сломанный лёд

      Гедеон проснулся на рассвете, мгновенно окунаясь из глубин тревожного сна в привычную не менее тревожную бодрость. По старой привычке, выработанной за годы строгого распорядка, он не позволил себе лениво валяться в постели: утро требовало собранности.              Гедеон протянул руку к тумбочке и привычным жестом разблокировал экран телефона. Едва глаза привыкли к свету экрана, он смог увидеть целый список уведомлений — за время короткого сна их скопилось немало.              Внимание Гедеона сразу привлекло сообщение от Люмьера. Он открыл диалог, и на экране тут же отобразилась фотография.              Фотография была, мягко говоря, забавной: Оскар с важным видом смотрел в зеркало, лицо полностью скрыто пеной для бритья, только глубокие синие глаза выдавали в этой комичной маске того самого Оскара Вотермила — лучшего друга Гедеона и по совместительству его первую любовь. Люмьер снабдил его короткой подписью: «Он так тщательно бреется, будто ждет, что ты позовешь его на свидание».              Гедеон тихо фыркнул и покачал головой. Утро у этих двоих всегда начиналось с шуток и подколов, и даже сейчас, когда впереди у Гедеона был напряженный и ответственный день, он ощутил, как напряжение ночных кошмаров немного отступает, рассеивается перед этим нелепым образом на экране.              Вслед за фото тут же пришло голосовое сообщение. Гедеон нажал на кнопку воспроизведения, и из динамика раздался грохот вперемешку со смехом.              — Уолдин! — возмущенно кричал Оскар где-то на заднем плане, слышны были торопливые шаги и шуршание одежды. — Стой немедленно! Удали фотку!              Послышался веселый смешок Люмьера, резкий звук удара и потом уже приглушенное:              — Попался… — Голос Оскара зазвучал совсем близко, словно он схватил телефон, и запись внезапно оборвалась на самом интересном месте, оставив простор для воображения.              Гедеон застыл, не отрывая взгляда от телефона, и поймал себя на том, что непроизвольно улыбается. Наверное, со стороны это выглядело неожиданно: Гедеон почти разучился улыбаться открыто, но сейчас ничего не мог поделать с собой — слишком уж комичной была сцена, представшая в его воображении, хотя он был бы знатным лицемером, если бы отрицал, что сердце кольнула ревность — с момента возвращения Люмьера в Ромус, тот жил в одной комнате с Оскаром в общежитии Академии, и они, несмотря на множество ссор в первые месяцы, успели сблизиться, деля не только личное пространство, но и общую страсть к хоккею.              Гедеону эта варварская игра не нравилась никогда, но он с детства посещал все матчи Оскара, если те не пересекались с его собственными турнирами и тренировками, и втайне после каждого забитого Оскаром — а теперь и Люмьером — гола всеми силами держал себя в руках, чтобы не дать волю эмоциям. Им знать о том, что ему не наплевать на этот их хоккей, было совершенно не обязательно.              Позволил себе улыбаться он недолго. День предстоял нелегкий. Гедеон вздохнул и провел ладонью по лицу, стирая с губ отблеск улыбки, словно неуместную слабину, и отправился собираться. Требовалось выглядеть безупречно.              В прихожей он встретил Готье. Тот ждал его у двери, всем своим видом выражая раздражение необходимостью визита.              Гедеон прошел мимо него молча, но все же спохватился у самой двери. Он порой по привычке игнорировал его, чего делать теперь не стоило, если он не хотел окончательно его оттолкнуть. Порой Гедеон уже не понимал, как себя вести с братом — только больше не был ребенком, подростковый возраст постепенно отступал тоже, но в глазах Гедеона он продолжал быть его младшеньким — маленьким и бесценным, несильно отличаясь от того крошки, которого он таскал на руках, еще сам будучи ребенком, разве что теперь они могли поговорить осмысленно, чего Гедеон большую часть времени избегал.              — Доброе утро, — произнес он, и Готье вдруг улыбнулся ему. За прошлый год они сблизились немного, особенно после того, как Люмьер выдал Готье ту-самую-тайну. Гедеон ревностно охранял брата, наполнял его дни тренировками, занятиями по хореографии, а отец — о, как был Гедеон ему благодарен! — потребовал, чтобы Готье ко всему прочему не забрасывал учебу и окончил вместе со всеми лицей.              После завоеванной в прошлом году бронзы Чемпионата мира, Готье во время долгого перелета домой спросил у Гедеона вдруг тихо:              — Как думаешь, мама была бы рада?              Гедеон вытащил один наушник, посмотрел на него вопросительно.              — Что за глупый вопрос? Она ходила на каждый твой турнир с самого детства. Конечно, она была бы рада. Она бы тобой очень гордилась, как и отец сейчас, — ответил он, а потом мягче добавил, — Ты исполнил ее мечту.              — Она мечтала о золоте. И для тебя, — с небольшим оттенком ревности поправил Готье, но Гедеон покачал головой.              — Пьедестала для тебя она хотела не меньше, — тепло сказал он, — Она тебя очень любила.              Готье помолчал, косясь на сидящего по соседству пожилого японца. Тот, казалось, спал. Тогда Готье приблизился к Гедеону и шепотом спросил:              — Как она бы отнеслась к тому, что я теперь знаю правду, как думаешь?              Самолет, полный чужих людей, был точно не местом для подобных бесед, но им так редко удавалось открыто поговорить, что Гедеон не мог лишить себя шанса.              — Она никогда не хотела для тебя той жизни. И отец. И я, — шепотом отрезал он, — Да, это обидно и горько, что так произошло с императорской семьей, но…              На секунду он умолк, но все же закончил:              — …мы все выбрали жить дальше. Не обязательно делать шаги назад, чтобы прийти к лучшему будущему. Иногда нужно просто идти вперед. Понимаешь, Готье?              Тот кивнул, и больше они эту тему не поднимали, только Люмьер после их возвращения едва ли не до середины лета ходил мрачный и каждый раз пытался узнать у Гедеона, что же тот такого наговорил принцу, что тот теперь старательно Люмьера избегал, ссылаясь то на тренировки, то на очень срочные личные дела.              Помог ли тот разговор Готье что-то понять, или он сам по себе был не готов к большему, Гедеон не знал, но сложившимся обстоятельствам был очень доволен.              Гедеон велел водителю не приезжать сегодня — предпочел сесть за руль сам. Так было спокойнее: когда мысли заняты дорогой, в голове меньше шума.              — Волнуешься? — спросил он, нарушая молчание, когда Готье сел рядом. Гедеон хорошо помнил свои собственные поездки в Федерацию в юности, тогда каждое появление перед спортивными чиновниками казалось экзаменом.              Готье сдержанно пожал плечами:              — Немного. Ненавижу эти формальности.              Гедеон понимающе кивнул и сосредоточился на дороге, в уме невольно все же прокручивая предстоящий им разговор.              Спустя некоторое время машина плавно остановился на парковке перед величественным зданием Федерации фигурного катания Октавии. Гедеон первым выбрался наружу. Холодок утреннего воздуха сразу обдал лицо, отрезвляя.              Готье вышел следом и на мгновение задержался, вскинув голову: фасад здания возвышался перед ними строгими архитектурными линиями. Высокие мраморные колонны у главного входа тянулись к небу, словно поддерживая тяжелое осеннее небо над городом.              Широкая лестница из светлого камня вела к стеклянным дверям. У входа дежурили двое сотрудников службы безопасности. Увидев Гедеона и Готье, они почтительно кивнули: вид известных фигуристов был им, конечно, знаком. Один из охранников даже учтиво потянул на себя тяжелую створку двери, пропуская братьев внутрь. Гедеон кивнул в ответ, благодаря его жестом.              Он почувствовал, как Готье рядом невольно выпрямился еще сильнее, входя внутрь здания Федерации. Для семнадцатилетнего юноши это место до сих пор было священным храмом спорта. Да и сам Гедеон помнил, как много лет назад, будучи подростком, впервые переступил порог этих дверей — тогда сердце едва не выпрыгивало из груди от волнения.              Высокий потолок, обвитый лепниной, и широкие коридоры навевали ощущение холодной помпезности. На стенах вестибюля висели портреты чемпионов прошлых лет в тяжелых золоченых рамах; бесстрастные лица знаменитых фигуристов словно наблюдали за каждым, кто проходил мимо.              Гедеон бывал здесь не раз, но всегда ощущал, как в стенах этого здания воздух будто давит на плечи. Здесь, под пристальными взглядами чемпионов, нельзя было позволить себе ни тени слабости.              Он боковым зрением заметил, как Готье тоже украдкой рассматривает портреты. В глазах брата читалось искреннее восхищение, перемешанное с трепетом. Еще бы: многие из этих людей были его кумирами с детства. Когда-то Готье мечтал попасть на эти стены, стать частью истории успеха, а Гедеон… Гедеон тоже когда-то лелеял подобную мечту — увидеть свой портрет в этом ряду, но та мечта теперь лежала на дне его сердца осколком льда, холодным и мертвым.              Готье шагал рядом, выпрямив спину и держа голову высоко. В тишине коридора звук их шагов разносился гулко, будто напоминая о важности момента.              Гедеон перевел на брата внимательный взгляд: он знал, что Готье старается не показывать волнения, играет отведенную ему роль уверенного лидера сборной. В строгом темно-синем костюме он казался слишком взрослым для своих семнадцати лет. Волосы аккуратно уложены, на лацкане пиджака поблескивал крохотный значок с эмблемой Федерации фигурного катания Октавии. Он явно постарался выглядеть сегодня безупречно, но внимательный человек заметил бы усталые тени под его глазами и едва уловимую напряженность в сжатой линии рта.              В просторном зале заседаний их уже ожидали несколько человек в строгих костюмах.              За массивным овальным столом сидели представители Федерации — трое мужчин и одна женщина средних лет. В центре, склонив голову, рассматривал какие-то бумаги, сам председатель Федерации. При появлении Гедеона и Готье он поднял взгляд и жестом пригласил их присесть в кресла на противоположной стороне стола.              Готье опустился в кресло, покосился на Гедеона. Тот едва заметно ободряюще кивнул ему. Готье не стоило ни о чем переживать — если со Скэриэлом и могли возникнуть трудности, Готье они не коснутся. Гедеон не позволит.              — Доброе утро, — начал председатель ровным голосом. — Готье, рад видеть тебя. Как идет подготовка к сезону?              — Доброе утро, сэр, — Готье вежливо склонил голову. — Тренировки идут по плану, набираю форму, надеюсь не разочаровать вас на открытых прокатах и стартах.              — Прекрасно, — кивнул председатель и перелистнул лежавший перед ним листок. — Прошлый сезон был непростым, но ты справился. Бронзовая медаль чемпионата мира — достойный результат. Теперь, правда, задачи еще серьезнее. Знаешь ведь, что на следующий чемпионат мира от Октавии едет лишь один одиночник. Вся надежда на тебя.              Гедеон подумал, что в Федерации все были горазды лить мед в уши, называя спортсменов надеждами и «теми самыми», но после провала обрушивали на них волну критики за закрытыми дверями, а после — равнодушия к их судьбе.              Готье слегка выпрямился в кресле и твердо ответил:              — Я осознаю ответственность. Сделаю все, чтобы оправдать доверие Федерации.              Гедеон заметил, как брат машинально сжал руки под столом.              — Мы уверены, что так и будет, — вступила в разговор чиновница, аккуратно складывая свои бумаги в стопку. — Ваше катание, Готье, всегда отличается безупречной техникой и благородным стилем. Но не будем забывать, что образ чемпиона складывается не только на льду, но и за его пределами.              — Разумеется, мэм, — Готье улыбнулся одними уголками губ. — Я стараюсь вести себя достойно в любой ситуации.              Женщина одобрительно кивнула.              — Это похвально. В таком случае, позвольте задать прямой вопрос… — она сделала вид, будто подбирает слова, хотя интонация оставалась ледяной. — В последнее время пресса много пишет о вашем… приятеле. Вы, должно быть, понимаете, о ком идет речь.              На долю секунды Готье застыл, но тут же спокойно ответил:              — Если речь о Скэриэле Лоу, то он мой товарищ по команде. Мы тренируемся вместе.              Женщина одарила Готье холодной улыбкой:              — Товарищ по команде — это прекрасно. Поддержка коллег-спортсменов важна, но вы ведь понимаете, что необходимо соблюдать дистанцию. Дружба дружбой, а репутация — превыше всего.              — Конечно, — Готье кивнул непринужденно. — Наши отношения сугубо профессиональные. Я сосредоточен на подготовке к стартам и лишнего внимания к себе не привлекаю.              Гедеон невольно опустил взгляд: ответы брата звучали отточено и правильно, словно были отрепетированы заранее. Впрочем, зная Готье, наверняка он тысячу раз проиграл всевозможные реплики чиновников в голове и на каждую подобрал оптимальный ответ, в этом он был натаскан благодаря общению с отцом. Искренности здесь не было места — и оба брата понимали, что иначе нельзя, приходится играть по правилам Федерации и Совета.              — Именно этого мы и хотим, — тихо произнес седой чиновник. — Вам еще предстоит множество интервью, появлений перед камерами. В такой обстановке важно уметь держать себя в руках. Никаких вольностей, никакой фамильярности с… новыми сокомандниками. Вы меня понимаете?              — Да, сэр, — отчеканил Готье, сохраняя безупречно уважительный тон. — Я всегда помню о том, что представляю Федерацию и нашу страну.              — Если пиар-агент сборной решит разыграть карту дружбы… — женщина улыбнулась по-змеиному, — Это легко будет осуществить. Очень кстати, что мистер Котийяр восстановился к сезону. Образ такой дружбы, крепкой даже на фоне соперничества, только покажет единство чистокровных спортсменов в эти непростые для нас времена.              Гедеону показалось, что у Готье что-то свело в лице, так сильно он застыл, давя из себя улыбку, не находя в ответ на такое предложение сил даже кивнуть. В конце концов, он заставил себя склонить голову в едва заметном кивке, и это чиновников, судя по всему, удовлетворило.              — Отлично, — подвел черту председатель, накрывая ладонью лежащие перед ним документы. — Вижу, ты все усвоил верно. Продолжай в том же духе. Мы рассчитываем на тебя, Готье. Принеси нам квоты на Олимпиаду, это будет блистательно, я уверен!              Последние слова отдались в тишине, заставив Гедеона невольно напрячься. Ему показалось, будто воздух в душном кабинете вдруг закончился.              Воспоминание вспыхнуло в сознании ярко и неумолимо.              …два года назад на арене чемпионата мира тысячи зрителей заполняли трибуны, ослепительно белый лед искрился под ногами, и сердце Гедеона готово было вырваться из груди от накала происходящего.              Гедеон стоял у бортика, пристально глядя на лед. Тогда он мечтал лишь об одном — посвятить победу памяти матери. Он представлял, как его мама, будучи жива, улыбалась бы счастливо его успеху. Ради этого Гедеон был готов на все.              Когда прозвучало его имя, Гедеон выехал на середину катка под аккомпанемент рева трибун, представая им в провокационном образе: белая летящая рубашка, сшитая так, чтобы не мешать вращениям, переливалась блеском декоративных элементов на кружеве, а на груди и спине сияла вышивка багряным бисером — кульминацией программы должен был быть «выстрел навылет», а после — отчаянная дорожка шагов и «смерть». Он встал в начальную позу и поднял руку к небу, устремил туда же взор и замер, ожидая начала музыки — внешне он был сосредоточенным и собранным, но внутри все дрожало от смеси страха и восторга.              Это был главный старт в его жизни, тот самый шанс, ради которого он трудился с детства, пропуская обычные радости юности. За спиной в том сезоне уже было золото Чемпионата Европы и серебро Финала Гран-при, Федерация возлагала на него большие надежды, а азиатская пресса, любящая давать чемпионам красивые прозвища, называла его «октавийским ангелом». Гедеон был на пике своей карьеры, и обязан был откатать программу без единой ошибки, чтобы завоевать золото.              По результатам короткой программы он был вторым из-за помарки на каскаде, но с первым местом их разделяла лишь пара баллов — не так критично, можно было нагнать в произвольной, если чисто выполнить весь контент.              Он должен был прыгнуть четверной аксель. То, что он готовил весь сезон, его секретное оружие, о котором пока не знал никто, в заявке значился базовый тройной — еще никто в мире не прыгал четверной аксель успешно на международных соревнованиях, и это должен был стать его триумф — первый аксель-квад, мировой рекорд за произвольную и золото чемпионата мира.              Его мечта. Его цель, которой он посвятил себя после ухода мамы из жизни без остатка.              Он начал свой прокат уверенно. Стоило заиграть первым аккордам музыки, тело будто включило режим автопилота — за годы тренировок все движения были отточены до автоматизма, программа за сезон была выкатана до идеала.              Первые два каскада дались легко, зал аплодировал каждому приземлению. Четверной сальхов — чисто, без единой помарки на выезде. Затем сразу сложный каскад — снова чисто. Гедеон приземлил его четко, и трибуны благодарно загудели от восторга. Выступление набирало обороты, музыка несла его вперед.              И тогда Гедеон, окрыленный успешным выполнением элементов, решился: в голове молнией пронеслось безумное решение прыгнуть все же четверной аксель. Этого элемента не было в заявленной программе, тренеры не знали о его намерении, но вдруг показалось — ради золота стоит рискнуть всем. Ради мечты стоит. Ради мамы.              Ведь если получится, он войдет в историю, а если не попробует, всю жизнь будет жалеть.              Он сделал глубокий вдох, завершая дорожку шагов, мгновенно оценил возможности и принял решение окончательно.              Он разогнался, вошел в заход на прыжок, оттолкнулся… Гедеон почувствовал, как весь мир будто замер в ожидании вместе с ним. Раз, два, три, четыре оборота… И мир перевернулся.              Ошибка в долю секунды перечеркнула все. Он не рассчитал заход или чуть поторопился — невозможно было сказать наверняка, хоть он и пересмотрел впоследствии запись своего падения тысячи раз, наказывая себя за ошибку.              Он докрутил прыжок, но в последний момент его тело сорвалось с нужной оси, и четверной аксель превратился в неуправляемое падение. Гедеон рухнул на лед с высоты. Гул трибун слился с оглушительным хрустом — то ли треснула толща льда, то ли кости, пронзенные чудовищной нагрузкой от удара. Резкая, нестерпимая боль вспыхнула сразу в двух местах — в бедре и колене левой ноги, накатила черной удушающей волной.              Гедеон не сразу понял, что сорвался в крик — собственный голос потонул в ропоте тысяч зрителей. Где-то вдали громко заплакал ребенок — возможно, кто-то из юных поклонников не смог сдержать эмоций, видя его падение. А Гедеон замер вдруг, лежа на боку посреди ледового поля и цепляясь перчатками за обманчиво гладкую поверхность льда, упрямо пытаясь встать. Он обязан был закончить прокат, это падение — жалкое и нелепое — не должно было лишить его всего, даже без одного прыжка он все еще мог попытаться удержаться в тройке и хотя бы не опозорить Октавию на мировой арене так сильно, а если завершающий турнир прокат соперника тоже сорвется, у Гедеона был шанс даже побороться за главную медаль…              Из горла рвался отчаянный стон — боль и ужас от крушения мечты искали выход. Он пытался подняться, желая продолжить, но тело не подчинялось. Стоило чуть пошевелиться, как нога взорвалась такой болью, что мир перед глазами побелел. Ледяной купол арены, яркие огни — все завертелось, поплыло, и в тот момент Гедеон отчетливо осознал — у него не будет медали. Ни золотой, ни вообще какой-либо. У него даже места не будет, потому что закончить прокат он попросту не сможет.              По льду к нему уже бежали люди — медики, тренер сборной. Сквозь пульсирующий гул в ушах Гедеон вдруг различил знакомый голос отца:              — Гедеон, не двигайся! Сейчас, тише…              Отец подоспел к нему одним из первых. Он попытался поддержать его за плечо, но Гедеон в ответ лишь зажмурился от боли и прошипел сквозь зубы:              — Не трогайте меня! Я должен… Должен…              Захлебываясь от боли и отчаяния, он ударил ладонью по льду, чувствуя под пальцами холодную крошку.              Получилось громче, чем он думал — сорвавшийся голос отозвался эхом под сводами арены. Отец порывисто отдернул руки, глядя на него, как Гедеону тогда показалось, с разочарованием.              Он должен был увидеть его триумф, ради Чемпионата даже отменил все свои дела в банке и пропустил важнейшее заседание своей партии, выбрал едва ли не впервые быть рядом с ним, а получил от сына… это.              Отец замер, не зная, как помочь, а через секунду его оттеснили специалисты: врачи ледовой арены аккуратно касались Гедеона осторожно, опасаясь травмы позвоночника. Кто-то уже держал в руках носилки. Гедеон терпел боль до последнего, и последнее, что почувствовал прежде чем потерять сознание, горячие горькие слезы презрения к себе, стекающие по вискам.              Дальнейшие месяцы вспоминались обрывками, словно тусклые кадры из чужой жизни. Белый потолок больничной палаты, запах спирта и лекарств, бесконечные заверения врачей, что после восстановления он вернется к тренировкам. Поначалу Гедеон часто просыпался среди ночи в холодном поту — сердце колотилось, ему казалось, что он все еще падает на тот лед, а вокруг неистовствует разочарованная толпа.              Его левая нога от бедра до стопы была заключена в тяжелый гипс. Оказалось, при падении он получил сложнейший перелом бедренной кости и разрыв крестообразной связки колена. Хирурги сделали все, что могли: скрепили раздробленную кость спицами, сшили разорванные ткани. Потом были долгие недели полного покоя — он лежал, уставившись в потолок, беспомощный и опустошенный. Время тянулось мучительно медленно, каждый день казался потерянным впустую.              Физическая боль понемногу стихала, но вместо нее внутри росло чувство, куда более страшное — пустота. Стоило закрыть глаза, Гедеон вновь и вновь видел тот роковой прыжок. Снова слышал хруст и крик, ощущал стыд и отчаяние. Ночью он боялся снова увидеть во сне несбывшуюся победу, а днем боялся открыть социальные сети или новости.              Казалось, весь мир теперь обсуждает только его падение. Наверное, это было преувеличением, но раненое самолюбие рисовало неумолимые картины: болельщики разочарованы, соперники злорадствуют, Федерация ярится, что он не оправдал выданных авансов. Он не мог заставить себя читать ни статей, ни комментариев — слишком страшно было вообразить, какие слова там написаны.              Гедеон отстранился ото всех. Он не хотел видеть жалость в глазах брата и сестры, не выносил молчаливое участие отца. Ему казалось, что он подвел всех, кто в него верил. От него ждали триумфа, а получили провал. Он сам себя ругал в тихие минуты отчаяния последними словами, и не мог себе простить этого поражения.              Прошло несколько месяцев после операции. Благодаря усилиям врачей и упорной реабилитации Гедеон понемногу учился ходить заново. Сначала он передвигался на костылях, затем с тростью, занимался гимнастикой, упорно тренируя каждую мышцу. Его молодое тело поддавалось восстановлению, но прежняя уверенность исчезла, а любые попытки приземлить прыжок или войти во вращение заканчивались нестерпимой болью, и в итоге главный врач сборной наорал на него, грозясь выдать предписание о запрете его допуска на лед, если Гедеон не перестанет тревожить не успевшую восстановиться ногу. Гедеон не послушал, и связка в колене снова надорвалась. О дальнейших тренировках в ближайшее время не могло идти и речь.       Вернувшись домой после очередного визита в больницу, где слова «через год вы сможете вернуться к тренировочному процессу» превратились теперь в осторожное «сроки вашего восстановления пока не определены, но мы сделаем все возможное», он разгромил всю свою комнату, а после продолжительной истерики собрал все свои медали и дипломы, вынес их на задний двор и сжег. Он не заслуживал ни одной из них, самоуверенный идиот.       За этой сценой его застал отец, попытался поговорить с ним, но Гедеон трусливо сбежал к себе в комнату, заперся и позволил войти только Оскару, который приехал к нему как только услышал в трубке сдавленные рыдания. Он вошел к нему, обнял так крепко, что у Гедеона хрустнули ребра, и не отпускал его из этого медвежьего объятия весь вечер и всю ночь, до утра отвлекая его разговорами. Ему свою слабость показать было не так страшно, и Оскар оправдал доверие, никогда больше не напоминая ему о той ночи.              И вот, однажды Гедеона вызвали в Федерацию.              Гедеон помнил тот день до мелочей: хмурое осеннее небо над городом, прямо как сегодня; и свои дрожащие пальцы, сжимавшие рукоять трости, пока он входил в знакомый зал заседаний.              Он явился по первому требованию — куда бы он делся? Он вошел и поймал на себе взгляды нескольких чиновников. Те самые люди, что когда-то поздравляли его с победами, смотрели на него с жалостью и разочарованием.              Гедеон тогда чувствовал себя разбитым и постаревшим лет на десять. Боль еще донимала его, хотя он старался не показывать этого. Он присел на предложенный стул, опираясь на трость, и вымученно улыбнулся, отвечая на приветствия. Чиновники говорили о перспективах восстановления, указывали на успешные случаи возвращения спортсменов после травм. Его призывали набраться терпения и верить в себя. Кто-то из них даже похлопывал его по плечу в попытке неискреннего ободрения.              — Мы рассчитываем на вас, Гедеон. В следующем сезоне или… через сезон сборная вновь будет ждать вашего возвращения, — сказал тогда председатель Федерации. — А пока вы можете поработать в качестве помощника тренера или поступить в колледж…              Гедеон слышал эти слова, кивал, опустив глаза на свои руки, сжимающие трость. Горький ком подступал к горлу. Он понимал: они все ждут от него обещания вернуться и снова побеждать, но в груди вместо боевого духа зияла пустота. Он чувствовал жгучий стыд — и за то, что подвел их, и за то, что не находил в себе смелости прямо сейчас сказать правду.              Правду о том, что прежнего Гедеона Хитклифа, четырехкратного чемпиона Октавии, чемпиона Европы, больше нет.              Гедеон вздрогнул, выныривая из плена тяжких воспоминаний, и поднял глаза. Готье как раз поднимался со своего места — по-видимому, разговор для него подошел к концу.              — Спасибо, Готье, на этом все. Ты свободен, — произнес тем временем председатель, сдержанно кивнув ему. — И передай отцу наши лучшие пожелания, надеюсь он почтит нас своим присутствием на Чемпионате Октавии.              — Обязательно, сэр, — отозвался Готье, сохраняя безупречно вежливый тон, и направился к выходу. На пороге Готье обернулся и бросил взгляд на Гедеона — короткий, встревоженный.              Гедеон едва заметно кивнул: мол, все хорошо. Конечно, это было далеко не так, но Готье не должен был сейчас беспокоиться. Тот слегка нахмурился, но ничем больше не выдал тревоги. Дверь мягко закрылась за ним.              В зале воцарилась напряженная тишина. Четверо чиновников переглянулись между собой, точно решая, как строить разговор дальше.              Теперь, когда Готье покинул помещение, официальный пафос как будто немного спал, уступая место более жесткой, кулуарной манере беседы.              Председатель немного подался вперед и впервые за все время прямо обратил внимание на Гедеона. Его бесцветные глаза буравили его внимательно, но выражение лица по-прежнему оставалось непроницаемым.              — Теперь поговорим о Скэриэле Лоу, — негромко произнес он.              Гедеон встретил колючий взгляд председателя молча. По прошествии времени они смирились будто, что от прежнего чемпиона осталось только воспоминание, и больше не пытались ни спросить о его восстановлении, ни предложить что-то.              — Вы знаете, ситуацию с этим… спортсменом мы держим на особом контроле, — продолжал тем временем тот. — Федерация, безусловно, предоставит ему возможность проявить себя. В конце концов, талант нельзя зарывать в землю, верно?              Он сделал паузу, однако Гедеон молчал, понимая, что вопрос был риторическим.              — Мы приняли решение заявить Лоу на международный турнир серии «Челленджер», — сказал председатель. — Сейчас рассматриваем «Небельхорн Трофи» в Оберстдорфе.              Гедеон сдержанно кивнул, отмечая про себя: всего две недели до этого старта.              «Небельхорн Трофи» — турнир не самый крупный, но достаточно престижный, чтобы там присутствовали сильные соперники и международные судьи. Видимо, Федерация посчитала его подходящим испытанием для новичка.              — Старт не из самых крупных, но это шанс получить начальный рейтинг, — продолжал председатель, внимательно следя за реакцией Гедеона, — То, что нужно для проверки возможностей вашего подопечного. Вы, Гедеон, поедете как тренер, разумеется, раз уж так активно участвуете в его жизни…              — Понимаю, — коротко подтвердил Гедеон.              Он по-прежнему старался держаться бесстрастно, хотя сердце болезненно кольнуло: когда-то эти люди таким же тоном обсуждали его собственные международные перспективы, отправляли на турниры. Теперь же он для них не больше, чем сопровождающее лицо при другом спортсмене.              — Хотим сразу обозначить условия, — внезапно подал голос до сих пор молчавший чиновник. Гедеон перевел на него взгляд: выражение лица мужчины было суровым, будто он отчитывал провинившегося ученика. — Лоу, конечно, парень талантливый, глупо будет это отрицать. Но его статус полукровки… сами понимаете. Наша задача — избежать любых неожиданностей с его стороны на международной арене. Никаких инцидентов не должно быть допущено.              — Абсолютно, — кивнул председатель, поддерживая коллегу. — Программа для него уже утверждена техническим комитетом Федерации. Ни одного элемента сверх плана — ни попыток добавить сложность, ни самовольной замены прыжков. Если он вздумает вытворить что-нибудь эдакое, чего не должен — вы обязаны это пресечь.              Гедеон сжал челюсти, но промолчал.              Горькая ирония ситуации не ускользнула от него: еще недавно именно он был тем упрямцем, что без спросу пошел на четверной аксель и поплатился за это карьерой. А теперь ему поручают держать в узде другого смельчака — но теперь уже из страха, что он сможет показать всей Октавии, чего могут достичь полукровки.              — И еще, — добавила чиновница. — Никаких выходок перед прессой. Вы же знаете, он необузданный и невоспитанный дикарь из Запретных земель, может сболтнуть лишнее или повести себя… вызывающе. Нам это совершенно ни к чему. Поэтому пресс-служба подготовит для него официальный текст — ответы на предполагаемые вопросы журналистов. В ближайшие дни мы пришлем его вам. Ваша задача — добиться, чтобы Лоу выучил его и воспроизвел дословно, если ему придется говорить с прессой. Ни шагу в сторону, ни единой лишней фразы.              — Я вас понял, — отозвался Гедеон ровным тоном. Его голос прозвучал бесцветно, и только сам Гедеон знал, какой ледяной яростью тлеет сейчас внутри.              Председатель удовлетворенно кивнул, давая понять, что разговор окончен.              Гедеон поднялся из-за стола и твердым шагом направился к выходу из зала заседаний, не проронив больше ни слова. Он быстро пересек порог зала и оказался вновь в коридоре Федерации, чувствуя, как сердце гулко стучит то ли от злости, то ли от пережитых воспоминаний. Ему нужно было поскорее на свежий воздух.              Однако, стоило ему пройти несколько шагов вдоль колоннады у выхода, как из-за ближайшей колонны вдруг вышла фигура. Гедеон едва успел остановиться, чтобы не столкнуться с ней.              — Мистер Хитклиф, — раздался вкрадчивый голос.              Перед ним, лучезарно улыбаясь, стоял Команданте Франк Лафар собственной персоной. Строгий темный китель и хищный прищур глаз — все в облике этого человека кричало о власти и опасности, скрытой под маской любезности.              Гедеон внутренне напрягся, но, разумеется, не подал вида. Он остановился и вежливо кивнул:              — Команданте Лафар.              — Рад видеть тебя, Гедеон, — произнес Лафар мягко, чуть разведя руками, словно встретил старого приятеля, и переходя на неформальный тон. — Отлично выглядишь.              Он скользнул оценивающим взглядом по фигуре Гедеона, останавливаясь ненадолго на его ноге, потом снова встретился с ним глазами. Тот промолчал в ответ на сомнительный комплимент, не желая даже изображать приветливость перед Лафаром.              — Слышал, Федерация дает шанс этому… Как его там, Лоу? — словно между прочим продолжил Лафар, сохраняя на лице улыбку. — Первый выезд за границу — большое событие, нечего сказать, особенно для чернокровки, уж прости за некую грубость, но ведь иначе и не скажешь, верно? Решили отправить его в Оберстдорф? Что ж, интересный выбор… Знаешь, там любят таких, как он.              Гедеон промолчал, не опуская, однако, взгляда. Внутри у него все загорелось снова от слов Лафара.              «Таких, как он» — прозвучало как клеймо, напоминание о низком статусе Скэриэла. Лафар явно наслаждался ситуацией.              — Да, там им не понять… наших порядков, я имею в виду, — Лафар изобразил легкую усмешку, словно извинялся за недалекий иностранный народ. — Им подавай сенсацию: бедный мальчик из гетто, внезапно оказавшийся талантливее прочих. Трагедия и триумф — такие истории они обожают. Как думаешь, какая-нибудь европейская газета не захочет ли сделать из него звезду? Очень даже может быть.              Лафар говорил откровенные вещи, которые не решились озвучить даже на заседании, но в этом и состоял его метод — он всегда шел чуть дальше остальных, не боясь испачкать руки грязью.              — Но ты же понимаешь: у нас все иначе, — голос Лафара вдруг приобрел более жесткие интонации. — Подобным людям не место на вершине. Их роль — вспомогательная. Я не сомневаюсь, что ты справишься с тем, чтобы держать его на отведенном ему месте, Гедеон. Ты отвечаешь за этого мальчишку. И если он забудет свое место…              Он сделал полшага ближе. Теперь его слова предназначались только Гедеону, и слышать их мог лишь он:              — …то пострадает не только он один.              Эта фраза четко дала понять: если Скэриэл доставит проблемы, под удар попадет и тот, кто за него отвечает. А может, и не только он. Перед мысленным взором Гедеона мгновенно возникло встревоженное лицо Готье. Брат, которого Федерация ценит, как надежду страны… Неужели и ему могут навредить? Или отцу, которого Совет давно мечтает оставить за бортом?              Из всех методов воздействия Лафара этот был самым мерзким — угроза близким. Пальцы Гедеона непроизвольно сжались в кулаки. На краткий миг перед его глазами промелькнула сладкая картина: один быстрый толчок материей — и самодовольная физиономия Команданте искажается от боли, а сам он летит в стену позади него. Ну же, всего один толчок…              Гедеон даже бровью не повел. Он слишком хорошо понимал: это именно того и добивается Лафар — вывести его из себя, заставить ошибиться.              — Я понял вас, — тихо, чеканя каждое слово, ответил Гедеон.              Они стояли так близко, что Гедеон чувствовал запах его дорогого одеколона. Команданте несколько долгих секунд разглядывал лицо Гедеона, будто выискивая хоть тень неповиновения, но Гедеон был спокоен и неподвижен.              Наконец Лафар вновь изобразил улыбку — на этот раз она была еще более фальшивой, от нее веяло холодом.              — Прекрасно, — проговорил он мягко, вновь возвращаясь к формальному тону. — Я рад, что мы понимаем друг друга. Мы ведь оба хотим как лучше, верно? Удачи вам в Оберстдорфе, мистер Хитклиф.              С этими словами Команданте развернулся и зашагал прочь.              Приведя дыхание в порядок, Гедеон поднял голову и огляделся. В другой части холла, у широкого окна, виднелся знакомый силуэт — Готье. Похоже, брат все это время ждал его там, делая вид, будто рассматривает стенд с фотографиями на стене.              Готье подошел, заметив его взгляд.              — Все в порядке? — спросил он осторожно, в голосе его слышалась тревога. Видимо, ожидание затянулось, и фантазия успела нарисовать Готье немало неприятных картин.              — В порядке, — отрезал Гедеон, направляясь к выходу. Готье поспешил за ним, нахмурившись: короткий ответ его явно не убедил.              Они вышли из здания Федерации, и Гедеон глубоко вдохнул, наполняя легкие прохладой — только теперь он ощутил, насколько был напряжен внутри. Готье поравнялся с ним, на лице его читалась нерешительность.              — О чем вы говорили? — предпринял он новую попытку узнать больше.              Что Гедеон мог ему сказать? Что эти с виду благопристойные люди только что угрожали разрушить их жизни, если маленький несносный мальчишка посмеет высунуться за отведенные ему рамки? Нет, Готье этого знать не должен.              — О работе, — сухо бросил Гедеон и отвернулся, делая вид, что ищет ключи от машины в кармане пиджака.              Некоторое время оба молчали. Гедеон быстрым шагом направился к стоянке, Готье держался рядом, обдумывая что-то свое. Наконец, когда они уже устроились в автомобиле и отъехали от Федерации, Готье заговорил, осторожно подбирая слова:              — Мне сегодня нужно прокатать всю произвольную перед открытыми прокатами. Думаю, может все же добавить более сложный каскад во второй половине, как считаешь?              — Посмотрим, — ответил Гедеон голосом более резким, чем хотел.              Он услышал, как Готье тихо вздохнул и смолк, отводя глаза к окну. Он явно надеялся на поддержку или хотя бы нормальное общение, но Гедеон сейчас просто не мог собрать себя. Голова раскалывалась от тяжелых мыслей.              В салоне машины воцарилось гнетущее молчание. Гедеон несся по шоссе чуть быстрее, чем позволяли правила, машинально лавируя в потоке.              Перед его внутренним взором вновь и вновь возникали сцены прошедшего часа, и мысли занимал вопрос, как уберечь Готье от их давления, как удержать Скэриэла в рамках?              Последний вопрос стоял особенно остро. Скэриэл Лоу — неуправляемый, дерзкий, свободолюбивый — точно не собирался плясать под дудку Федерации. Гедеону поручили сделать из него послушного исполнителя их воли, и это казалось задачей из разряда невыполнимых. Но у Гедеона не было выбора, и если он мог раньше тешить себя иллюзией, что его это мало коснется, то теперь понял, насколько ошибался.              Гедеон сжал руль до боли в пальцах.              «Как же тебя удержать, несносный ты ребенок…» — с горечью подумал он, представляя нагловатую ухмылку Скэриэла. Тот наверняка даже не подозревает, в каком он опасном положении, а может, представляет слишком хорошо и прощупывает границы.              За этими мыслями Гедеон даже не заметил дороги и вскоре свернул на знакомую парковку.              У входа в Ледовый дворец кто-то стоял, прислонившись спиной к стене. Приблизившись, Гедеон различил знакомый силуэт. Конечно, это был Скэриэл.              Он безмятежно курил и явно был погружен в свои мысли, потому заметил Гедеона с Готье в последний момент. Скэриэл чуть прищурился, вынимая сигарету изо рта, но потушить не успел.              Гедеон молча перехватил его пальцы своими, вырвал дымящийся окурок и бросил его в ближайшую урну. После он без церемоний отвесил Скэриэлу чувствительный подзатыльник — не сильно, но достаточно болезненно, чтобы отрезвить.              — Если еще раз увижу тебя с сигаретой, — отчеканил он ледяным тоном, — Заставлю съесть всю пачку.              Скэриэл потряс головой и ошалело заморгал, разглядывая Гедеона. Лицо Скэриэла на миг сделалось почти комичным — похоже, таких воспитательных мер прямо с утра он не ждал.              — Понял, тренер, — протянул он наконец насмешливо, когда до него дошел смысл слов. В уголках его губ заиграла лукавая улыбка. Он потер затылок, изображая раскаяние, но в глазах плясал озорной огонек: внушение Гедеона, кажется, не произвело на него должного впечатления.              — Бегом переодеваться! — рявкнул Гедеон, кивая на входную дверь. — И на разминку. Никакого льда, пока не растянетесь как следует! Готье, тебе нужно особенное приглашение?              Скэриэл подмигнул Готье:              — Уже бежим, тренер! Эй, Готи, наперегонки до раздевалки?              — Не сегодня, — поморщился Готье, однако на лице его промелькнула улыбка. Устоять против заразительной энергии Скэриэла было трудно. Как ни старался Готье выглядеть серьезным, в глазах его теплилось веселье.              Скэриэл рассмеялся и сорвался с места, исчезая за дверью. Готье, недолго думая, все же припустил следом, обегая Гедеона и скрываясь внутри. Их быстрые шаги и смех отозвались эхом и постепенно смолкли где-то в глубине здания.              Гедеону на миг захотелось тоже сбежать — как Скэриэл только что убежал от его окрика, легко и беззаботно. Бросить все к черту, уехать куда-нибудь, где нет Федерации, нет этого гнета, нет напористого взгляда Лафара… Но это была слабость, недостойная фамилии Хитклифов. Гедеон никогда не убегал, и сейчас он не имел права, тем более, он должен быть уберечь Готье.              Отбросив лишние мысли, он толкнул дверь.              Полумрак коридора быстро уступил место яркому свету, когда Гедеон вышел на трибуны пустого катка. Лед был идеально ровный, ни единой царапины — его только что залили к началу тренировочного дня.              Гедеон неторопливо подошел к самому краю, остановился у бортика. Где-то в отдалении снова послышались гулкие шаги и смех — Готье и Скэриэл прошли мимо катка в сторону зала для ОФП.              Гедеон принес из тренерской свои коньки, зашнуровал их крепко и вышел на ледяное поле. У него было немного времени, прежде чем лед будет снова занят.              Он скользнул вперед — инстинктивно, привычно, остановился в центре, чувствуя, как ледяной холод пробирается в самое сердце.              Искусственный свет не горел, но через стеклянный купол крыши, пробивалось утреннее солнце. Гедеон поднял голову. Когда-то сияние льда и свет софитов были для него всем, смыслом жизни. Теперь же от прежних грез остались только воспоминания и невидимый шрам в душе.              Но, может, если ему не суждено исполнить мечту о четверном акселе — ее исполнит Скэриэл? Если он добьется успеха — Федерация не сможет ничего возразить. Но если провалится — утянет за собой их всех.       Гедеон не мог рисковать семьей, но что-то в этих злых темных глазах дурманило его разум, жадный до азарта и рекордов. Скэриэл смотрел на него с вызовом каждый раз и словно всей своей сутью говорил: «Я не смогу не справиться, у меня нет шанса на ошибку и пути назад. Дай мне этот шанс. Поверь в меня.»       И Гедеон страшно хотел ему поверить.