сломанный лёд

      Скэриэл приехал домой затемно, едва держась на ногах.              Все тело ощущалось сплошной болью — приятной натруженностью, но от этого не менее изматывающей. Гедеон, мрачный и молчаливый, конвоировал его на такси прямо к общежитию Академии, кинув на прощание:       — Выспись нормально. У тебя будет лишь один выходной, а после жду тебя в девять на льду, разберем твои… попытки соответствовать.       Чем он не угодил тренеру на этот раз, Скэриэл не знал — произвольную он выполнил чисто, от игрушек на этот раз вежливо отказался, на интервью вел себя сдержанно и прилично, даже сопровождающий их куратор под конец успокоился и оставил их до конца пути наедине. Однако, чем ближе они были к Ромусу, тем стремительнее ухудшалось настроение Гедеона. Он то и до посматривал в экран смартфона, хмурился, а когда Скэриэл попытался невзначай заглянуть в него, велел ему сидеть спокойно и не лезть не в свое дело.       Скэриэл не остался в казенной комнатке с ее стерильным запахом чистящих средств. Он выждал минут двадцать, выскользнул с территории Академии, сел в ночной автобус, шедший к окраинам, и через час уже шагал по темным, знакомым до каждой трещины в асфальте улицам Запретных земель, размышляя ехидно о Гедеоне, которого заприметил неподалеку от общежития мало того, что курящим, еще и курящим в компании Уолдина — этого придурка Скэриэл узнал бы на любом расстоянии, уж слишком откровенно тот весь прошлый год пытался липнуть к Готи.              Зачем мутному Люмьеру его Готье, Скэриэл не знал, но узнать чертовски хотел, вот только шанса как-то заговорить с ним попросту не было: перестав пугать Готье своей настойчивостью, Люмьер полностью сосредоточился на тренировках. И на Гедеоне.              Скэриэл застал их вдвоем впервые с начала сезона, но не мог не заметить, с каким идиотским выражением лица Хитклиф пялился в свой телефон все время вне тренировок, наверняка флиртуя с Люмьером или написывая ему колкости, впрочем, одно от другого в их случае, по словам Готье, отличалось незначительно.              Они стояли на этот раз близко-близко, так близко, что наверняка позаботились о том, чтобы не попасть под камеры. Скэриэл издалека не видел их лиц, обращенных друг ко другу, но заметил, как рука Люмьера касается руки Гедеона в с одной стороны невинном, но с другой чертовски провокационном жесте.              Оказавшись дома, Скэриэл скинул куртку на пол в прихожей, не попав даже на вешалку, скрылся в своей комнате и, лишь сменив уличную одежду на домашнюю футболку, повалился на узкую кровать в своей комнате. Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в черную бездну сна, — запах дома: пыль, дешевый одеколон и слабый аромат табака, въевшийся в стены.              Спал он как убитый — без сновидений, без пробуждений. Тело брало свое, требуя оплаты за недели стресса до турнира и на арене в Оберстдорфе, за каждую улыбку, вымученную перед камерами, за каждую выматывающую тренировку.              Когда сознание наконец начало потихоньку возвращаться, за окном ярко светило солнце, лучи били в лицо, вынуждая проснуться. Скэриэл лежал, уставившись в потолок, и медленно приходил в себя.              Нашарив под подушкой заботливо заряженный Джеромом телефон, он разблокировал его и улыбнулся — в чате с Готье висело несколько десятков непрочитанных сообщений.              Сразу после поздравлений с первым золотом и селфи Готье на фоне телевизора в гостиной Хитклифов, на котором транслировалась церемония награждения и неприлично радостный Скэриэл на ней, висели свежее бодрое приветствие и несколько фото со льда — время уже почти подошло к полудню, и Готье, в отличие от Скэриэла, сегодня выходного не имел.              Приблизив фотографию, Скэриэл нежно провел пальцем по раскрасневшейся щеке Готи на экране. Нестерпимо захотелось сейчас влететь в его объятия, взять лицо в ладони и поцеловать, и плевать уже было на все принципы, плевать на обиды и гордость.              «Привет, Готи <3», — отправил он, и тут же добавил удачное селфи, на котором он выглядел очень по-домашнему: лохматый со сна, прищуренный и ужасно довольный.              По его расчетам, Готье должен был сейчас быть на хореографии. Скэриэл проверил на всякий случай чат с Оливером, сториз бесячего Котийяра — разумеется, у того в них был миллион ссылок на эдиты с собой любимым, — но и там ничего не нашел. Оба были оффлайн, и, судя по всему, усиленно тренировались.              Скэриэл заспамил личные сообщения Готье гифкой с обнимающимися котятами, предупредил, что приболел после турнира и может пропасть на пару дней, а под конец не удержался, отправил Готье еще одну фотографию — ракурс поближе, видно лишь шею и нижнюю часть лица. Подписав, что золото заслуживает не только похвалы, но и награды, он закрыл чат, надеясь, что за время его отсутствия Готье несколько раз сгорит от смущения, представляя поцелуи с ним.       Следующее сообщение его уже не обрадовало. Пробежавшись глазами по тексту, он подавил желание швырнуть смартфон в стену, убрал его от греха подальше снова под подушку и шумно выдохнул.              Он потянулся, и все тело отозвалось протестующей болью. Скэриэл сел на кровати и потер лицо ладонями. Из-за двери донесся запах — пицца? Да, определенно. И что-то еще сладкое.              Скэриэл сполз с кровати, натянул аккуратно сложенные на стуле спортивные штаны — слава Джерому и его педантичности в уборке! — и вышел в коридор. Приглушенные голоса Эдварда и Джерома доносились с кухни, и Скэриэл направился туда.              Он остановился в дверном проеме, окинул комнату взглядом. На столе красовалась огромная, дымящаяся пицца с горой пепперони. Рядом — запотевшие бутылки колы и тарелка с пончиками. Эдвард что-то помешивал в кастрюле, а Джером, склонившись над ноутбуком, с легкой усмешкой читал что-то с экрана.              — Проснулся, — заметил Эдвард, не оборачиваясь. — Иди умойся. Ты у нас теперь чемпион, так что мог бы и выглядеть прилично.              Скэриэл усмехнулся и прошел в ванную. Из зеркала на него смотрело бледное, осунувшееся лицо с темными кругами под глазами, но в самих глазах — странное, непривычное спокойствие. Он плеснул в лицо ледяной воды, взъерошил мокрые пряди и вернулся на кухню, уселся перед пиццей с видом хищника.              — Заслужил поблажку в диете, — сказал Эдвард, ставя перед ним тарелку, чтобы Скэриэл привычно не заляпал весь стол. — Ешь. У тебя сегодня есть тренировка, или Хитклиф решил сжалиться?              Скэриэл набросился на пиццу с волчьим аппетитом и застонал от удовольствия.              — Боже, как же я соскучился по нормальной еде, — проговорил он с набитым ртом. — Там кормили какой-то травой, как и в столовой в Академии.              Джером фыркнул.              — А ты как хотел? Это еще они не знают, что ты куришь, — протянул он, не отвлекаясь от ноутбука.              — Вообще-то, Хитклиф знает, — пожал плечами Скэриэл беззаботно, и уточнил: — Они оба.              — Наверное, Гедеон тебя за это по головке погладил, — ехидно сказал Эдвард, но Скэриэл отмахнулся куском пиццы. Колбасный кругляш с нее шлепнулся на стол, и Скэриэл без какой-либо брезгливости подцепил его пальцами и отправил в рот.              — Просто слегка взбесился. Для него главное, чтобы я не учил плохому Готье, вот за него он трясется очень, — Скэриэл вытер пальцы салфеткой и откинулся на стуле, позволив ему опасно накрениться. — Скоро он поедет на челленджер с ним, надеюсь, меня в эти дни допустят на тренировки. С этого урода Приста станется запретить мне выходить на лед, а жаловаться кому-то просто нет смысла.              Он качнулся вместе со стулом снова и вернулся в обычное положение, лег на сложенные на столе руки.              — Так что насчет тренировки? — напомнил Эдвард, и Скэриэл поморщился.              — Завтра, но придется пропустить. У меня есть работа. У нас, — он выразительно глянул на Джерома, и тот поморщился. — Не трясись, ты мне понадобишься только на официальную часть, после поедешь с Эдвардом домой.              — А ты? — лицо Эдварда было не менее недовольным, чем у Джерома, и Скэриэл невольно улыбнулся. Он бы решил, что они за него переживают, если бы не знал, что на самом деле они просто испытывают к нему отвращение.              — Энтони думает, что чистокровки и его дружки ублюдки захотят попялиться на того, кого Совет рискнул выпустить в Европу без многолетней промывки мозгов, — хмыкнул Скэриэл. Его едва заметно передернуло, когда он продолжил: — Мне придется задержаться после. Надеюсь, обойдется без сверхурочной работы. Посылку передали?              Эдвард кивнул, бросив: «Она у тебя в комнате», и сел на соседний стул. Было видно, что этот разговор его безмерно раздражал, но дать свои особо ценные комментарии при Джероме он не мог — у них со Скэриэлом было железное правило: Эдвард мог говорить ему о своих сомнениях наедине, но не смел подрывать его авторитет при других.              А еще Эдвард прекрасно знал, что никакие его слова не изменят стремление Скэриэла сделать по-своему. Скэриэл слушал его только на катке, и то, лишь когда был уверен, что в наставлениях Эдварда есть смысл.              С Джеромом у них таких уговоров не было, но тот тоже промолчал, вместо этого он повернул ноутбук к Скэриэлу. На экране был открыт ролик с его произвольной программой в Оберстдорфе. Количество просмотров заставляло что-то внутри сладко замереть.              — Смотри, что пишут, — Джером едва заметно улыбнулся.              Скэриэл придвинулся ближе и обратил внимание на комментарии, прокручивая страницу.                     «Мальчик — огонь! Откуда он взялся? Октавия? Серьезно?»              «Четверные такие пролетные. И этот взгляд… убил наповал.»              «Постановщик проги гений. Откуда взялся этот Скэриэл Лоу?»              «С ним же приехал Хитклиф? Жесть, я думал он помешан на своем братце, раньше как приклеенный за ним таскался. Что, малыш Готье впал в немилость без четверных?»              «Полукровка из Октавии? Их там разве не расстреливают пачками? Или только низших? У него техника лучше, чем у половины топ-10 прошлого ЧМ…»              «Его вращение! Скорость безумная!»              «Это лицо… Такое злое и такое красивое одновременно. Я бы с ним замутил!»              «Его улыбка в конце, когда он сидел в КиКе после короткой… я растаяла. Милашка <33 Жаль после произвольной его утащили до награждения, даже полюбоваться не дали >:C»              «Где он тренировался? Раньше из Октавии были только чистокровные, неужели их федра нашла свои мозги?»                     Комментарии были почти все восторженные, полные искреннего удивления и восхищения. Много было и о внешности: «горячий», «красивый», «харизматичный», но в первую очередь Скэриэл обратил внимание на слова, восхваляющие его спортивную форму. Сам он знал, что даже этот поражающий зрителей уровень — лишь малая часть того, что он может показать.              Скэриэл почувствовал, как где-то глубоко внутри разливается теплое чувство. Гордость? Нет. Признание. Его увидели не только как диковинку из Октавии, но и как того, кто заслуживает места на международной арене в числе первых.              Был, конечно, и хейт, но Скэриэл с легкой душой пролистнул его. Очевидно было, что на первом турнире он достиг успеха, и гадости могли писать только неудовлетворенные жизнью соперники и фанаты тех, чьего любимца он с легкостью — отрывом в двенадцать баллов — обошел.              — Смотри, — сказал Джером, останавливая его внимание на особенно длинном комментарии, и зачитал вслух: — «Если ISU проигнорирует этот дебют, это будет преступление. Четыре чистых квада в первой же международной произвольной? С такой артистической подачей? Лоу должен получить шанс на этап Гран-при. Точка».              Скэриэл довольно улыбнулся.              — Показывай дальше, что еще там хорошее есть, — велел он.              Джером переключил вкладку.              На экране появилась запись пресс-конференции после награждения. Скэриэл увидел себя — с еще не остывшим румянцем на щеках, в расстегнутой куртке сборной Октавии. На груди болталась золотая медаль, поблескивая под софитами. Он сидел в центре, между серебряным и бронзовым призерами — спортсменами из Германии и Японии.              Слева от него, откинувшись на спинку стула, но внимательно следя за каждым словом, сидел Гедеон, который был обязан присутствовать с ним рядом, как с несовершеннолетним спортсменом. Его лицо было каменным, лишь слегка сведенные брови выдавали напряжение.              Скэриэл на экране выглядел слегка растерянным, но спокойным. Он отвечал на вопросы четко, вежливо, словно читал заученный текст.              — Скэриэл… Могу я к вам так обращаться? — он едва заметно кивнул. — Это ваш первый международный старт. Что вы чувствуете?              — Огромную благодарность Федерации за доверие и моему тренеру, мистеру Хитклифу, за подготовку. Я старался показать все, на что способен, — голос Скэриэла был ровным, немного скованным.              — Четыре четверных в произвольной — смелая заявка для дебютанта. Вы не боялись перегореть?              — Мы с тренером рассчитывали силы. Обе программы были поставлены так, чтобы у меня хватило сил на все элементы. Я доверяю тренерскому штабу.              Идеально, словно робот. Скэриэл наблюдал за своим экранным двойником со странным чувством отчуждения. Тот парень на видео был марионеткой — вышколенной, безопасной, удобной Федерации. Но позже, ближе к концу, маска дала трещину.              — Скэриэл, для вас это первая золотая медаль на международном уровне. Что она для вас значит?              На лице его двойника на экране промелькнула искренняя, почти детская улыбка. Глаза загорелись тем самым огнем, который видели обычно только зрители, когда Скэриэл был на льду.              — Это… невероятно, — сказал он, и голос его вдруг стал живее, теплее. — Моя первая медаль. Я так… взволнован. Фигурное катание — это все, о чем я мечтал с детства, и я бесконечно счастлив, что Федерация поверила в меня и дала этот шанс…              В этот момент Гедеон на видео едва заметно, но резко ткнул его локтем в бок. Камера не уловила, но Скэриэл помнил тот болезненный, предупреждающий толчок. Его экранное «я» мгновенно осеклось, сглотнуло продолжение фразы, и улыбка стала скромнее, официальнее.              — …и я надеюсь оправдать это доверие в будущем, — закончил он уже более сдержанно.              Джером выключил видео.              — Почти до конца держался, — сказал Эдвард, ставя перед Скэриэлом чашку горячего чая. — Хитклиф, я смотрю, бдит.              — Он всегда бдит, — пробурчал Скэриэл, отпивая чай. — Боится, что ляпну лишнего. Словно я идиот. Мне нужно было немного разжалобить под конец тех, что думает, что я лишь выскочка. Образ хорошего мальчика занят Готье, образ любимца всех девочек — Котийяром, значит мне нужно перебить их чем-то. Пусть увидят старания. Пусть увидят стремление. Горящие глаза и немного затравленности — то, что нужно. Мне даже притворяться особо не нужно, Хитклиф все сделает за меня.              Он прикрыл глаза на секунду, вспоминая, а после продолжил:              — Знаете, что он сделал в отеле?              Эдвард вопросительно приподнял брови.              — Наорал на меня, — начал перечислять Скэриэл, загибая пальцы демонстративно. — Потом вернулся через полчаса и наорал снова. Отправил бегать ночью по территории, а после…              Он выдержал драматичную паузу.              — Ладно, после не было ничего. Но я слышал, как за стенкой он что-то швырял. Думаю, у него снова участились вспышки гнева. Это будет мне на руку, если он однажды сорвется на меня на камеру, — он мечтательно задумался. — «Жестокие методы чистокровного тренера для работы с учеником-полукровкой: разоблачение Гедеона Хитклифа и ФФКО».              Скэриэл улыбнулся, и Джером сдержанно фыркнул.              — Однажды я пойму, чего ты хочешь больше: свободы или признания, — беззлобно вздохнул Эдвард. — Но не сегодня. В любом случае, поздравляю с золотой медалью. Ты всех там уничтожил.              Он похлопал Скэриэла по плечу, и в этом жесте и словах была такая гордость, что у Скэриэла стало тесно в груди — Эдвард не обязан был его хвалить, но периодически делал это, будто и правда был его опекуном и продолжал оставаться его тренером.              — Говорили что-нибудь про Гран-при? — спросил Джером, закрывая ноутбук.              Скэриэл пожал плечами.              — Намеки были. Гедеон сказал, если рейтинг заработаю, то мое дело скорее всего возьмут на частное рассмотрение, а рейтинг у меня будет. «Четыре чистых квада в первой же международной произвольной», — передразнил он прочитанный комментарий. — ISU должны заметить.              — Уверен, они уже планируют, какой тебе дать этап, — твердо сказал Джером. Его темные глаза смотрели на Скэриэла без тени сомнения. В этой вере была что-то сладкое, но пугающее.              Они доели пиццу, болтая о мелочах. Эдвард рассказывал, как держал оборону на старом катке, отбиваясь от назойливых полукровок-подростков, желающих поглазеть на «лед, где тренировался тот самый Лоу».              Нескольких Эдвард решил пристроить к делу за еду и возможность ночевать в административной части — в планах было сделать на катке ремонт, чтобы можно было хотя бы не терять залитый лед из-за плохих погодных условий.              Джером делился рассказами о детях — те смотрели прокат Скэриэла, который частично зацензурили, но все же показали, на старом телевизоре в тренерской катка. Скэриэл для них теперь казался кем-то вроде божества, посягнувшего на мир чистокровных, и к тренировкам малышня приступила с удвоенными усилиями.              Скэриэл слушал, улыбался, чувствуя, как усталость и напряжение последних недель потихоньку отступают, растворяясь в тепле. Оно определенно стоило того — не один, не десяток, не сотня — через пару лет все полукровки и низшие Октавии будут услышаны, а еще — пойдут за ним, когда он перейдет с пути дипломатии и убеждения к пути насилия.              День пролетел незаметно, и когда на кухонных часах высветилось восемь вечера, атмосфера сменилась. Эдвард вздохнул тяжело. Джером потянулся, и в его движениях появилась знакомое напряжение.              — Пора? — тихо спросил он, хотя знал ответ.              — Собирайся, — кивнул Скэриэл, не глядя на него. — Надень что-то попроще, сегодня смотреть будут на меня, и есть шанс, что ты вообще обойдешься без нежелательного внимания.              Скэриэл поднялся, прошел в свою комнату и начал переодеваться, не желая делать это в раздевалке катка, в которую мог ввалиться какой угодно уже изрядно накидавшийся урод и задержать его выход на лед.              Домашняя одежда сменилась на другую — в присланном костюме отвратительно откровенно было все: черные облегающие штаны из тонкой, почти невесомой ткани, туника с глубоким вырезом на спине, которая держалась на тончайших завязках на шее. Это не был типичный соревновательный костюм, где обнаженную спину прикрывала бы ткань телесного цвета, ему предстояло ощутить ледяную крошку при выполнении кантилевера голой кожей.              Костюм был подарком от Энтони, с издевательской запиской: «Для чемпиона. Дай нам насладиться твоим сиянием».              Скэриэл надел тунику и посмотрел на себя в зеркало. Вырез доходил почти до копчика. Холодно. И унизительно. Он затянул завязки потуже, а после и вовсе завязал их на двойной узел, благо позволила длина. Скэриэл не боялся предстать перед сомнительной публикой без одежды, в конце концов, не раз он оказывался без нее после этих вечеров, но риск, что дурацкая тряпка попадет под конек, и Скэриэл травмируется в самом начале сезона так глупо… Такого допустить он не мог.              Он накинул поверх длинный черный тренч, взял небольшую спортивную сумку со сменной одеждой, чтобы переодеться после выступления, и спустился вниз, на ходу шаря в кармане в поисках черного карандаша для глаз.              В кухне Джером уже ждал, одетый в темно-бордовые штаны и светлую рубашку свободного кроя. Идеально, Скэриэл и правда будет в центре внимания, хотя сам себе он откровенно признался, что от Джерома, даже такого просто одетого и нервного, трудно оторвать взгляд. Лицо Джерома было напряженным и бледным, словно он готовился идти в бой. Впрочем, в какой-то мере оно так и было — любой визит к Энтони мог закончится дырой в голове или этой самой головой в ведре грязной воды.              Скэриэл уставился в зеркаляющую в полутьме комнаты дверцу шкафа с посудой и принялся старательно подводить глаза. Те тут же заслезились, но так даже было и к лучшему — эффект грязи на лице Скэриэлу идеально подходил и нравился всем, от ублюдков до его нежного Готи.              — Ты уверен? — спросил Эдвард, зажигая сигарету. Его взгляд метался между ними, полный сомнения. Он спрашивал это каждый раз, и Скэриэл гадал, не устал ли он, ведь знал заранее ответ, который получит.              — В чём? — Скэриэл улыбнулся ледяной улыбкой, издеваясь слегка. — Что пойдём? Или что вернемся? Или что Энтони и его дружков всё еще волнуют «подросшие парни без былой симпатичной мордашки»?              Он передразнил циничные слова самого Энтони, которые тот швырнул ему накануне отъезда. Джером поморщился.              — Я думал, может, им Валери подсунуть, раз уж я его больше не устраиваю, — продолжил Скэриэл, глядя в пустоту. — Но она точно не сможет улыбаться, если ей начнут задирать юбку или щипать за грудь. Ну, за ее отсутствие. А улыбаться надо.              — Это отвратительно, — тихо, но чётко сказал Джером. — Она еще ребенок.              Скэриэл пожал плечами безразлично, щурясь в полумраке кухни.              — Я знаю, Джером. Я отвратителен, они тоже, но такова жизнь, — он сказал это без тени сожаления, потом перевёл на него строгий взгляд. — Тренировался в мое отсутствие?              Джером хмуро кивнул. Скэриэл посмотрел на Эдварда и тот кивнул тоже, подтверждая его слова.              — Если снова уронишь меня на льду на поддержке, — голос Скэриэла стал игривым, но в нем звенела сталь, — я тебе твои кривые руки просто переломаю. Шутка. Или нет?              Он рассмеялся, а про себя подумал, что руки-ноги ему переломал бы первым делом Гедеон, узнай он, чем его подопечный занимается по ночам.              Они вышли в прохладную сентябрьскую ночь.              Эдвард сел за руль старого внедорожника и повел его по темным улицам, сперва стремясь к границе, а после углубляясь в сердце Запретных земель. Даже сквозь стекло доносились звуки ночной жизни гетто — крики, смех, грохот музыки из подпольных клубов, вой сирен где-то вдали.              Каток, который прибрал к своим рукам Энтони, был внешне неприметным зданием с облупившейся краской, скрытым в глубине промзоны. Снаружи — тишина и запустение, внутри — другой мир.              Здесь царили свои законы. Если одни любили реслинг, другие бои насмерть без правил — иногда и с тёмной материей, если попадались отчаянные чистокровки, — то находились и такие, кто предпочитал нечто среднее — зрелище, балансирующее на грани адреналина и чего-то неприличного.              Нереализовавшиеся, но талантливые полукровки и низшие делали на льду опасные, откровенные номера, зачастую выступая в парах, чтобы «поддать огоньку». Особенно ценились однополые пары — редкое зрелище, которое было недоступно для лицезрения на официальных турнирах. А после шоу желающие могли весело провести время с некоторыми из выступающих.              Их с Джеромом дуэт все еще собирал аншлаг. Может, потому что на них стирали ладошки местные извращенцы, а может, потому что их финальный поцелуй — акт протеста против системы власти в Октавии и ее порядков, но вместе с тем порочный и унизительный акт подчинения правилам Запретных земель, — был всегда особенно страстным и отчаянным.              Прежде Скэриэл делал это в одиночку — Энтони, лишь прослышав, что его карманный переносчик умеет делать «трюки на льду», живо заинтересовался и потребовал демонстрации, после чего к бесконечному числу поручений Скэриэла прибавилось еще и участие в этих ублюдских шоу.              Лет до четырнадцати его не пытались раздеть — он полагался на свою удачу, хитрость и изворотливость, а еще на то, что нравился почему-то особенно чистокровкам.              «Сиротка», — так представлял его Энтони обычно, и сально улыбающиеся господа чистокровные, как один, тянули к нему руки — «пожалеть», прикоснуться, сжать его плечо… Пару раз он заразил ублюдков, и это требовало особенной изворотливости. Но в большинстве случаев перед ним такой задачи не стояло, и Скэриэл просто щедро сдабривал их выпивку наркотиками, позволяя «благодетелям» забыться мутным тяжелым сном, полным фантазий, после которого они покидали заведение в полной уверенности, что им что-то перепало.              Сложнее было, когда приходилось оставаться наедине с полукровками и — хуже всего, — с озлобленными низшими, которые нет-нет, да умудрялись просочиться через фейс-контроль. Энтони низших терпеть не мог и стремился не допускать до своих развлечений.              «Чернь», как их называли чистокровки, свое название, впрочем, оправдывала — они не церемонились никогда и в благодетелей не играли, фальшивые слезы не трогали их сердец, а спустя годы имя Скэриэла Лоу стало крутиться на языках, и стремление «показать выскочке его место» встречалось среди дружков мистера Эна повсеместно.              Справиться с ними можно было только отвечая силой на силу, но показывать им материю Скэриэл не рисковал, а в остальном был связан по рукам и ногам работой с Энтони. Тогда-то ему и пригодился Джером — Скэриэл поставил его на коньки за год, чтобы получить себе союзника в стане врага, и его ожидания оправдались. Обычно их пытались утащить в приватную зону обоих по цене одного — по словам Энтони: «Этот низший не стоит и копейки, Лоу, так что если хочешь, поделись с ним своим гонораром, а с клиентов я за него ни данара не возьму», — а вдвоем дурачить уродов было в разы проще.              За мыслями Скэриэл не заметил, как Эдвард остановился у черного входа.              — Джером, буду ждать тебя здесь, — сказал он коротко. — Скэриэл, если что…              — Я знаю, — перебил Скэриэл. Он обменялся с ним взглядом, затем повернулся к Джерому. — Готов? Мы слегка опаздываем к своей очереди.              Тот кивнул, сжав губы. Его пальцы нервно теребили край рубашки, и Скэриэл позволил себе глубокий вдох и выдох — признаться себе в том, что не меньше Батлера нервничал, просто скрывал, было невыносимо.              Когда они вошли, привычный запах ударил в нос — дешевый парфюм, пот, алкоголь. Гул голосов, смех, звон бокалов. Каток Энтони не был большим, но трибуны вокруг ледовой площадки всегда были забиты. Разномастная публика — полукровки побогаче, редкие низшие и чистокровные, жаждущие острых ощущений. Последние всегда сидели в затемненных ложах на втором ярусе, сокрытые полумасками или просто тенью. Их присутствие чувствовалось — тяжелое, надменное, хищное.              Скэриэл прошел в раздевалку, чтобы оставить вещи, не глядя по сторонам, стремясь поскорее перейти к главному — ко льду, где тревога наконец оставит его. Джером шел за ним, как тень.              — Костюм ужасный, — пробормотал он, помогая Скэриэлу снять тренч.              — Подарок, — скривился Скэриэл. — Называется: «Почувствуй себя особенной звездой».              Он повернулся к зеркалу, поправляя завязки на шее. Его отражение смотрело на него холодными глазами.              Красивый.              Опасный.              Товар.              — После твоего золота интерес явно подскочил, — тихо сказал Джером. — Уверен, мистер Эн захочет добавить в программу что-то еще… рискованнее.              Скэриэл фыркнул.              — Что, сальто без рук уже не впечатляет? Может, мне на ходулях выехать и сделать им бильман?              — Скэр…              — Я знаю, Джером. Знаю, — Скэриэл обернулся и положил руки ему на плечи. Джером вздрогнул, но не отстранился, лишь склонился ближе, когда Скэриэл понизил голос до едва слышного шепота. — Скоро это закончится. Сначала — Энтони и его ублюдки. Потом — эти чистокровки, которые корчатся от нашего вида, но приползают сюда, чтобы на нас глазеть.              Его голос стал тише.              — А потом — и их власть. Обещаю.              Джером посмотрел ему в глаза. В его обычно неуверенном взгляде были только усталость и непоколебимая вера.              — Я тебе верю, — сказал он послушно, и Скэриэл на секунду усомнился в его словах, но после Джером неожиданно улыбнулся. — Ты уже забрался так высоко, что было бы глупо не верить. Я с тобой.              У ледовой арены было шумно и дымно — какой-то идиот решил, что будет эффектно пустить на лед дым, совсем не думая о том, что это попросту опасно. Скэриэл метнул взгляд на балконы, туда, где обычно сидел Энтони с охраной и его прихвостни. Из-за света прожекторов, направленных сверху на арену, различить то, что происходило наверху, было невозможно.              Скэриэл потянулся, наклонился несколько раз, пытаясь разогреться. Было глупо вот так влетать на лед без разминки — Гедеон бы убил его, — но времени не было, а приезжать раскатываться заранее хоть никто и не запрещал, но было чревато лишними разговорами с теми, с кем Скэриэл не то что говорить, даже видеться не желал лишний раз.              Мимо них прошли несколько девчонок, накрашенных ярко и одетых в такие крошечные лоскутки ткани, что они скорее напоминали купальники, чем костюмы. Скэриэл присмотрелся к лицам. Он знал их, пересекался с ними на внутренних соревнованиях, куда изредка им позволяли попасть — каждая из этих девочек могла бы соперничать с чистокровками в упорстве и мастерстве, если бы им только дали возможность тренироваться вместе. Одна из них вскинула глаза на Скэриэла, когда они едва не столкнулись плечами в попытке разойтись и улыбнулась солнечно.              — Мы смотрели твое выступление, — без приветствия сказала она. В голосе проскользнула нотка зависти, но она все равно добавила: — Рада за тебя. Но почему ты…              Она кивнула в сторону льда, намекая на участие в шоу, и Скэриэл наигранно улыбнулся ей в ответ.              — Путь наверх не будет простым, — почти пропел он. — Чистокровки долго еще планируют вставлять мне палки в колеса, мне нужен запасной аэродром.              Девушка кивнула понимающе и, тихо пожелав ему на прощание удачи — редкое дружелюбие для Запретных земель, — пропустила их с Джеромом дальше.              — Собери на нее профайл, — сказал Скэриэл, не оборачиваясь, когда девушки отошли достаточно далеко. — Она не фанатичка, но со временем нам понадобится лояльность или страх каждого.              Джером не ответил, но Скэриэлу и не нужно было подтверждение — его приказы исполнялись по умолчанию, и если бы Джером начал спорить по такой мелочи — это наоборот бы вызвало удивление.              Перед выходом на лед Скэриэл глубоко вдохнул, выдохнул, и все лишнее — усталость, триумф от недавней победы, гнев — ушло, сменилось ледяной концентрацией. Он взял Джерома за руку, их пальцы переплелись, сжались сильно, почти до боли.              — Просто делай все, что мы с тобой делали на тренировках, — велел Скэриэл шепотом.              Они вышли на лед рука об руку под одобрительный гул трибун. Скэриэла всегда поражал масштаб — одно дело мировая арена, соревновательный дух, но совсем другое — такие шоу, еще и в гетто. Он слышал как-то от Энтони, что в Септентрионе тоже есть подобные развлечения, но лед там часто окрашивается в красный — неудачно выступившего полукровку могли попросту застрелить на месте или размозжить материей о лед. Чистокровные… Должны были гореть в аду.              Ослепительный луч света выхватил их из темноты. На мгновение воцарилась тишина, затем ее снова разорвали свист, крики, непристойные комментарии. Скэриэл почувствовал холод обнаженной спиной. Он надеялся только на одно — чтобы этот идиотский костюм не разошелся по швам прямо посреди сальто.              Он отпустил руку Джерома, давая ему отъехать на стартовую позицию. Их взгляды встретились. В глазах Джерома была пустота, черная дыра, которую Скэриэл так ненавидел. Ненавидел ли Джером в ответ самого Скэриэла, говорил ли ему правду после смерти мальчишки — Райли — или просто высказался тогда на эмоциях?              Джером мог ненавидеть его, Скэриэл и сам себя ненавидел искренне и всепоглощающе, но хотелось дожить до того дня, когда Джером понял бы, что все было не зря. Каждая жертва. Каждый дерьмовый день. Каждое нестираемое пятно на совести — совести Джерома, конечно, себя Скэриэл считал человеком бессовестным и, честно говоря, весьма пропащим.              Раздались первые, резкие аккорды музыки — смесь электроники и рока. Скэриэл сорвался с места, набирая бешеную скорость. Ему нужно было компенсировать неуверенность Джерома на льду, отвлечь от него внимание, пока он не разогреется прямо на ходу и не получит выброс необходимого так адреналина, на котором и сделает все, что от него ждут.              Первый элемент — сальто назад с приземлением на одно колено, скольжение по льду, резкий подъем. Зал взревел — они любили опасные трюки, которые выглядели эффектно, а прошлые выступающие и литры выпитого алкоголя уже достаточно разогрели их. Конечно, Скэриэл понимал, что сломай он шею или раздроби себе коленную чашечку, публика бы обрадовалась даже больше — смотрели бы жадно на кровь на льду или на лежащее в неестественной позе тело, — но дарить им такое удовольствие он не собирался.              Он не видел лиц, не слышал больше выкриков. Был только лед, музыка и его тело, выполняющее то, что требовалось. Он вращался, прыгал, скользил, делая элементы, за которые на официальных соревнованиях его бы дисквалифицировали. Сальто, четверные каскады с опасными приземлениями, парные поддержки, в которых Джером ловил его, прежде чем оба, почти падая, выходили снова в скольжение.              Это была пародия на фигурное катание. Цирк без страховки. Спектакль для тех, кому не хватало острых ощущений в жизни. Но даже в этом была своя красота, свое удовольствие.              В кульминации, под завывающую музыку, они сошлись в центре льда. Джером притянул его к себе, придерживая ладонью за обнаженную поясницу, и Скэриэл, изогнувшись в немыслимой позе, коснулся рукой льда, едва не падая, но удерживая равновесие на грани. Он замер, и приподнялся под вой арены, как только музыка стихла, а Джером напротив склонился к нему, пока их лица не оказались в сантиметре друг от друга.              Дыхание Джерома было теплым и прерывистым, ему явно было тяжело выдержать такой длительный номер — они катались почти пятнадцать минут под склеенные треки, и Джерому не хватало выносливости. Скэриэл мысленно поставил себе отметку — Гедеон бы скорее съел свой тренерский планшет, чем поверил бы в то, что Скэриэл может так долго прыгать четверные и не падать. Ему предстояло много удивительных открытий.              Пальцы Джерома впились Скэриэлу в бок. В глазах его было то, чего Скэриэл надеялся там не увидеть — страх. Паника. Джером пару раз упал с простых прыжков, но волновало его, кажется, вообще не это, а то, что после ему придется снова отправиться со Скэриэлом в логово льва — хотя, называть Энтони львом было слишком большой честью. Так, конченный шакал или жирная жаба, которому было предназначено в ближайшее время сдохнуть.              — Целуй, — прошипел Скэриэл так тихо, что услышать его мог только Джером. — Не тупи, Джером.              Джером закрыл глаза и прижался губами к его губам. Поцелуй был отчаянным, лишенным всякой нежности, Джером даже неожиданно прикусил его губу сильно, и Скэриэл застонал ему в рот от неожиданной боли. Рот сразу наполнился вкусом крови.              Зал взорвался вновь аплодисментами, криками, ревом одобрения. Софиты ненадолго погасли, оставив их в темноте.              Скэриэл отстранился первым. Джером напротив дышал тяжело, а после — подался вперед снова и поцеловал Скэриэла уже без приказов, отчаянно и жадно. Скэриэл не отстранился, позволил ему это, отвечая на порыв. Он даже не сразу заметил, что свет снова вспыхнул, отвлекся только когда ведущий шоу грязно пошутил об их несдержанности.              — Прости, — тихо сказал Джером. Голос его был охрипшим и дрожал.              Скэриэл мотнул головой, сжимая его плечо.              — Все хорошо, — ответил он. — Ты все сделал правильно, этого от нас и ждали.              Спина горела — Скэриэл все же умудрился расцарапать ее о лед. Он не смотрел на трибуны, не смотрел на затемненные ложи, просто повернулся и поехал к бортику под гул арены.              В раздевалке было тихо. Джером сидел на лавке, опустив голову на руки, плечи его слегка вздрагивали — он не плакал, нет, но его колотило. Скэриэл подошел, сел рядом, не касаясь.              — Все кончено, — сказал он глухо. — На сегодня.              — Я чувствую их отвратительные взгляды даже сейчас, — прошептал Джером. — Ненавижу.              Скэриэл на пробу тронул его плечо, и Джером не отстранился, позволил ему.              — Пусть смотрят. Скоро они будут смотреть по-другому, снизу вверх, — пообещал он.              Джером поднял голову. Его глаза были красными, но сухими.              — Ты когда-нибудь боишься? — спросил он. — Если Энтони или кто-то из этих… уродов… перейдет грань?              Скэриэл медленно повернулся к нему. Его улыбка была холодной и острой, как лезвие конька.              — Бояться? Их? — он тихо рассмеялся. — Джером, меня несколько раз избивали так, что я отключался. Ты думаешь, я не знаю, что со мной делали, пока я был без сознания?              Он видел, как лицо Джерома исказилось от ужаса.              — Я знаю. Но я также знаю, что ничего из того, что они могут сделать, моя регенерация не сможет исправить со временем. Кости срастаются. Синяки проходят. Шрамы… шрамы остаются, но даже они бледнеют.              Он встал и начал снимать костюм, чувствуя, как каждая мышца неприятно ноет после катания без достаточного разогрева.              — Страх — это роскошь, — продолжил он, глядя на свое отражение в потускневшем зеркале на внутренней стороне дверцы шкафчика. — Мне она недоступна. У меня есть только цель, и я ее достигну, даже если мне придется разбиться об этот лед насмерть, даже если меня будут пытаться уничтожить чистокровные. Оно того стоит, Джером, поверь мне. Когда я выехал из Октавии… Там другой мир, знаешь? Лучше, чем можно вычитать из книг, даже самых зацензуренных. Они не просто дают таким, как мы, там права. Они не замечают нас, потому что там друг для друга все одинаковые… В плане чистоты крови, конечно.              Джером молчал мрачно, не глядя на Скэриэла. Покосившись на него, Скэриэл отметил, как сильно тот побледнел и сжал кулаки, словно внутри у него шла какая-то борьба.              Скэриэл переоделся в обычную одежду: простые джинсы, рубашку, перекинул тренч через руку, а мерзкую тряпку закинул в шкафчик, надеясь больше никогда с ней не столкнуться.              — Мне пора. Нужно встретиться с Энтони, он хотел поговорить после. А ты… Иди домой, постарайся не столкнуться ни с кем в коридоре. Сегодня у меня нет времени придумывать убедительную причину, почему они не могут тебя купить, — криво усмехнулся он.              — Ты можешь не ходить? — бесцветным голосом спросил Джером.              Скэриэл рассмеялся:              — Глупый вопрос. Могу, конечно, но кто тогда после моей смерти будет вытаскивать ваши задницы из дерьма, в котором мы живем? Энтони не отказывают. Не так.              Джером замер на секунду и посмотрел на Скэриэла. В его глазах боролись страх и упрямство, но в конце концов он лишь кивнул, коротко и резко, словно отсекая самому себе путь к отступлению.              — Ладно, — выдохнул он, поднимаясь. — Будь осторожен. Если что…              — Я знаю, — перебил Скэриэл, но на этот раз его голос прозвучал чуть мягче. — Иди. И поспи сегодня. Ты выглядишь, как зомби.              Джером слабо усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. Он накинул свою куртку прямо поверх костюма, последний раз бросил на Скэриэла взгляд — быстрый, полный немого предостережения — и вышел из раздевалки, растворившись в полумраке коридора.              Скэриэл остался один. Тишина после шума арены давила на уши. Он потер лицо ладонями, почувствовав на губах засохшую кровь после поцелуя, облизнул губы, затем тщательно вытер рот тыльной стороной руки.              Теперь ему следовало подняться к Энтони.              Он вышел в коридор и направился к дальней лестнице, ведущей на второй ярус, где располагались VIP-ложи. Двое крепких полукровок в одинаковых чёрных куртках стояли у тяжелой двери. Узнав Скэриэла, один из них символически похлопал его руками по бокам в поисках оружия, и молча пропустил его внутрь.              Личная ложа Энтони была обставлена с претензией на роскошь, которая здесь, в Запретных землях, выглядела карикатурно: кожаные кресла, столики из темного дерева, барная стойка позади. Воздух был густым от сигарного дыма и дорогого, но приторного одеколона.              Сам Энтони восседал в кресле, попивая из хрустального бокала что-то янтарного цвета. В других креслах развалились несколько полукровок — такие же ублюдки с пустыми глазами и привычкой держать руки поближе к оружию.              — А вот и наш звёздный мальчик! — раскатисто произнес Энтони, широко улыбаясь. Его взгляд скользнул по Скэриэлу с ног до головы, задерживаясь на лице. — Вернулся с победой, каков молодец! А главное, что это идет на пользу нашему делу…              Скэриэл едва удержался от язвительного комментария. Он остановился в нескольких шагах от Энтони, сохраняя нейтральное выражение лица.              — Шоу удалось, — продолжил Энтони, делая глоток. — Публика в восторге, а уж скорость, с которой заполнилась арена сегодня… Даже я впечатлен.              Он прищурился.              — Жаль, что ты переоделся. В том костюме ты смотрелся… особо эффектно.              Скэриэл почувствовал, как по спине пробежали мурашки от отвращения. Он промолчал.              Энтони махнул рукой, указывая на свободное кресло рядом с собой.              — Присаживайся, отдохни. Обсудим будущее. Ты ведь теперь наша восходящая звезда, нужно думать о развитии… И о том, как ты будешь компенсировать свое отсутствие. Ты пропустил уже несколько шоу, а еще недоступен теперь слишком часто. Как-то это не очень лояльно выглядит, не находишь?              Скэриэл, внешне оставаясь невозмутимым, предпочел сесть в одно из свободных кресел напротив, а не рядом. Это был маленький, почти незаметный вызов, но Энтони уловил его. Его улыбка померкла, глаза стали чуть холоднее.              — Я всегда готов расплатиться по долгам, — Скэриэл, напротив, улыбнулся. — Но разве я успел задолжать? Кажется, сегодняшний день покрыл с лихвой все потери.              Энтони прищурился, но через несколько секунд рассмеялся. Он был явно в хорошем расположении духа.              — Ну что ж, — сказал он, постукивая пальцами по подлокотнику. — Раз уж ты сегодня такой успешный, я готов быть щедрым. У тебя есть выбор. Ты можешь провести остаток вечера здесь, с нами.              Он обвел рукой своих прихвостней.              — Отметим твою победу… по-нашему. А можешь отправиться в приват. Кое-кто изъявил особо сильное желание провести время с чемпионом.              Скэриэл почувствовал, как желудок сжимается. Он медленно поднял взгляд на Энтони.              — У кого хватило на это денег? — спросил он ровным голосом, хотя внутри все застыло.              Ухмылка Энтони растянулась до ушей, обнажив желтоватые зубы.              — За тебя заплатил Адам Шерр, — произнес он, с наслаждением наблюдая за реакцией Скэриэла.              Адам Шерр.              Это имя прозвучало как пощечина. Они с Адамом были примерно ровесниками, оба выросли в Запретных землях, оба оказались в паутине Энтони. И ненавидели друг друга лютой, животной ненавистью, которая копилась годами — из-за конкуренции, из-за доверия Энтони, из-за мелочей, которые в их мире быстро перерастали в кровную вражду. Последние полгода они открыто грызлись, как собаки, едва не доходя до драк.              По ухмылке Энтони было ясно, какие выводы он сделал. Два его лучших «актива», ненавидящие друг друга, и один из них вдруг платит за приват с другим? Это пахло либо сведением счетов, либо чем-то еще более грязным.              У Скэриэла же в голове мгновенно сложилась другая картина.              Пару месяцев назад он не без расчета бросил Адаму в лицо, что их дорогой босс якобы хочет избавиться от него, что видит в нем угрозу. Это была ложь, посеянная наугад, крючок, который Скэриэл закинул в мутные воды, не надеясь наверняка, что Адам клюнет. Видимо, Адам все же поверил ему, и теперь, когда Скэриэл стал недоступен для обычных разборок — жизнь в Центральном районе и бесконечные тренировки просто не давали Адаму шанса встретиться с ним, — приват был единственным способом выловить его и поговорить с глазу на глаз.              Скэриэл небрежно пожал плечами.              — Выбор? — он позволил себе короткую, холодную усмешку. — Тогда я выбираю приват.              В ложе на секунду повисло удивленное молчание. Даже прихвостни Энтони перестали перешептываться. Сам Энтони откинулся на спинку кресла, его брови поползли вверх.              — Любопытно, — протянул он. — Я же предложил тебе выбор. Если Шерр решит там тебя… ну, скажем так, уничтожить, — я потом не буду с ним разбираться. Ты сам напросился.              Скэриэл посмотрел ему прямо в глаза, и его собственная улыбка стала чуть шире, чуть безумнее.              — Я очень выносливый, мистер Эн. Выносливый и… упрямый. К тому же, — он наклонился вперед, понизив голос до конспиративного шепота, который, однако, был отлично слышен в тишине ложи, — возможно, это я немного уничтожу Адама. В разумной мере, конечно.              Он видел, как в глазках Энтони мелькнуло любопытство, смешанное с подозрением. Но Скэриэл уже откинулся назад, приняв прежнюю расслабленную позу.              Вокруг раздались сдержанные смешки — прихвостни решили, что это какая-то пошлая шутка, намек на их вечную вражду и возможное «примирение» совсем не дружеским способом. Энтони тоже фыркнул, качнул головой.              — Ну что ж, твой выбор, — он кивнул одному из людей, стоявших у двери. Угрюмый детина со шрамом через все лицо достал из кармана ключ-карту и бросил её Скэриэлу. Тот поймал ее на лету.              — Третий номер, в конце коридора. Не задерживайся там до утра, у тебя же наверняка завтра тренировка или какой-нибудь чистокровный прием, — добавил Энтони с притворной заботой, и в его голосе снова зазвенела насмешка.              Скэриэл встал, зажав ключ-карту в кулаке, пластик впился в ладонь.              — Спасибо за заботу, мистер Эн, — сказал он, голос его был абсолютно ровным.              Он вышел, чувствуя спиной тяжелые, оценивающие взгляды. Дверь закрылась за ним, оставив его в слабо освещенном коридоре. Он посмотрел на карту в руке. На черном пластике была выдавлена золотым цифра «3».              Кажется, игра действительно началась, и ставки в ней, как всегда, были предельно высоки — его жизнь, его планы, его будущее и будущее всей Октавии. И, возможно, будущее Адама Шерра, которого придется убрать, если он не научится прислушиваться к нему.              Скэриэл сделал глубокий вдох, выдохнул, отгоняя остатки усталости и сомнений, и твёрдым шагом направился вниз к приватной зоне, к той самой двери под номером три.              Он не знал, что ждет его за этой дверью — нож в спину, попытка выведать информацию или же долгожданный разговор с потенциальным союзником, пусть и временным и ненадежным, но знал одно: отступать было поздно.              Он поднес ключ-карту к считывателю, раздался тихий щелчок. Скэриэл толкнул дверь и вошёл внутрь.