лицо в подушке.              На секунду его накрыло, когда в нос ударил запах шампуня Готье. Скэриэл прикрыл глаза, представляя, как мог вдохнуть бы его прямо с его волос, обнимая со спины — так, как тот ему вряд ли позволит в ближайшее время. После одного страстного поцелуя у Скэриэла дома у них ничего не было, и статус их отношений завис где-то между «лучшие друзья», «соперники» и «что-то неопределенное».              — Так что насчет ужина? — спросил Скэриэл, пытаясь отвлечься.              — Отец задержался на работе, позвонил и велел не ждать его, — тихо ответил Готье, придвигаясь чуть ближе, — Извини, если бы я знал, что так выйдет, я бы задержался с тобой поговорить.              Он устроился рядом, сонный и усталый, отобрал у Скэриэла подушку и лег на ее край, близко-близко, лицом к лицу с ним.              — Как утренняя тренировка? — спросил он тихо.              Скэриэл дернул плечом.              — Гедеон думает, что я катаюсь отвратительно. Он мне целый лист начеркал.              — Знакомо, — кивнул Готье. Он не жалел его, и за это Скэриэл любил его особенно. — Иногда он бывает ужасным душнилой, и чем ближе к старту, тем выше растет процент его раздражения. Помяни мое слово, к чемпионату Октавии он с тебя спустит три шкуры.              — Как с тебя в прошлом году? — насмешливо уточнил Скэриэл.              Готье вздохнул.              — Несмотря на то, что дома он меня пугает ужасно, на катке он напротив ограничивает меня. Тренер Прист сказал, что я должен прыгать все четверные, и Гедеон поссорился с ним, потому что считает, что я недостаточно к этому готов, — лицо его слегка скривилось то ли в разочаровании, то ли в несогласии.              — Тренер Прист — сукин сын, — резко ответил Скэриэл, — Уверен, он был бы не прочь, чтобы ты поломал себе ноги, и на Чемпионат мира отправился Котийяр. Он так на него смотрит, будто у них после льда дополнительная тренировка с наяриванием на чистоту крови.              — Ты уловил его суть, — Готье засмеялся тихо, — Он ненормальный, лучше не суйся к нему в лишний раз. Говорят, он кинул коньки в полукровку, который занимался заливкой льда, и попал ему лезвиями прямо в лицо.              Скэриэл нахмурился.              — Эта чистокровная спесь…              — Дело не в том, что он чистокровный. Он просто поехавший. Ни один другой тренер так себя не ведет.              — Посмотри на директора Брума, — Скэриэл закатил глаза, — Немногим лучше Приста.              Готье вздохнул снова.              — Он груб не только с полукровками. Ты же помнишь, как он обходится с Оливером?              — Такой себе из него тренер, конечно, — согласился Скэриэл, — Оливер очень красиво скользит, не понимаю, как с придирчивостью его отца он еще не попал хотя бы в запасной состав сборной.              — Если бы его отец разбирал его ошибки, а не просто орал… — Готье неосознанно подался ближе, и Скэриэл не отстранился, позволил ему.              — Гедеон тоже орет, но он-то хоть пытается изображать из себя адекватного. Мы опять сцепились, — сказал Скэриэл. — По поводу программы. Он пытается навязать мне другой стиль катания, и у меня от этого чувство, что я скольжу в коньках на два размера меньше.              — Он думает, что ты с твоими импровизациями не справишься с программой. Не доберешься до основных стартов.              Скэриэл усмехнулся.              — До каких стартов? Конкурса «Самый правильный мальчик»? У меня же «Libertango», а не «танцы для зануд».              — Просто слушай Гедеона. Он многому может тебя научить, — мягко пожурил его Готье, — Ты бесишься не потому что он меняет что-то в твоей программе или катании, а потому что он требует понравиться судьям. Я понимаю, что ты хочешь получить больше баллов, но иногда ты путаешь риск и глупую авантюру. Это разные вещи.              Скэриэл прищурился.              — О, спасибо, Мистер Стабильность. Удобно тебе говорить. У тебя в твоей «Tosca» сколько четверных, один? И все равно все медали будут у тебя.              — Если выполню все чисто, то у меня неплохие шансы, — не стал спорить Готье, — Но это не значит, что мне легко. И что меня все устраивает.              Скэриэл коротко фыркнул.              — Ну да, герой федерации. Компоненты, комплименты, аплодисменты — а в душе бунтарь. Так я и поверил.              — Спорт высоких достижений не про хотелки, — отрезал Готье. — У нас один сезон и одно место. Я про стабильность, ты про прыжки. Федерация меня любит, тебя ненавидит, но мы оба нужны им. Можешь чуть надавить, если почувствуешь, что они дали слабину — если тебя все же пошлют на турнир, никто не будет портить тебе программу. Федерация хочет побед.              Скэриэл посмотрел на него и отвел глаза. Раздражало то, насколько правильные вещи Готье говорил порой, и эти правильные вещи были костью в горле.              — Твоя стабильность — их алиби, — сказал он совсем тихо. — «Смотрите, наш идеальный чистокровный побеждает». А я — их запасной план, если с тобой что-то случится. Я даже думать не хочу, что будет со мной, если я облажаюсь на международном старте.              — Не облажаешься, если будешь слушать Гедеона. Он не враг твоих идей, он враг твоих ошибок, — серьезно сказал Готье.              — С каких пор ты заделался защитником старшего братца? — насмешливо спросил Скэриэл, и Готье смущенно вздохнул.              — Мы много лет почти не разговаривали, а потом… Ты же помнишь, каким он приехал с того Чемпионата. Я боялся показываться ему на глаза, думал — увидит меня в коньках и по льду материей размажет, но он вдруг стал со мной заниматься. И у меня стремительно начали улучшаться навыки, — он отвел глаза, — Вот бы он и вне катка был… Таким. Словно два разных человека.              Скэриэл обнял его на пару секунд, растрепал Готье волосы, и когда отстранился, увидел на его лице улыбку.              — Ты сегодня катался чисто, — сказал он, переводя тему.              — Сегодня — да, — Готье не стал скромничать. — Хороший день вышел. Многое нужно подправить к первому старту. Программа хорошая, но…              — Никаких но, — Скэриэл улыбнулся. — Все «но» тебе выскажет завтра Гедеон, уверен, он и для тебя приготовил листочек с парой ласковых…              Готье шутливо пихнул его в плечо, они оба рассмеялись тихо.              — Расскажи лучше, что с твоей программой? — отсмеявшись, спросил Готье.              — С короткой без изменений, а вот с произвольной… — Скэриэл вздохнул. — Не знаю, что мне одобрят к показательным. Я могу откатать и более сложный вариант, даже Гедеон согласился со мной, но заявку не одобрили, велели упростить половину технической части. Они словно боятся, что весь мир увидит, что полукровка тоже что-то может!              Готье покачал головой.              — Не начинай.              — Не начинаю, — зло фыркнул Скэриэл. — Они вообще следят за мировой ареной? Юдзуру Ханю выиграл две Олимпиады подряд, а он полукровка! Да и большая часть медалей расходится между полукровками и даже низшими!              — Это естественно, вас же больше.              Скэриэл посмотрел на Готье сердито.              — Вот именно, — ответил он, чуть повысив голос, — Если бы в Октавии к спорту был доступ у всех, чистокровки…              Он мысленно отвесил себе пощечину — не стоило так резко при Готи, если он не хотел поссориться — и исправил себя.              — …чистокровные бы занимали хорошо если половину мест в сборных. Это просто статистика.              Готье посмотрел на него долгим проницательным взглядом. Он словно хотел что-то сказать, но остановил себя, тронул лишь Скэриэла за плечо.              — Давай не будем спорить об этом сегодня. Хочешь доказать, что ты достойнее всех чистокровных — покажи это на льду. У тебя теперь есть такой шанс.              — У тебя все равно преимущество, — сказал Скэриэл, и в голосе не прозвучала зависть, только констатация факта. — Меня могут просто не выпустить на соревнования, навеки оставить в запасе. Потому не дают мне усложняться.              — Не оставь им выбора, — с лукавой улыбкой предложил Готье, — Попробуй попасть в тройку на Чемпионате Октавии и докажи, что они обязаны тебя поднять из запасных на официальный номер в сборной.              Скэриэл посмотрел на него с удивлением.              — Думаешь, тройка на Чемпионате Октавии — все, что мне светит? — спросил он елейным голосом.              Готье уставился на него, и в его собственных глазах разгорелся невиданный там Скэриэлом прежде азарт. Уголки его губ поползли вверх, и он ответил вопросом на вопрос:              — А что, ты думаешь, что сможешь взлететь повыше?              — Финал Гран-при, — Скэриэл подался к его лицу, положил ладонь на щеку, — Чемпионат Европы. Чемпионат мира.              Он мягко погладил скулу Готье большим пальцем, перечисляя, и Готье зажмурился, но не отстранился. Скэриэл счел это разрешением и приблизился еще, выдохнул ему прямо в губы:              — Олимпийские игры, Готи. Это моя цель.              Дыхание Готье участилось, потяжелело. Скэриэл мог — желал — прямо сейчас поцеловать его в приоткрытые губы, но не стал. Он отстранился, и Готье тут же распахнул глаза, глядя недоверчиво и разочарованно. Возможно, не стоило всегда идти на поводу своих и его желаний и тоже поиграть немного в недотрогу, чтобы тот понял, что это такое — невозможность получить столь желанный поцелуй.              Готье покраснел. Он отстранился столь стремительно, словно между ними произошло что-то стыдное, и спросил, не глядя на Скэриэла:              — Ты замерз?              — Наоборот, — Скэриэл скосил взгляд на его шею, покрытую мурашками, — Куда ты убежал? Ты же собирался спать.              — Я принесу тебе одеяло, — Готье вскочил, но Скэриэл поймал его за руку и потянул обратно.              Готье повалился на него, и они завозились, один — пытаясь вывернуться, второй — обнять. Скэриэл победил — обнял Готье со спины, ткнулся лбом ему в затылок, как и мечтал, а Готье замер.              — Я почти не спал прошлой ночью, — признался Скэриэл тихо, — Останусь у тебя, хорошо?              — Конечно, — так же тихо отозвался Готье, — Ты…              Он помедлил, но все же спросил:              — Ты хочешь поговорить еще или сразу хочешь лечь?              — Нам нужно поспать, — признал Скэриэл, как бы ему ни хотелось продлить их вечер, — Мне придется поставить себе будильник на шесть, чтобы раньше вас с Гедеоном сбежать в Академию, или он точно меня придушит, если узнает, что мы тут всю ночь обнимались.              Он ожидал ответной реакции: смешка, раздражения, сонного согласия — чего угодно, но Готье молчал. Спустя полминуты неловкой паузы он заговорил.              — Нас вызвали, — сказал он, и голос его прозвучал слишком серьезно. — Меня и Гедеона. В штаб Федерации с визитом на неделе. Назвали это «беседой».              Скэриэл отстранился слегка, насмешливо выдохнул:              — Может, хотят вручить тебе золотой конек за то, что ты самый чистокровный из чистокровных. Поклоны потренируешь?              Готье несильно пихнул его локтем по ребрам, и Скэриэл шутливо взвыл, изображая смертельное ранение.              — Когда? — спросил он после, понимая, что до самого дня «Х» будет думать об этой «беседе» все время.              — В среду. Днем.              — Про что «беседа»? — спросил Скэриэл, хотя понимал, что о темах таких разговоров не уведомляют заранее.              — Не уточнили, — Готье поерзал, устраиваясь удобнее. — Могу предположить. Что говорить на интервью — скажут обязательно. Просьба «пожалуйста, без резких формулировок» — тоже будет сто процентов. «Аккуратнее с темой равных возможностей, мистер Хитклиф» — скорее всего, но может будет другая формулировка. И да, про тебя тоже скажут, почти уверен.              Внутри у Скэриэла что-то неприятно сжалось. Он видел коридоры Федерации, слышал это липкое «прецедент», ловил на себе одинаково презрительные взгляды чистокровок. Это не было для него чем-то новым и удивительным.              — Все чистокровные одинаковы, — вырвалось у него раздраженное.              — Уверен?              Скэриэл замер, перевел дух. Этот разговор был начат слишком рано. Готье не был к такому еще готов, сколько бы ни распинался о равенстве и ни бунтовал с их дружбой против семьи.              — Прости, — Скэриэл добавил в голос побольше раскаяния, — Я просто переживаю об этом вашем визите. Что если они потребуют перевести меня к другому тренеру, а тот откажется от меня? Или запретят тебе ко мне приближаться? Или скажут тебе говорить эту вашу чистокровную чушь в интервью… Отвратительно.              — Если они предложат… — Готье выдержал паузу, но все же закончил мысль, — Точнее, если они думают, что мы должны держаться подальше от шума, от «спорных тем» — ты сам-то не сорвешься?              — Я не дурак. Ты меня знаешь: я умею молчать, — раздраженно ответил Скэриэл и добавил смешливо, — Иногда.              — «Иногда» — это по расписанию… — в голосе Готье Скэриэл уловил улыбку, — …раз в год?              — Два, — уточнил он, — По особым случаям.              — Мою просьбу можно считать особым случаем?              Скэриэл почувствовал, как расширяется его улыбка, и отогнал ее.              — Ну а если без шуток, — сказал он, — ты не знаешь, что они скажут. И я не знаю. Но я знаю, что у них есть любимые слова: «чистота крови», «престиж Октавии», и руководство под рукой на тему «Что делать с полукровкой, если его полюбит публика». Там все очень просто: «держать на поводке, по возможности — разделить с чистокровными, чтобы не произошло нежелательного сближения».              — Разделить не получится, — возразил Готье. — Гедеон не допустит.              — Наплевать твоему Гедеону на меня и на все медали для Октавии, если ему покажется, что Федерация может тебе навредить. Он сделает то, что они говорят, и ты это прекрасно знаешь. От вас обоих этого ждут. Подчинения.              Он почувствовал, как Готье напрягся в его руках, и уже приготовился к тираде, когда тот расслабился, словно из воздушного шарика разом выпустили весь воздух.              — Если они попросят меня держаться от тебя подальше на камерах, — сказал Готье, не маскируя больше суть красивыми словами, — Я выслушаю, кивну и сделаю так, как считаю правильным. Тебя это устроит?              — Меня устроит, если ты будешь делать так, как считаешь правильным, — ответил Скэриэл, — Пока твое «правильно» не означает «выбросить лучшего друга из своей жизни, словно он чумной». Только попробуй, я натравлю на тебя Джерома и попрошу его по пунктам зачитать все причины, по которым его раздражают чистокровные.              Они полежали еще рядом, уже без нужды что-то доказывать друг другу. Когда ночь уже вступила в свои права, он все-таки добавил то, что не мог удержать в себе:              — Если кто-то посмотрит на меня, как на проблему, не торопись вставать между нами. Встань рядом. Этого будет достаточно.              — Если кто-то начнет восхищаться мной как «идеальным чистокровным», ты встань рядом тоже. Будешь моим напоминанием о реальности.              — По рукам, — Скэриэл рассмеялся довольно.              Они перебрались под одеяло, и Готье прижался ближе, тепло от его тела пробивалось сквозь тонкую ткань футболки. Он затих.              — Ты спишь? — спросил Скэриэл через пару минут тихо, не надеясь на ответ.              — Пока нет, — пробормотал Готье, не открывая глаз. — Но, если честно, минуту дай — и все.              Он улыбнулся, но глаза так и не открыл, только устроился еще удобнее. Через несколько минут он вдруг шевельнулся и пробормотал:              — Если ты завтра опоздаешь, скажи, что это я виноват.              — Конечно, — ухмыльнулся Скэр. — Обязательно скажу, что я заложник золотого мальчика Федерации. Вот Гедеон обрадуется!              — Гедеон обрадуется, если ты вообще придешь, — пробормотал Готье и снова провалился в сон.              «Гедеон обрадуется».              Вот уж смех! Этот вечно недовольный тон, это суровое выражение лица, будто мир его разочаровал, и он теперь обязан разочаровывать всех остальных… Скэриэлу казалось, что Гедеон действительно смотрит на него не как на подопечного, а как на ошибку.              Он поправил одеяло на Готье осторожно, чтобы не разбудить и поймал себя на том, что улыбается.              Спящий Готье выглядел беззащитно: разгладилась тревожная морщинка на лбу, губы чуть разжались, дыхание стало глубоким и ровным. Скэриэл ощутил, как внутри что-то неприятно кольнуло — странная смесь злости и нежности.              Одеяло сползло набок, и Скэриэл снова поправил его. Рука на обнаженном плече Готье задержалась на секунду дольше, чем нужно.       Готи был его погибелью.       Если бы Запретные земли знали, что он умудрился влюбиться в чистокровку так глупо и так очаянно, его бы распнули бы прямо там, сделав из Принца Запретных земель проклятого предателя, недостойного ни их защиты, ни верности.       И все же… Скэриэл не мог отказать себе в удовольствии любить. Этого было так мало в его дерьмовой жизни, что сам факт того, что его ничтожное черное сердце смогло выжать из себя столь ошеломляющее светлое чувство, поражал.       Никто бы не поверил ему, но любовь к свободе делила его сердце в равных частях с этим странным чувством, которое у него вызывал Готье — Готи, его Готи, который был, пожалуй, самым лучшим из них всех. Был самым человечным и мягким, был тем, кто никогда бы не причинил ему столько боли, как все остальные.       Скэриэл знал о нем то, чего знать не желал и, вопреки собственным ожиданиям, каждое новое знание о Готи только распаляло интерес Скэриэла к нему.       Он хотел забрать себе все медали, которые Федерация мысленно уже повесила Готье на шею. Он хотел забрать себе власть в Октавии, чтобы изменить жизнь миллионов. Он хотел этого всего — и Готье. И не был согласен отказаться ни от чего из этого списка.