сломанный лёд

                   Большой зал ледового дворца Академии после девяти вечера был пустым и безмолвным. Все группы покинули лед, кто-то направился на заминку, кто-то — в процедурный кабинет на массаж.              Гедеон же, напротив, пришел сюда позже других даже в выходные, как приходил часто в последние месяцы, когда знал, что бессонница и ночные боли возьмут верх и не дадут ему отдыха. У Готье по расписанию была хореография в другом крыле ледового дворца, а мальчишка Лоу по словам младшего брата заболел и посмел выключить телефон, и Гедеон, не найдя его в общежитии, все же оставил ему несколько гневных сообщений, требуя появиться в Академии немедленно, в крайний срок — вечером.              Ждать его на катке значило поднять планку слишком высоко, но Гедеон не упускал возможности, оставаясь подле льда один, выйти на него хотя бы на короткую раскатку. Цели покорить соревновательный лед у него больше не было: чем дольше он наблюдал за соперниками из других стран, тем тревожнее казался растущий разрыв между ними, а боль в ноге напоминала о невозможности полноценных тренировок, не позволяя о себе забыть ни на день.              Гедеон оперся на колени, остановившись у бортика и медленно выдыхая, а после присел на корточки, шнуруя коньки туже — не хватало еще, чтобы нога разболталась в ботинке и повела его на приземлении в сторону.              Руки привычно затягивали шнурок за шнурком, пока поясница нещадно ныла от согнутого положения тела. О каком заклоне теперь могла идти речь? О каком бильмане?              Много месяцев после травмы, сотни часов физиотерапии, массажей, упражнений — и все равно тело напоминало о себе каждый раз, когда он решался выйти на лед не как тренер, а притворяясь былым собой.              Льда чертовски не хватало. Хотелось разогнаться по арене и влететь в мощный четверной, а еще лучше — с поднятыми вверх руками. Одиночникам-парням такие детали были в прыжках не обязательны, но Гедеон обожал, как это выглядит в прокатах, во времена своей юности активно использовал сам, а теперь приучал к тому же Готье.              Скэриэла приучать было бесполезно — его техника была отвратительной, и судьи в Оберстдорфе еще польстили ему, оценивая качество скольжения. Лоу едва ли не обнимал себя руками во время прыжков, лишь изредка вскидывая вверх одну руку, рискуя при этом нарушить ось вращения.              Гедеон фыркнул и оттолкнулся от борта.              Первые шаги после паузы всегда были самыми трудными. Не физически — мышечная память работала исправно, — но психологически. Каждый раз он надеялся, что сегодня будет иначе. Что нога не подведет, что боль останется фоновым шумом, что он сможет сделать хоть что-то, напоминающее ему прежнего себя.              Он сделал круг, потом другой, наращивая скорость. Холодный воздух обжигал легкие, знакомый ритм скольжения успокаивал. Гедеон закрыл глаза на секунду, позволяя телу вести себя. Так он катался когда-то — бездумно, на автомате, чувствуя только лед под лезвиями и следуя музыке.              Разогревшись после отдыха, Гедеон не без удовольствия сделал пару тройных тулупов. Приземляться было некомфортно, выезд не был чистым, но любой удачный прыжок теперь вызывал в нем удовлетворение.              Стоило ли попробовать снова тройной аксель? Гедеон с завистью порой смотрел на Скэриэла, которого от чистого четверного отделали только месяцы тренировок. А ведь если бы не… Гедеон зло прервал себя, задушил мысли на корню. Не хватало еще наедине с собой распускать сопли. Это спорт высоких достижений, в нем нет места слабости.              Он несколько раз попытался зайти на прыжок, настроился. Триксель — базовый элемент любого одиночника, который Гедеон прыгал без раздумий всегда. Он глубоко вдохнул, чувствуя напряжение в ноге, толкнулся — и мир завертелся.              Он уже готовился к приземлению, но в последний момент что-то пошло не так. То ли уверенности не хватило, то ли стоило смирить гордость и все же начать с двойного… Гедеон упал на лед, приземлившись прямо на больное бедро. Резкая, обжигающая боль пронзила его насквозь. Он зашипел сквозь зубы, загребая пальцами в перчатках ледяную крошку.              — Идиот, — прошептал он сам себе, чувствуя, как глаза печет от бессилия. — Давай, Хитклиф… Ну, встань же!              Он заставил себя подняться, дыхание перехватило от боли. Гедеон откашлялся, сделал несколько глубоких вдохов. Боль отступала, делалась из резкой — тупой и ноющей. Гедеон медленно поехал по кругу вдоль борта, пытаясь успокоить и тело, и разум.              Ему нужна была еще одна попытка. Всего одна. Он ведь может. Он делал десятки акселей на тренировках, это не должно было стать чем-то невыполнимым, а боль терпеть он умел всегда. Он должен пробовать раз за разом, пока не восстановит весь свой прыжковый набор хотя бы из тройных.              «Должен» — это слово по жизни было его проклятием.              В темноте за бортиком мелькнула тень. Кто-то приблизился ко льду. Гедеон замедлился, щурясь. Взгляд его зацепился за фигуру в темных спортивных штанах и серой водолазке. Даже в полумраке Гедеон узнал эту походку — уверенную в себе, немного небрежную даже на коньках.              Люмьер.              Гедеон почувствовал, как внутри смешались раздражение, неловкость и что-то еще, что он годами отказывался называть каким-либо конкретным словом. Люмьер ловко пересек границу между твердой землей и льдом. Он был в коньках — не хоккейных, отметил Гедеон про себя, — и направился к нему, не торопясь, будто совершал прогулку по парку.              Гедеон остановился и расправил плечи, стараясь выглядеть просто уставшим, а не разбитым.              — Что ты здесь делаешь? — спросил он, когда Люмьер оказался в паре метров от него. Вопрос прозвучал резче, чем он планировал.              Люмьер улыбнулся той своей улыбкой, которая всегда казалась Гедеону одновременно искренней и насмешливой.              — Искал тебя. Оскар сказал, что ты наверняка снова проводишь вечера на катке. Опять мучаешь себя? — Он подъехал ближе, и Гедеон невольно засмотрелся на него. Даже в простой одежде Люмьер выглядел… собранным. Опасным. Притягательным, как чертов демон. Вот кому бы определенно пошла роль загадочного вампира в адаптации второсортного романа о всякой нечисти.              — Я тренируюсь, — отрезал Гедеон, отводя взгляд. — Пришел меня отвлекать?              — Тренируешься, — повторил Люмьер без интонации. Он был уже совсем близко. Гедеон почувствовал легкое движение воздуха, когда Люмьер протянул руку и взял его за запястье, сжал его слегка. Его пальцы были теплыми, это можно было ощутить даже через ткань тренировочного костюма. — Я видел, что ты упал. Цел?              Гедеон дернулся слабо, но не стал вырываться. Глупая слабость накрывала его каждый раз, когда Люмьер сокращал дистанцию. Гедеон скучал по нему постоянно, как и по Оскару, и скука эта была совсем иного толка, чем та, когда Люмьера рядом не было совсем. Это был практически голод по люмьерову вниманию и прикосновениям, признаться в чем вслух Гедеон бы не смог, казалось, никогда.              — Со всеми бывает, это неизбежная часть тренировочного процесса.              — Со всеми, кто пытается прыгать на сломанной ноге, — поправил Люмьер. Его взгляд стал серьезнее. — Если бы здесь был Оскар, он бы уже унес тебя со льда на руках, а ты бы пищал, как недовольный котенок.              Гедеон раздраженно вздохнул.              — Заткнись, — велел он, но вышло это как-то беззлобно. — Ты на каждой тренировке, небось, лед собой протираешь.              Люмьер рассмеялся тихо. Он разжал пальцы, отпустил запястье Гедеона и отъехал от него спиной вперед, не сводя с него глаз, поманил Гедеона за собой.              — Где ты взял коньки? — спросил Гедеон, чтобы перевести тему. — Эти не хоккейные, давно тебя на таких не видел.              Люмьер скользнул взглядом по своим ногам недоуменно, словно не понимая суть вопроса.              — Эти? — он сделал легкое вращение на месте, демонстрируя весьма неплохое владение коньком. — Взломал чей-то шкафчик. Одолжил на время.              Гедеон закатил глаза.              — Серьезно, никто не хранит коньки в шкафчике, так можно и без них остаться руками недоброжелателей, считай тогда сезон потерян.              — Ох уж эти ваши фигурнокатательные козни, — Люмьер ухмыльнулся и пояснил: — Я привез их еще из Канады. Там с нами на одном льду тренировался местный клуб фигуристов, один из них подарил мне коньки на Рождество. Иногда бывает настроение покататься так.              Любые упоминания Канады Гедеон не любил. Они с Оскаром порой смотрели записи матчей команды, в которой играл Люмьер в тот период, и смотреть на него в форме команды чужой страны было непривычно и не особенно-то приятно.              — Что за фигурист? — спросил Гедеон, и Люмьер лукаво улыбнулся.              — Ты его не знаешь, это один из юниоров, который пока не успел блеснуть, — отмахнулся он. — Из примечательного — он был низшим. Канада очень лояльно относится ко всем классам, наличие материи в последние десятилетия там вообще не имеет значения.              — Как занимательно, — процедил Гедеон. — Я в курсе политического устройства Канады и их взглядов, Люмьер.              — Не ершись, — Люмьер улыбнулся снова. — Интересный подход ведь, согласен?              Гедеон отъехал, набирая скорость для нового захода. Боль притупилась, адреналин и раздражение работали как анестезия. Он приготовился к прыжку, но Люмьер внезапно оказался у него на пути, легко и бесцеремонно блокируя движение по намеченной траектории.              — С дороги, — потребовал Гедеон сердито.              — Нет, — просто сказал Люмьер. Он больше не улыбался. — Достаточно на сегодня. Еще пара падений, и ты вместо Кубка Ниццы как тренер Готье отправишься в больницу со сломанной ногой как дурак.              — Следишь за его расписанием? — Гедеон объехал Люмьера, но все же замедлился.              — Пекусь о твоем здоровье, мой друг, — Люмьер картинно прижал руку к груди.              — Это не твое дело.              — Ты сделаешь это дело моим, если снова что-нибудь себе сломаешь, — тон Люмьера неожиданно перестал был наигранным, он посмотрел Гедеону прямо в глаза. — Можешь мне не верить, но я правда не хочу, чтобы у тебя были новые травмы.              Они стояли так несколько секунд, пристально глядя друг на друга. Люмьер был непоколебим. Гедеон чувствовал, как ярость поднимается комом в горле на свое желание спорить со всем, что говорил Люмьер, на ноющую боль, на эту дурацкую ситуацию. Он попытался объехать Люмьера, но тот снова преградил ему путь, на этот раз мягко, но неумолимо подталкивая Гедеона к бортику.              — Люмьер, прекрати эти глупости, — Гедеон попытался вырваться, но оказался прижат к борту. Люмьер стоял перед ним так близко, что Гедеон чувствовал его дыхание на своих губах.              — Глупостями здесь занимаешься только ты, — тихо сказал Люмьер. Его глаза казались совсем темными из-за расползшихся на всю радужку зрачков. — Каждый раз одно и то же. Думаешь, если будешь падать достаточно часто, это что-то изменит?              — Ты забываешься, Уолдин, — холодно произнес Гедеон, но не Люмьера было пугать холодом.              — Думаешь, причиняя себе боль, компенсируешь свое отсутствие в сборной? Думаешь, что наказывая себя, снимаешь с себя ответственность за собственную слабость и то поражение? — продолжил он жестче. Гедеон напрягся, попытался оттолкнуть Люмьера, но тот прижал его к бортику, вынуждая чуть откинуться назад. — Думаешь, разбив себя окончательно, избавишься от чувства вины перед собой и… этими…              Он презрительно мотнул головой куда-то в сторону, но было ясно — он имеет в виду Федерацию.              Гедеон хотел возразить, найти колкое слово, опровергнуть его мысли, но слова застряли в глотке. Он видел в глазах Люмьера не насмешку, а что-то другое. Усталость? Понимание? Боль, похожую на его собственную?              И тогда Люмьер сделал то, чего Гедеон не ожидал даже в самых смелых — или самых тревожных — фантазиях. Он поднял руку, коснулся ладонью щеки Гедеона, заставив его замереть, и потянулся к нему.              Поцелуй был неожиданным, но не нежным. Он был требовательным, настойчивым, как будто Люмьер пытался через него что-то доказать или выбить из Гедеона то, что его тревожило.              Гедеон замер, все его тело прошила дрожь. Он не отстранился, не смог, позволил этому случиться, чувствуя вкус крови — Люмьер после жизни в холоде так и не избавился от маленьких трещинок на губах, сколько бы Гедеон не подбрасывал ему в карманы гигиенические бальзамы.              Гедеон расслабился, позволяя Люмьеру толкнуться в свой рот языком, положил руку ему на плечо, мягко сжимая, и Люмьер поцеловал его еще глубже, вовсе не заботясь о том, что кто-то может их увидеть.              Гедеон повернул голову в сторону, чтобы было удобнее. Под прикрытыми глазами плясали цветные вспышки. Казалось, Люмьер был везде, заполнил собой все пространство, весь мир, касаясь Гедеона кончиками пальцев сзади шеи и поглаживая, как раненое животное, которое нужно успокоить, целуя при этом, как если бы Гедеон был для него сам всем миром.              Желание быть всем миром для Люмьера затапливало, вытесняя даже осознание сложности их отношений. Гедеон едва слышно застонал ему в губы, забывшись, где они находятся.              Когда Люмьер оторвался от него, они оба дышали неровно. Гедеон чувствовал бешеный стук сердца где-то в висках, а ноги его сделались ватными. Так Люмьер себе его целовать еще не позволял, обходясь флиртом и смазанными легкими поцелуями то ли в шутку, то ли чтобы подразнить.              — Оскар не будет ревновать? — выпалил Гедеон первое, что пришло в голову, охрипшим голосом.              Люмьер медленно моргнул, затем уперся лбом в плечо Гедеона, будто силы внезапно оставили его.              — Почему ты снова и снова спрашиваешь об этом? — его голос прозвучал приглушенно.              Гедеон почувствовал, будто его обдали холодом после жара.              — Потому что вы спите друг с другом? — спросил он ехидно, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией.              Люмьер долго молчал, затем отстранился. Насмешка и довольство с его лица слетели в мгновение, осталась только хрупкая уязвимость. Гедеон почти пожалел о своих словах.              — Мы не раз поднимали эту тему, — тихо сказал Люмьер. — Чего ты хочешь от меня, Гедеон? Ты хочешь, чтобы я был твоим и перестал контактировать с Оскаром? Или ты хочешь вернуть себе Оскара, и чтобы он не смотрел на меня? Скажи прямо.              В его голосе звучал вызов, но в глазах было что-то большее. Гедеон выдохнул нервно. Этот разговор был минным полем, и они оба это знали.              — Обсуждать это не имеет смысла, — пробормотал он, отводя взгляд, но Люмьер не отступал. Он сделал шаг ближе, и его взгляд заледенел. Гедеону стало не по себе.              — Ты забрал у меня моего принца, — сказал Люмьер, и каждое слово упало Гедеону на плечи непосильным грузом ответственности, о которой он не просил. — Что ты еще хочешь у меня забрать?              Гедеон знал, о чем речь. Это было о верности, которая для Люмьера была не выбором, а самой его сутью. Чтобы Люмьер отказался от своих идей? Гедеон мог еще поверить в это, когда ему на телефон прилетело лаконичное: «Через неделю я переезжаю в Канаду», но не теперь, когда намерения Люмьера были кристально ясны.              — Я не верю, что ты сдался, — резко бросил Гедеон.              Люмьер смотрел на него все тем же ледяным взглядом, в какой-то степени даже мертвым. Лицо его помрачнело, обнажив что-то, чего Гедеон никогда не хотел бы видеть на нем — обреченность и решительное упрямство смертника.              — Я никогда не сдамся, пока не паду сам или пока не падет моя последняя надежда — наш принц, — произнес он четко, без эмоций. — Я живу, чтобы служить ему, даже если его воля на данный момент — отрицать свое происхождение.              Гедеон вздохнул, чувствуя накатившую усталость.              — Тебе не обязано хранить верность павшей империи, — тихо сказал он. — Ты можешь просто жить дальше. И да, если тебе так хочется, ты можешь быть для Готье старшим другом, опорой, но не обязательно превращать все в имперский фарс. Он не хочет этого. И ты заслуживаешь большего, чем быть вечным стражем призраков прошлого.              Люмьер страшно побледнел. Его лицо стало абсолютно бесцветным, глаза расширились. Гедеон понял, что перешел черту.              — Не говори так, — не своим голосом прохрипел Люмьер, впервые настолько явно позволяя Гедеону ощутить степень его одержимости. — Только не ты. Иначе я… я тебя ударю, или…              Он не договорил. Гедеон почувствовал, что если сейчас они не остановятся, дело точно закончится дракой или еще чем-то похуже. Он порывисто, даже слегка грубовато, притянул Люмьера к себе и обнял. Тот сначала был словно неживой, совсем окаменевший и недвижимый, потом дрогнул и расслабился в его объятиях, уткнувшись лицом в шею Гедеона, когда тот положил ладонь Люмьеру на затылок и силой пригнул его к себе.              — Мы оба не готовы к этому разговору, — пробормотал Люмьер.              — Знаю, — ответил Гедеон.              — Минутная слабость, — возвестил Люмьер через несколько секунд, попытался отстраниться, но Гедеон удержал его.              — Не убегай, — попросил он. — Я никому не скажу, что у Люмьера Уолдина на самом деле есть душа, это будет наш маленький секрет.              Люмьер усмехнулся, но спорить не стал, замер покорно, позволяя Гедеону запутаться пальцами в его волосах.              Чувствовать Люмьера так близко, держать его в своих руках и держаться за него одновременно было очень освобождающим чувством. Не было и мыслей о чем-то большем, чем просто сохранить хоть на несколько минут трепетную близость, к которой они шли все эти годы не слишком уверенно, отвлекаясь то на других, то заглядывая слишком глубоко в себя, то беспокоясь обо всем на свете, кроме друг друга.              Гедеон наклонился и мягко коснулся губами его виска. Люмьер цепко ухватился за его плечо, как утопающий, и хотел было что-то сказать, но их прервал гулкий звук открывающейся двери. Они вздрогнули и отстранились друг от друга, как школьники, пойманные на чем-то неприличном.              Из темноты ко льду двигались две фигуры. Одна — высокая, широкоплечая, с размашистым шагом — несомненно, Оскар. Он улыбался и махал рукой. Вторую фигуру Гедеон не сразу узнал — не такую высокую на фоне Оскара, сгорбленную, в натянутом по самый нос капюшоне безразмерного черного худи.              Сердце Гедеона сжалось в неприятном предчувствии. Оскар, не замечая напряженности, подвел своего спутника к бортику, приобнимая его за плечи, словно бы давнего друга.              — Гедеон, Люмьер! — он жизнерадостно улыбнулся. — Шел к вам, а по пути из общежития встретил нашего звездного дебютанта. Вспомнил, что ты говорил о тренировке, Гедеон, и предложил проводить его к тебе.              Стоящий рядом с Оскаром парень медленно поднял голову. Из-под капюшона мелькнул знакомый взгляд — волчий и все тот же дерзкий. Конечно, никто иной, как гедеонова головная боль, Скэриэл Лоу.              Гедеон уже отъехал от Люмьера на приличное расстояние, принял привычную тренерскую позу — руки скрещены, лицо каменное, — но внутри все кипело. Он ждал Скэриэла полтора часа. Отправил ему три гневных сообщения, последнее — угроза, что если тот не явится, ему не поздоровится. И вот он здесь, но что-то было не так.              Скэриэл был подозрительно тих. В его руках не было спортивной сумки, а значит, на тренировку он явно не собирался. Он стоял, опустив голову и спрятав руки глубоко в карманах.              — Лоу, — голосом Гедеона можно было заморозить даже Ад. — Объясни мне… Пропуск вечерней тренировки, отключенный телефон, твой внешний вид… Тебе что, одного золота хватило, чтобы забыть, где твое место?              Скэриэл лишь сипло, едва разборчиво, пробормотал:              — Нет.              — Слишком поверил в свою неприкосновенность, потому что я выгораживал тебя перед куратором Федерации? — елейным голосом осведомился Гедеон.              Скэриэл мотнул головой, но движение вышло каким-то неуверенным.              — Отвечай мне, или что, слишком много чести для золотого медалиста целого челленджера? — Гедеон смотрел на него и не мог понять, что не так. Глаз словно не мог зацепиться за конкретную проблему, и это раздражало.              — Гедеон, — Оскар позвал его негромко, — да будет тебе. Кто не радовался первым медалям? Небось, напился где-нибудь с друзьями, правда, Скэриэл? Что ж ты не сказал, что тебе так худо… Я бы тебя проводил в лазарет.              Он хлопнул полукровку по плечу и тот слегка сжался. Гедеон прищурился. Нет, это было бы слишком тупо даже для Лоу, особенно с его страстью к тренировкам. Он бросил быстрый взгляд на Люмьера, но тот пожал плечами, словно не желая в это ввязываться.              — Так ты и правда простудился? — спросил Гедеон менее резко. В Оберстдорфе было и правда прохладно, еще и стресс от первого выезда… — Перемерз?              Скэриэл поспешно кивнул, не поднимая головы:              — Да, наверное.              Люмьер и Оскар переглянулись. Оскар снова вмешался:              — Может, отпустишь его отсыпаться? Выглядит не очень. Пусть отдохнет и через пару дней вернется к тренировкам. Так и знал, что зря его сюда потащил. Решил, хуже будет, если он пропадет и получит от тебя нагоняй наедине, но я же не знал…              Люмьер молча наблюдал, его взгляд скользил между Гедеоном и Скэриэлом, словно он пытался оценить происходящее и уложить у себя в голове очередную схему.              — У него сезон, — сухо сказал Гедеон, не сводя глаз со Скэриэла. — Болезнь — не оправдание для срыва режима.              — То, что ты тренировался, как машина, не значит, что это для всех подходит, — наконец подал голос Люмьер, и лучше бы он молчал. Гедеон метнул в его сторону строгий взгляд, но Люмьер лишь улыбнулся.              — Я в порядке, — это прозвучало от Скэриэла куда бодрее, но Гедеона не впечатлило. — Утром буду на тренировке.              — Сними капюшон, — велел он, выезжая со льда и надевая чехлы на лезвия.              Скэриэл отступил назад, хотя никто к нему не тянулся. Гедеон нашарил возле скамейки свою сумку, и опустился на сиденье, расшнуровывая ботинок. На Скэриэла он больше не смотрел, а когда вскинул на него глаза, переобувшись, тот все еще стоял, сунув руки в карманы и отвернувшись ко льду.              — Может, я пойду? — спросил он.              Гедеон почувствовал, как раздражение, уже немного утихшее, снова поднимается волной. Почему нужно было все усложнять и все время с ним спорить?              — Я сказал, сними капюшон, — его голос стал тише, но от этого только опаснее. Гедеон встал и благоразумно отложил коньки на скамейку, чтобы в руках его не было ничего, что могло полететь в наглого полукровку.              Скэриэл не двигался. Гедеон шагнул вперед, протянул руку, чтобы сорвать капюшон самому. Скэриэл инстинктивно дернулся назад и грубо оттолкнул его руку.              Это была фатальная ошибка с его стороны.              Гедеону окончательно сорвало крышу. Он не кричал, просто двинулся вперед быстрым, резким движением, материя сорвалась с кончиков его пальцев, и капюшон слетел, отброшенный ее толчком.              Открывшаяся картина заставила всех троих застыть.              Лицо Скэриэла было одним сплошным кровоподтеком. Гематома покрывала правую скулу, щеку, заходила на лоб. Один глаз заплыл, но отек уже немного спал, обнажая жуткую багряно-фиолетовую палитру. Губа была разбита, подбородок исцарапан.              — Кто? — выдавил из себя Гедеон. Он не узнал свой голос, низкий от сдерживаемой ярости. Скэриэл молчал, уставившись куда-то мимо него. — Я спросил, кто?              Он снова шагнул ближе, грубо схватил его за подбородок, заставив поднять голову. Кожа под пальцами пылала.              — Гедеон, ему же больно! — взволнованно сказал Оскар, делая шаг к ним, но не решаясь сделать что-то большее.              — Так и должно быть! — рявкнул Гедеон, не отводя взгляда от Скэриэла. — У всего есть последствия! Кто?              Скэриэл поморщился от боли, потом, сквозь зубы, процедил:              — Подрался. В Запретных землях.              Ложь, опять ложь. Гедеон видел драки. Это было нечто иное — избиение.              С глухим рычанием он отшвырнул Скэриэла от себя. Тот не удержался на ногах, споткнулся и тяжело упал на пол, тихо вскрикнув от боли. Оскар бросился к нему, помогая подняться. Люмьер, тоже вышедший со льда, молча встал между Гедеоном и Скэриэлом.              Гедеон сделал глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Ярость слепила, но нужно было сохранять видимость контроля, особенно перед Оскаром и Люмьером. Он выдохнул и попытался изобразить нейтральное выражение лица.              — Прошу простить, — сказал он, обращаясь к ним, но глядя на Скэриэла. — Он просто, очевидно, не готов делиться своими проблемами при посторонних. Нам нужно обсудить это наедине, как тренеру и ученику.              Люмьер бросил на него взгляд, полный сомнения.              — Ты же его удавишь, — протянул он. — Оно того определенно не стоит. Отпусти его отлежаться, а лучше — пусть сходит в лазарет. Мало ли что ему повредили.              Оскар кивнул, соглашаясь с ним. Гедеон раздраженно потер переносицу.              — Это мой ученик, Люмьер, — отрезал он, и в его голосе снова зазвенела сталь. — И моя ответственность. Подождите нас в лобби. Я скоро освобожусь. Раз уж он без коньков и не намерен тренироваться, это не займет много времени. Мы просто побеседуем.              Люмьер хотел что-то возразить, но Оскар мягко взял его за локоть.              — Ладно, — сказал Оскар, кивая. Его взгляд был полон беспокойства и вины, но и понимания. — Мы подождем.              Он потянул Люмьера за собой. Тот на прощание подарил Гедеону тяжелый взгляд, полный немого предупреждения, но позволил себя увести.              Когда звук их шагов затих в коридоре, Гедеон повернулся к Скэриэлу. Тот стоял, потирая плечо, на которое пришелся удар при падении. Его лицо казалось еще более измученным.              — За мной, — коротко бросил Гедеон и направился к выходу с арены, не оглядываясь.              Скэриэл, после секундного колебания, поплелся следом.              Гедеон вел его не к раздевалкам, а дальше, вглубь, к блоку душевых. Там было тихо, темно и безлюдно. Идеальное место для неудобного разговора.              Он толкнул дверь, впуская Скэриэла внутрь, и закрыл ее за собой. Включил тусклый свет.              — А теперь рассказывай, что случилось, — велел Гедеон, облокачиваясь о стену возле двери и складывая руки на груди. Он старался звучать спокойно, но напряжение висело в воздухе.              — Я же сказал — подрался, — упрямо повторил Скэриэл, не глядя на него.              Он прислонился к противоположной стене. Его слегка штормило, это Гедеон смог оценить, когда присмотрелся к тому, как тот неловко переступает с ноги на ногу, даже имея под спиной опору.              — С кем?              Скэриэл усмехнулся.              — Что, ты знаешь каждого ублюдка в Запретных землях? Да и что это тебе даст? Неужели, хочешь отомстить за своего несчастного ученика?              От разговоров и ухмылки его губа закровила, и подбородок постепенно окрасился кровью.              — Я, кажется, задал тебе вопрос, чтобы услышать ответ, а не поток колкостей. Будь добр отвечать и побыстрее, я не собираюсь с тобой тут всю ночь торчать, — Гедеон нахмурился. — Кто это сделал? При каких, мать твою, обстоятельствах?              Видеть Скэриэла таким было неприятно, хоть Гедеон и сам не гнушался подзатыльников в процессе обучения. Всему должна была быть мера.              — Не твое дело, — хмыкнул Скэриэл. Отвечать, судя по всему, он и не собирался вовсе, только играл у Гедеона на нервах.              — Ты понимаешь… — Гедеон попытался успокоиться, но уже начал закипать, — что тебе нельзя в таком виде появляться на турнирах? Да даже здесь!              Скэриэл дернул плечом неопределенно и ничего не ответил.              — Ты понимаешь, что если ты сейчас что-то себе сломаешь или повредишь — это будет конец твоей карьеры? — Гедеон повысил голос. — Никто не даст второго шанса аутсайдеру.              — Тебе мало Готье? За ним следи, — Скэриэл неприятно улыбнулся. Губа закровила сильнее, он слизнул кровь и вызывающе уставился на Гедеона, больше не пряча взгляд. — Ну да, со мной будут проблемы, и ты это знал. Я же полукровка из Запретных земель. На что ты вообще рассчитывал, Хитклиф?              Гедеон снова сдавил переносицу. В носу противно пекло, кажется, у него поднималось давление от напряжения в попытках не надрать Скэриэлу задницу прямо здесь.              — Тон, — отчеканил он, отталкиваясь от стены и в пару шагов преодолевая расстояние между ними, — попроще сделай. Ты не в том положении, чтобы высказываться.              — А не пойти бы тебе нахер, а? — Скэриэл посмотрел на него, облизнул окровавленные губы снова, а после сплюнул Гедеону под ноги на кафель.              Это была последняя капля.              — Я мог бы размазать тебя по этой стене прямо сейчас, — медленно проговорил Гедеон и толкнул Скэриэла в сторону ряда душевых кабинок, где света было чуть больше. — Раздевайся.              Скэриэл замер, его глаза расширились от непонимания, он вмиг побледнел и уставился на Гедеона так, будто не поверил своим ушам.              — Что? Зачем?              — Раздевайся, — повторил Гедеон, каждое слово давалось ему через силу, — или я сам тебя раздену, но в таком случае ты пойдешь в общежитие голым, потому что я просто порву на тебе эти тряпки.              Скэриэл отступил на шаг, наткнувшись спиной на холодную кафельную стену. В его глазах мелькнула привычная дерзость, смешанная с паникой.              — Не буду, — выдохнул он с неожиданной злобой. — Извращенец.              Гедеон шагнул вперед, уничтожая расстояние между ними окончательно. Он чувствовал, как материя на кончиках пальцев вспыхнула и дрожит от готовности, как перед глазами пляшут красные пятна. Он был близок к потере контроля, и стремился этого избежать любой ценой.              — Ты сделаешь, что я сказал, — его голос сорвался на угрожающий шепот, — немедленно. Молча. Если не хочешь, чтобы эта комната стала последним, что ты увидишь в своей жалкой никчемной жизни. Ты меня понял, Скэриэл?              Он выдохнул имя ему в лицо, и прядь волос, падающая на лоб полукровки аккуратным завитком, шевельнулась от дыхания Гедеона. Скэриэл вздрогнул всем телом. Он видел Гедеона злым, саркастичным, холодным, но таким — на грани потери человеческого облика от ярости — он его не видел никогда. Страх, настоящий, первобытный, наконец мелькнул в его глазах, и было там что-то еще, когда он вскинул руку и уперся ею Гедеону в грудь, не нападая, а защищаясь.              — Хорошо… хорошо, — пробормотал он поспешно, голос его дрогнул повержено, а после с нервным смешком он добавил: — Как скажете, мистер Хитклиф. Обойдемся без крови?              Гедеон отступил немного, давая ему пространство для маневра. Глаза у Скэриэла были загнанные и очень злые. Испугался материи или ее обладателя?              Скэриэл неловко потянул за рукав своего черного худи, выпутываясь из него, и Гедеон заметил, как он весь затрясся мелкой, неконтролируемой дрожью. Скэриэл сжал зубы, стянул худи через голову, зашипел, когда ткань коснулась разбитого лица. Под ним была футболка, которую он стянул тоже, а после обнял себя за плечи и отвернулся к стене.              — Что остановился? — Гедеон добавил в голос равнодушия, отворачиваясь в сторону, будто ему и вовсе не было до полукровки дела. — Полностью раздевайся. Не хочешь рассказывать, кто тебя отделал — буду просто смотреть, с чем мне работать на тренировках.              — Ну урод… — пробормотал Скэриэл едва слышно. Гедеон уловил, но решил сделать вид, что пропустил оскорбление мимо ушей. Скэриэлу и так сейчас было несладко, и как говорил отец: «Стыд — лучшее наказание».              Скэриэл завозился с джинсами, чертыхаясь, а после затих. Гедеон перевел на него взгляд и всмотрелся.              В тусклом свете на теле Скэриэла открылась картина, от которой кровь застыла в жилах. Это были не просто синяки от драки, это был образец целенаправленной методичной жестокости.              И все это — в разгар сезона, за несколько дней до возможного получения приглашения на этап Гран-при, когда любой врач или массажист мог увидеть, когда скрыть такое было невозможно ни на турнире, ни на тренировках.              Гематомы покрывали ребра, живот, спину, явно от ударов чем-то тяжелым. На запястьях и лодыжках темнели отчетливые полосы — следы от чего-то, что держало его связанным. Гедеона затошнило от одной мысли о том, что Скэриэлу довелось перенести, но отвести взгляд он уже был не в силах.              Россыпь синяков уходила и ниже, под белье, цвела на худых бедрах, и Гедеон не выдержал, отвернулся, оглядываясь мутнеющим взором панически в поисках чего-то, что можно было с грохотом швырнуть в стену.              — Удовлетворил любопытство? — вопрос прозвучал неожиданно цинично и отрезвляюще. Гедеон шумно вдохнул, преодолевая собственную дрожь и повернулся к Скэриэлу.       Тот стоял, продолжая обнимать себя руками. Его колотило то ли от злости, то ли холода, а может от стыда или унижения. Таким Гедеон прежде его не видел.              Он шагнул к нему. Рука поднялась сама собой, и Скэриэл отшатнулся, ожидая удара. Гедеон закрыл глаза на секунду, пытаясь собраться. Ярость никуда не делась, она клокотала внутри, бешеная и беспомощная, но больше она не была направлена в сторону Скэриэла, разве что отчасти — за то, что не позвонил ему, не сообщил о своем состоянии, не попросил о помощи. Неужели, его гордость была столь велика? Или, может, он полагал, что Гедеон и не подумает ему ему помогать? Это было так глупо.              Он медленно, осторожно, как к раненому зверю, протянул руку и положил ее на небольшой нетронутый ударами участок на плече Скэриэла. Тот вздрогнул всем телом, но не отстранился.              — Демонстрация была наглядной, — тихо сказал Гедеон. — Одевайся.