сломанный лёд

      Хореографический зал Академии был залит вечерним светом, пробивающимся сквозь высокие окна. Здесь, в тишине и одиночестве, можно было забыть обо всем — о графике соревнований и тренировок, о Гедеоне и о том, что в Запретных землях назревает буря, которую Скэриэл сам и спровоцировал.              Скэриэл стоял у станка, повторяя одну и ту же связку. Он поймал свое отражение в зеркальной стене и скривился. Слишком мягко, слишком правильно. Гедеон бы наверняка одобрил, но сам Скэриэл чувствовал чуждость этих мягкости и плавности.              — Еще раз, — приказал он себе вслух, и голос его прозвучал глухо в пустом зале.              Он отошел от станка, встал в центр, закрыл глаза, дожидаясь, когда поставленная на повтор мелодия программы зазвучит сначала. Он не нуждался в музыке — программа за множество повторов въелась в мышечную память, но идеальный результат требовал классического подхода.              В этой бесконечной гонке за идеальным движением было что-то, что заменяло ему все остальное на время тренировок. Здесь он не был полукровкой из Запретных земель. Здесь он был сильным, свободным и неуязвимым, как бы окружающие ни пытались ставить его на место.              Главный хореограф сборной отказался работать с ним индивидуально, как только Гедеон отбыл с Готье во Францию, но Скэриэл его даже не винил. Он слегка скучал по миссис Уиндем — та ни разу не отказала ему в помощи, хоть и была строга донельзя. Возможно, она просто не боялась ни Федерации, ни правительства, живя своим умом. А может, Скэриэл ей был попросту симпатичен — очаровать чистокровок не так и сложно, стоило лишь показать себя старательным мальчиком…       Скэриэл криво усмехнулся. Ему не нужен был хореограф — раньше они с Эдвардом справлялись без него: Скэриэл смотрел на чужие программы и пытался собрать свою, словно мозаику из неоднородных частиц чужих постановок, а Эдвард строго контролировал технику и количество необходимых элементов.              Теперь все было иначе — мировые судьи были особенно строги к артистизму и следовали современным трендам на программы, за чем требовалось внимательно следить, но и Скэриэл был не дурак. Он прекрасно видел, что вызывает в наблюдателях трепет — драматичные акценты, острые взгляды в сторону судейской бригады, изящная работа руками.              С последним он и работал теперь, пытаясь расшевелить руки, которые по словам Гедеона были «деревянными». Скэриэл даже пересмотрел старые программы тренера, чтобы иметь возможность огрызаться в ответ на его колкие реплики, но к своему сожалению — и тихому восхищению — не смог.              Гедеон прекрасно работал руками. Скэриэл прилипал к экрану, пытаясь понять, что же помогает ему, но в итоге пришел к выводу, что Гедеон Хитклиф просто продал душу дьяволу за идеальное владение телом. Вот только ему это не помогло стать лучшим, так что у Скэриэла были все шансы даже этого любимца Сатаны обойти.              Когда мелодия пошла на новый круг, Скэриэл остановился, переводя дыхание, и снова взглянул в зеркало, оценивая свое состояние.       В зеркальной стене отражался парень с раскрасневшимся лицом и мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Синяки сошли — исчезли даже желтоватые разводы на скуле и под глазом, которые ему приходилось скрывать в первые дни после «инцидента» тональным кремом.              Гедеон, вернувшись из Франции, наверняка устроит ему проверку, не появились ли новые следы. Скэриэл усмехнулся. Пусть проверяет, ему нечего скрывать — в последние дни он был паинькой, каких свет не видывал, и поразить тренера мог разве что синяками на бедрах и ссаженными ладонями после множества падений, но к такому тот относился с безразличием.              Он уже собирался вернуться к станку, чтобы продолжить, когда дверь зала распахнулась с таким грохотом, что Скэриэл вздрогнул и обернулся, готовый к чему угодно — к появлению разъяренного Гедеона, к кому-то из Федерации, к очередному визиту куратора, который как по расписанию заглядывал в Академию, загадочно прохаживался вдоль борта во время тренировок, а после исчезал на несколько дней.              Но в дверях стоял Готье.              Скэриэл замер, не веря своим глазам. Готье должен был вернуться только завтра — он писал, что они вылетают дневным рейсом и будут в Ромусе не раньше полудня. Но вот он стоял здесь, в пальто, накинутом поверх тренировочного костюма, со спортивной сумкой через плечо и растрепанными волосами. Щеки его раскраснелись, дыхание было сбито — он явно бежал.              А в руке он сжимал что-то, что тускло блестело в свете зала.              — Готи? — позвал его Скэриэл растерянно. — Ты…              Готье не дал ему закончить. Он сорвался с места и рванул через весь зал, не сбавляя скорости. Скэриэл едва успел развести руки, чтобы поймать его. Удар пришелся в грудь, и они оба едва не рухнули на пол — Скэриэл пошатнулся, но удержался, вцепившись в Готье.              Готье обхватил его за шею, прижался всем телом, и Скэриэл почувствовал, как часто-часто колотится его сердце. Или это было его собственное? Он не мог разобрать. Вокруг был только Готье — его тепло, его запах, его сбитое дыхание, его смех, который он пытался подавить, уткнувшись лицом Скэриэлу в плечо.              — Я выиграл, — выдохнул Готье. — Скэр, я выиграл.              Скэриэл прижал его к себе крепче. Он знал заранее, что Готье выиграет. Знал, но все равно переживал, пока смотрел трансляцию, вернувшись ради такого дела домой и заставив недовольного Джерома включить соревнования по телевизору.              — Я смотрел, — Скэриэл не стал пытаться подавить улыбку. — Ты был очень хорош. Я так за тебя рад!              Он крепче обнял друга, уткнувшись лицом в его спутанные волосы.              — Покажи, — наобнимавшись вдоволь, потребовал Скэриэл, отстраняясь ровно настолько, чтобы увидеть лицо Готье. — Покажи медаль.              Готье поднял руку, и вечерний свет прошелся по кромке медали красивым переливом. Медаль была небольшой, с выгравированными силуэтами фигуристов и названием турнира. Скэриэл взял ее в руки, ощутив тяжесть металла, и улыбнулся так широко, что заболели скулы.              — Красивая, — сказал он. — Но тебе больше пойдет другое золото. Например, Финала Гран-при.              Готье покраснел сильнее. Скэриэлу захотелось коснуться его щеки, провести пальцами по горячей коже, смутить Готье еще больше.              — Рассказывай, — велел он, увлекая Готье к скамье у стены. — Как все прошло? Лед? Соперники? Судьи? Гедеон, наверное, доставал тебя всю дорогу?              Готье опустился на скамью, и Скэриэл сел рядом, чувствуя, как усталость после тренировки отступает, сменяясь теплом от присутствия Готи. Тот смотрел на медаль, вертел ее в руках, и на его лице было такое счастливое выражение, что Скэриэл не мог оторвать взгляда.              — Гедеон был… Гедеоном, — наконец сказал Готье, и в голосе его прозвучала легкая насмешка. — Ты не поверишь. Он заставлял меня вставать в пять утра, чтобы успеть на лед раньше всех. Сказал, что есть разница в размере катка, поэтому… И каждый вечер — разбор полетов, даже когда я чисто откатал.              — Чудовище, — сочувственно сказал Скэриэл.              — Но он был прав, — Готье пожал плечами. — Каток и правда другой. В первый день я чуть не сломал себе шею на выезде с каскада, потому что привык к тому, что борт дальше. Ты бы видел, как он смотрел!              Скэриэл усмехнулся. Он мог представить Гедеона у бортика, сложившего руки на груди, с каменным лицом и вечно недовольным взглядом.              — А как впечатления от прокатов? — спросил он и добавил обиженно: — Даже не написал мне после.              Готье виновато пожал плечами.              — Гедеон отобрал вчера телефон, чтобы я выспался. А прокаты… Короткую откатал чисто. Судьи поставили хорошие баллы, но один из компонентов… — он поморщился. — Гедеон потом полчаса объяснял, почему они занизили артистизм. Сказал, что я недостаточно эмоционален, что музыка требует больше страсти.              — А ты? — Скэриэл приподнял бровь. — Сам что думаешь?              Готье пожал плечами, но в его улыбке появилось что-то новое — какая-то уверенность, которой раньше не было.              — Я думаю, что это имеет смысл. Но я умею быть другим, и в произвольной показал это.              Он замолчал, и Скэриэл понял, что сейчас услышит что-то важное.              — Я изменил программу, — сказал Готье, и в его голосе прозвучала гордость. — Не сильно, но в конце добавил паузу. Секунды две, может, три.              Скэриэл вспомнил это: Готье в центре льда, с его идеальной осанкой и спокойным лицом. И тишину, которая длилась несколько секунд, а потом взорвалась музыкой и аплодисментами, когда он пошел на финальное вращение. Мурашки побежали по спине.              — Так вот что это было. И как ощущения? — спросил он, хотя уже знал ответ.              — Зал поддержал, — Готье улыбнулся, и в этой улыбке было что-то мальчишески застенчивое. — А Гедеон… он не сказал ничего, но я видел, он был доволен.              — Ты прекрасно справился, — повторил Скэриэл. — Я тобой горжусь.              Он потянулся к Готье, чтобы обнять его снова, и тот не отстранился. Наоборот, сам придвинулся ближе, и теперь они сидели, тесно прижавшись друг к другу. Скэриэл чувствовал тепло, исходящее от Готье, чувствовал, как его дыхание выравнивается, а напряжение последних дней уходит.              — А ты? — спросил Готье, и в его голосе появилась тревога. — Как ты здесь? Гедеон заверил, что ты тренируешься, что у тебя все хорошо, но…              Он не закончил, но Скэриэл понял. Готье смотрел на его лицо, на те места, где не так давно цвели синяки, и в его взгляде было что-то, от чего у Скэриэла сжалось сердце.              — Все хорошо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тренировки идут по плану. Даже ни с кем не конфликтовал.              — Правда? — Готье приподнял бровь, и в его глазах мелькнуло сомнение.              — Правда, — Скэриэл улыбнулся, и на этот раз улыбка вышла искренней. — Можешь спросить у своего лучшего друга Котийяра, если не веришь.              Парная фотосессия, которую Федерация устроила для Готье и Дарсериана за несколько дней до отъезда Хитклифов во Францию прошла ужасно. Котийяр весь день ныл, ворчал, облил Готье соком в перерыве и высказал Скэриэлу все, что о нем думает, пока тот со стороны наблюдал за происходящим. Идти на съемку без Скэриэла Готье отказался категорически, а тот сперва отпирался, но получив возможность весь день дразнить Дарсериана перед съемочной группой, почти полностью состоящей из полукровок, не пожалел о потраченном времени нисколько.              Снимки получились настолько фальшивыми, насколько могли быть, а еще — к раздражению Скэриэла — очень живыми. По ним невозможно было понять, что фигуристы ненавидят друг друга, напротив — Готье и Дарси выглядели близкими приятелями, склонившись друг ко другу со смехом на ряде кадров, и особенно на фото, где Котийяр закинул Готье на плечо руку, приобнимая его слегка. Эту руку Скэриэлу чертовски хотелось ему сломать, и только полный отвращения жест, с которым Котийяр вытер после съемки руку о брюки, потушил ярость полукровки и весьма позабавил его.              Скэриэл поморщился от воспоминаний, и Готье рядом тоже скорчил забавную рожицу, изображая тошноту.              — Гедеон говорит, что я все еще катаюсь отвратительно, — перевел тему Скэриэл. — Как думаешь, у него когда-то появится для меня другая пластинка?              — Гедеон всегда так говорит, — Готье покачал головой. — Но все видят твой резкий прогресс.              Готье говорил это так легко, будто не понимал, что его слова значат для Скэриэла больше, чем любые оценки судей. Больше, чем гедеоновы похвалы, которых он никогда не слышал. Больше, чем золото Челленджера.              — Готи, — начал он и не закончил.              Вместо этого вновь потянулся к нему, обнял крепче, прижимая к себе, и Готье позволил, вновь уткнувшись лицом Скэриэлу в плечо. Они сидели так, тесно прижавшись друг к другу, и Скэриэл чувствовал, как бьется сердце Готье — ровно, спокойно, казалось, в унисон с его собственным.              Готье завозился, устраиваясь удобнее, и Скэриэл ощутил, как пальцы вцепились в его футболку, как его чистокровочка, обычно неприступный и слегка отстраненный в касаниях, придвинулся еще ближе. Скэриэл поудобнее перехватил его одной рукой за талию, другой — за плечо, и они замерли в этом неуклюжем невинном объятии.              — Я так скучал, — прошептал Готье. — Казалось бы, всего несколько дней, мы и здесь бывает не видимся, когда ты пропадаешь…              — Я тоже, — ответил Скэриэл едва слышно. — И эй, я не пропадаю больше! С твоим братцем попробуй пропади, он всю душу из меня вытащит.              Готье тихо рассмеялся, и Скэриэл, не удержавшись, присоединился к нему.              Они сидели так, слушая повторяющуюся мелодию. Готье не отстранялся, и Скэриэл чувствовал, как уходят усталость и тревога. Близость Готье волшебным образом действовала на него, как самый мощный транквилизатор, когда тот не стремился доказать ему что-то и не строил из себя принца-недотрогу.              Рука Готье скользнула выше, пальцы его запутались в волосах на затылке Скэриэла. Это было не то, что он делал обычно, когда они просто обнимались. Мурашки вновь поползли по позвоночнику, покрыли конечности, вынуждая Скэриэла вздрогнуть от интенсивности ощущений.              Он замер, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Готье поднял голову, и их взгляды встретились. В глазах его было что-то, что Скэриэл замечал там и раньше — в те ночи, когда они лежали в обнимку и шептались о чем-то, не засыпая до утра. То, что позволило ему однажды рискнуть и признаться. То, что позволило ему забыться и мечтать о том, что однажды Готи узнает правду и не оттолкнет его, а напротив примет и поймет.              — Скэр… — начал Готье.              Скэриэл не дал ему закончить. Он поднял руку, коснулся пальцами его щеки. Кожа была теплой, мягкой, и Готье прикрыл глаза, доверчиво склоняя голову к его ладони. Он выглядел таким беззащитным в этот момент — Готье Хитклиф, любимец Октавии, золотой мальчик Федерации, который сейчас буквально был в руках у полукровки из Запретных земель и ждал, на что же тот решится.              Скэриэл склонился и поцеловал его в лоб.              Поцелуй был нежным, легким, почти невесомым. Губы Скэриэла коснулись гладкой кожи, и он задержался так на мгновение, чувствуя, как Готье выдыхает, расслабляясь в его руках.       Он хотел большего — хотел опуститься ниже, к его губам, хотел почувствовать их вкус, который помнил по их поцелую много месяцев назад. Но сейчас, здесь, после всего, что случилось, он не хотел портить момент.              Когда он отстранился, Готье смотрел на него с легким разочарованием, но и облегчением одновременно. Он открыл рот, словно хотел позвать его, но их прервали.              Дверь хореографического зала распахнулась с гулким стуком, и в проеме возникла высокая фигура.              Гедеон.              Он замер на пороге, оценивая обстановку быстрым взглядом. Скэриэл не успел отстраниться — так и сидел, обнимая Готье. Тот же, услышав звук, вздрогнул, но не отодвинулся, только выпрямился, пытаясь придать себе непринужденный вид.              На лице Гедеона не дрогнул ни один мускул. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на них с таким выражением, будто застал за чем-то неприличным, а не просто сидящими в обнимку.              — А, — произнес он, и в этом коротком звуке было столько ледяного презрения, что Скэриэл поежился. — Вот вы где. Чем это вы тут занимаетесь?              Он вошел в зал, закрывая за собой дверь с таким видом, будто шел на поле боя, где собирался в обязательном порядке кого-нибудь уничтожить. Скэриэл убрал руку с плеча Готье, но Готье не двинулся с места.              — Гедеон, — спокойно сказал он, словно бы сама опасность не заглянула сейчас к ним. — Я на минуту заглянул к Скэриэлу…              — И решил устроить здесь посиделки, — Гедеон закончил за него, и в его голосе проскользнула знакомая ядовитая насмешка. — Лоу, что ты здесь делаешь без хореографа?              — Хореограф, — начал Скэриэл, чувствуя, как закипает раздражение, — отказался заниматься со мной, потому…              — Понятно. Прохлаждаешься, — отрезал Гедеон. — Вместо того чтобы работать над программой.              Он перевел взгляд на Готье, и тот под его пристальным взглядом слегка напрягся. Скэриэл чуть отодвинулся в сторону. В памяти еще был свеж эпизод, когда Гедеон застал их за сценой — совершенно невинной по меркам Скэриэла, — когда он помогал Готье перетянуть эластичным бинтом ногу.              Стоило ему увидеть Готье, сидящего перед Скэриэлом в одной футболке, а того держащим Готье за стоящую у него на колене ступню, он взорвался гневом, благо что в раздевалке после поздней тренировки они были одни.              Скэриэл больно врезался спиной в шкафчики на противоположностей стороне раздевалки, а Готье, вскочивший было ему на защиту, был задержан рукой Гедеона, который вцепился в него, как дракон в золотую монету.              С братом тогда Готье поругался, но негласного кодекса правил Гедеона Хитклифа это не изменило: любой близкий контакт его подопечных грозил Скэриэлу новыми синяками, а Готье — нотациями.              На удивление, на этот раз нехороший огонек в глазах Гедеона потух сам по себе, и он посмотрел на брата строго:              — Готье, у тебя есть полчаса, чтобы переодеться, размяться и быть на льду. Раскатка, потом прогон произвольной. Я хочу видеть, в каком ты состоянии после этих… французских каникул.              — Каникул? — Готье удивленно моргнул. — Гедеон, я там вставал в пять утра, у меня не было ни одной свободной минуты…              — И это хорошо, — Гедеон скрестил руки на груди. — Значит, сейчас ты в форме и готов работать дальше. У нас плотный график, никаких поблажек не будет.              Он сделал шаг вперед, и в выражении его лица появилась та самая бескомпромиссность, которая всегда сопровождала обсуждение расписания и планов.              — Меньше чем через неделю — этап Гран-при в Канаде у тебя, Готье. После Канады сразу этап в Японии. Не знаю, чем они думали, ставя тебя на этот этап, но в этом году вообще расписание не вызывает восторга. Возможно, все благодаря твоему азиатскому фан-клубу… Они несколько безумны в своем обожании.              Он замолчал. В зале повисла тишина.              Готье побледнел. Скэриэл видел, как его лицо вытягивается, как в глазах гаснет недавний блеск.              — То есть, — медленно сказал Готье, — я должен лететь в Канаду, потом сразу готовиться к Японии, а потом…              — А потом ты должен защищать титул чемпиона Октавии, — закончил Гедеон. — Да. Именно так. Если ты попадешь в Финал Гран-при, у тебя будет меньше времени на восстановление, но попасть очень желательно.              — Это же… — Готье запнулся, подбирая слова. — Гедеон, это же невозможно. Я только что вернулся с одного турнира, у меня не было времени восстановиться. Мне нужно хотя бы несколько дней, чтобы…              — Чтобы что? — Гедеон повысил голос, и в его интонациях появилась та самая ледяная сталь, от которой у Скэриэла сводило зубы. — Отдохнуть? Расслабиться? Готье, ты забыл, что от тебя зависит квота на Олимпиаду?              Скэриэл заметил, как дернулась щека Готье, как он сжал зубы, сдерживаясь, чтобы не ответить брату опрометчиво резко. В их отношениях теперь все было непросто, и Готье все чаще позволял себе маленькие дерзости, несмотря на то, что сам же уверял Скэриэла в том, что с Гедеоном лучше не спорить.              — Есть еще Скэриэл, — огрызнулся Готье все же, — и Котийяр.              — Отдашь им свою путевку на Чемпионат мира? — язвительно уточнил Гедеон. — Не разочаровывай меня, Готье. Я не для того с тобой вожусь, чтобы слушать жалобы.              — Так не веришь в меня, дорогой тренер? — протянул Скэриэл, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Может, я тоже планирую попасть на Чемпионат мира. Выиграю Чемпионат Октавии, потом…              Гедеон медленно повернул голову, и его взгляд, направленный на Скэриэла, был ледяным.              — Я не с тобой разговариваю, Лоу, — отчеканил он. — Тебе бы до Рождества дожить. Лучше бы ты так готовился, как вешаешь на себя медали, которые тебе не светят.              — Какой заряд мотивации, — язвительно ответил Скэриэл.              Гедеон проигнорировал реплику.              — Я в отличной форме, — Скэриэл встал, чувствуя, как в груди разгорается знакомая ярость, вызванная несправедливостью. — И готов хоть завтра выступать.              — О, неужели? — Гедеон приподнял бровь. — Ну, на льду мы это проверим.              — Скажи чего-то, что я еще не слышал, — фыркнул Скэриэл.              Гедеон театрально закатил глаза.              — Готье, иди переодевайся и готовься ко льду, — сказал он после паузы. — Через полчаса жду тебя на раскатке.              Готье кивнул, поднялся со скамьи. Перед тем как выйти, он бросил на Скэриэла быстрый взгляд — в нем было что-то извиняющееся и одновременно ободряющее. Скэриэл кивнул в ответ, давая понять, что все в порядке.              Дверь за Готье закрылась, и в зале остались только Скэриэл и Гедеон.              Гедеон стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Скэриэла с тем самым выражением, которое всегда появлялось, когда они оставались наедине. Скэриэл знал это выражение — смесь раздражения, усталости и чего-то еще, что он не мог разобрать.              — Тебя тоже касается, — сказал Гедеон, не двигаясь с места. — Лед никто не отменял.              Скэриэл не двинулся. Он чувствовал, что Гедеон хочет что-то сказать, и не собирался уходить, пока не услышит.              — Что-то еще? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал безразлично, и добавил: — Тренер.              Гедеон помолчал, потом достал из внутреннего кармана пальто сложенный лист бумаги. Он развернул его, и Скэриэл увидел официальный бланк с печатями.              — Федерация получила квоту для тебя на этап Гран-при во Франции, — сказал Гедеон. В его голосе не было ни радости, ни гордости. — Турнир коммерческий, так что это допустимо правилами. Ты интересен зрителям и болельщикам после Оберстдорфа, поэтому они приняли решение пригласить тебя на один этап.              Скэриэл замер. Он знал, что это может случиться, но услышать подтверждение было… странно. Гран-при. Это был не какой-то там Челленджер, не турнир серии B. Это был главный коммерческий турнир сезона, куда попадали только лучшие.              — И? — спросил он, стараясь не выдать волнения.              — И пусть это не вскружит тебе голову, — отрезал Гедеон. — Ты новичок, и судьи будут оценивать тебя соответственно. Никаких поблажек, никаких скидок на статус. Ты должен показать все, на что способен, и даже больше. Иначе…              — Иначе что? — Скэриэл усмехнулся. — Отправишь меня лед заливать? Или вернешь обратно в Запретные земли?              Гедеон посмотрел на него тяжелым взглядом.              — Иначе ты останешься экспериментом, который не удался. Будешь жалеть всю жизнь. И да, вернешься в Запретные земли, где с таким отвратительным характером найдешь себе кучу проблем и сгниешь в какой-нибудь яме.              Скэриэл почувствовал, как внутри все горит от злости, но сдержался. Сейчас было не время для споров.              — Я понял, — сказал он ровно.              Гедеон кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Он уже собирался уходить, но Скэриэл остановил его.              — Подожди, — сказал он, прокручивая в голове расписание, вывешенное на доске в коридоре неподалеку от раздевалок. — На этап во Франции заявлен и Котийяр. Это же правда?              Гедеон приподнял бровь.              — Правда. Что, испугался?              Скэриэл усмехнулся презрительно.              — Испугался? — переспросил Скэриэл, и голос его стал елейным. — Я просто думаю, когда я окуну Котийяра лицом в лужу, мне придется спасаться бегством от его фан-клуба. Вы мне поможете, тренер?              Гедеон фыркнул, но в этом звуке не было насмешки — скорее, что-то похожее на сдержанное одобрение.              — Для этого нужно сначала его окунуть, — сказал он. — А для этого — работать над четверным акселем. В короткой программе сделаешь прогон с ним. Посмотрим, что у тебя получится.              Скэриэл кивнул. Он чувствовал, как азарт разгорается в груди. Котийяр. Гран-при. Шанс показать всем, на что он способен.              — Погоди, — сказал Гедеон, окидывая его критическим взглядом с ног до головы. — Хочу посмотреть, что ты тут натренировал в одиночестве. Давай-ка, один прогон на паркете.              Скэриэл направился в центр зала. Гедеон замер у стены, прислонившись к ней плечом, и смотрел внимательно, не отрываясь. Скэриэл встал в начальную позицию, закрыл глаза, настраиваясь.              Уже через несколько движений он почувствовал, что Гедеон недоволен. Тот не говорил ничего, просто стоял и смотрел, и от этого взгляда по спине бежали мурашки. Он не вмешивался, просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел, и в этом взгляде было что-то, от чего Скэриэл начинал сомневаться в каждом движении. Расслабиться под взглядом Гедеона было просто невозможно, и, пытаясь уловить его эмоции, он чуть не потерял равновесие во время имитации прыжка.              После первого прогона Гедеон его не остановил. Они работали так минут двадцать, может, больше. Скэриэл потерял счет времени, сосредоточившись только на том, чтобы делать все правильно. Руки, корпус — каждое движение должно было быть идеальным, но Гедеон молчал, и его молчание давило.              Наконец он отделился от стены и подошел. Скэриэл замер, чувствуя, как напрягается тело невольно. Гедеон встал сбоку, слишком близко, и положил руку ему на бедро.              — Нога, — сказал он негромко, касаясь внутренней стороны его бедра и проводя ладонью до колена, — должна быть выше. Вот здесь.              Он чуть сдвинул ногу Скэриэла, поправляя положение. Пальцы его жгли кожу даже через ткань тренировочных штанов, и Скэриэл невольно передернулся, вспоминая совсем другие касания незнакомых ему людей.              О Гедеоне думать плохо не получалось. Да, он был высокомерным и холодным мудаком, но касания его что тогда, когда он бережно, пусть и бесцеремонно наносил ему на синяки лекарство, что теперь, когда он давал ему наставления, не были похожи на намек на что-то отвратительное. Скэриэл выдохнул. Нет, определенно, все что было в Запретных землях, там и осталось.              — Замри, — велел Гедеон, и Скэриэл послушно зафиксировал ногу в новом положении. — Чувствуешь, какие мышцы напрягаются? А должны другие. И ногу нужно выше поднимать.              Они стояли так несколько секунд. Скэриэл посмотрел на тренера и уловил, что взглядом тот скользил по его телу. Скэриэл понял, что он ищет: новые синяки, следы, которые могли появиться, пока его не было.              Скэриэл вывернулся и выпрямился.              — Насмотрелся? — спросил он, и в его голосе прозвучала легкая насмешка.              Гедеон отступил на шаг. Его лицо снова стало каменным, и только в глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение.              — Следи за языком, — сказал он сухо. — Еще раз. Ногу выше, держи равновесие. И не забывай про руки.              Скэриэл кивнул, сделал еще один прогон. На этот раз вышло лучше, и когда Скэриэл закончил, Гедеон коротко кивнул.              — Приемлемо. Теперь иди на лед, можешь без разминки раскатываться и приступать к прыжкам.              У выхода на лед Скэриэл заметил знакомую фигуру.              Дарсериан Котийяр стоял у бортика, одетый в тренировочный костюм, и разговаривал с кем-то из тренерского штаба. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, движения были резкими, нервными. За последние дни, пока Гедеона не было, Скэриэл успел обратить внимание, что Котийяр тренируется до изнеможения каждый день, каждый час, каждую свободную минуту. Как будто он хотел доказать что-то себе или кому-то другому.              Увидев Скэриэла, Котийяр прервал разговор и повернулся к нему. На его лице была обычная надменная улыбка, но в глазах раздражение и ненависть.              — Лоу, — протянул он, когда Скэриэл поравнялся с ним. — Слышал, тебя тоже хотят отправить во Францию? Надеюсь, ты готов к тому, что тебя там размажут.              Скэриэл остановился. Он чувствовал на себе взгляд Гедеона, который замер в паре метров, наблюдая, но не вмешиваясь.              — Размажут? — переспросил он, приподнимая бровь. — Может, ты меня с собой перепутал?              Дарсериан усмехнулся, но в его усмешке не было веселья.              — Я вернулся, Лоу. И я покажу тебе, чего стоит настоящий спортсмен, а не выскочка из Запретных земель, которому повезло но одном турнире.              — Один турнир? — Скэриэл шагнул ближе, сокращая дистанцию. — Я выиграл свой первый международный старт с хорошим отрывом. А ты? Чем ты можешь похвастаться после возвращения, кроме того, что тренируешься до седьмого пота, чтобы просто не опозориться?              Он видел, как дернулась щека Дарсериана, как его кулаки сжались. Но тот сдержался — может быть, потому что видел стоящего за спиной Скэриэла Гедеона, может быть, потому что сам понимал, что сейчас не время и не место.              — Во Франции я отправлю тебя в самый низ списка участников, — тихо, но зло сказал Дарсериан. — Ты там будешь последним, Лоу. Запомни мои слова.              Скэриэл весело рассмеялся.              — Тебе сначала нужно выиграть свой Челленджер, Дарси, — сказал он, и в его голосе прозвучало столько насмешки, сколько он смог вложить. — А пока ты даже его не выиграл. Так что давай, тренируйся. Может, к Франции ты наконец снова сможешь прыгать хотя бы три четверных за программу, не задыхаясь.              Он развернулся и направился ко льду, не дожидаясь ответа. За спиной он слышал, как Дарсериан что-то прошипел тренеру сборной, но не обернулся, пока его не поймали за запястье.              Котийяр смотрел на него хмуро, не отпуская Скэриэла, и тот попытался стряхнуть его руку. Не вышло. Дарсериан только сильнее сжал пальцы, и Скэриэл фоном подумал о том, что для неженки-фигуриста хватка у него железная.              — Чего тебе еще, Котийяр? — раздраженно спросил он.              Дразнить Дарси было весело: выводить его из себя, выставлять истеричкой и посмешищем, но в глубине души Скэриэл ненавидел его, как и прочих надменных чистокровок, которые считали допустимым принижать полукровок и низших.              Была бы его воля — он бы с удовольствием разбил Котийяру его красивый нос, извозил бы его в грязи, а после, глядя в испуганные глаза, ткнул бы ему стволом под подбородок, нашептывая на ухо тягучим голосом, что ненависть порождает только ненависть, и лишь его, Дарси, вина, если он сдохнет где-то в глубине Запретных земель.              Наваждение рассеялось, когда Котийяр дернул его за руку, привлекая внимание.              — Берегись, Лоу, — прошипел он, подаваясь к нему слишком близко.              Скэриэл не отшатнулся — научен был привычкой всяких ублюдков нарушать личное пространство. Вместо этого он улыбнулся так дружелюбно, как только мог.              — Что за угрозы, Дарси? — пропел он, краем глаза косясь на напряженное лицо Гедеона, который наблюдал за ними уже издалека, успевший отойти на свою привычную тренерскую позицию. — Разве мы не товарищи по сборной?              — Ты мне не товарищ, — Дарси скривился так, словно бы ему в рот сунули лимон. — И вот что, Лоу…              Он оглянулся на секунду воровато, а после уставился Скэриэлу прямо в глаза.              — Подумай как следует, хочешь ли ты, чтобы Хитклиф узнал о твоей ночной жизни, — выпалил он.              Скэриэл закатил глаза. Снова эта тема, которая уже поднималась между ними. Котийяра стоило поставить на место, но у Скэриэла решительно не было настроения этим заниматься.              — Вот что, Дарси, — спокойно произнес он, и его рука, рванувшись, наконец обрела свободу. Он толкнул ею чистокровного к бортику, а после уже сам склонился к нему. — Ты так меня боишься? Так боишься проиграть мне, что опускаешься до примитивного шантажа? Или в блюстители чести сборной заделался?              Дарсериан, явно ожидавший иной реакции, замер, глядя на Скэриэла с недоверием. Тот улыбнулся ехидно.              — Ну давай, — он прищурился, — иди, напиши на меня донос в Федерацию. Можешь сразу в Отдел миграции, почему нет? О, они с удовольствием вышвырнут меня из сборной, Дарси, а ты останешься здесь…              Он бросил мимолетный взгляд на лед и вернул глаза на Дарсериана. Тот молчал напряженно, слушая его.              — А потом ты проиграешь Готье. Нет, ты можешь и победить его… Но что если проиграешь? Будешь сидеть у себя в номере или в раздевалке и крутить в голове мысли о том, что от одного соперника избавился, потому что честно ему противостоять не смог, а второму продул, потому что ты — позорище, Дарси, — Скэриэл договорил на последнем дыхании.              Дарсериан смотрел на него, и его зрачки расплавились, растеклись на всю радужку. Он тяжело дышал, хоть в отличие от Скэриэла все это время молчал. Словно очнувшись, в какой-то момент он оттолкнул его, и Скэриэл отступил, позволяя ему пройти.              Котийяр не сказал ему ни слова, только прошел мимо тренера, подхватил с трибуны свою куртку и исчез за дверями, ведущими к раздевалкам.              Скэриэл уперся руками в бортик и чуть согнулся, зажмурился, пытаясь абстрагироваться от происходящего. Его била мелкая дрожь.              Не то чтобы он рассчитывал скрыть от всего мира выступления в Запретных землях, рано или поздно на это обратили бы внимания и поклонники, и ненавистники, но сейчас это могло здорово помешать, особенно если подробности узнает Гедеон.              И Готье.              Дрожь усилилась, и Скэриэл выпрямился, подпрыгнул несколько раз на месте, прогоняя ее и разогреваясь.              Ему нужно было тренироваться — то, что он контролировать не мог, не стоило усилий в моменте. А если Котийяр и правда решит его подставить — пожалеет уже он. Одним ночным кошмаром больше, одним меньше — мелочиться Скэриэл не собирался. Чем дальше он заходил, тем выше были ставки, и Дарсериан Котийяр, маленький глупый чистокровный мальчишка, рисковал попросту не пережить этот соревновательный сезон.              На льду Готье уже катался, отрабатывая вращения. Увидев Скэриэла, он отвлекся от тренировки, подъехал ближе.              — Все в порядке? — спросил он с тревогой в голосе. — Что Котийяр от тебя хотел?              — В полном, — Скэриэл поймал его за руку, когда они поравнялись. — Я еду на Гран-при, Готи! Во Францию, вот Котийяр и бесится.              Готье расплылся в улыбке такой широкой, что Скэриэл почувствовал, как теплеет внутри, а тревога отступает.              — Я знал! — ликующе сказал Готье, сжимая его пальцы. — Я знал, что они пригласят тебя. Ты заслужил это, Скэр!              — Лоу! — раздался от бортика звучный голос Гедеона. — Готье! Вы здесь для того, чтобы тренироваться или тратить время?              Они переглянулись и рассмеялись. Готье отпустил руку Скэриэла, но перед тем, как отъехать, шепнул:              — Мы покажем им всем.              Скэриэл смотрел, как он скользит по льду, легкий, быстрый, неуловимый. Мозг приятно покалывало от осознания того, что все складывается идеально. Несмотря на унижения от тренерского состава, угрозы придурка Котийяра, Гедеона с его придирками и Федерацию с идиотскими правилами.              Он разогнался, набирая скорость. Тело ныло, но адреналин глушил боль. Четверной аксель — разгон, толчок, вращение. Раз, два, три, четыре…              Приземление. Повторить. Еще раз. И еще.              Скэриэл выехал из очередного прыжка и по традиции подъехал к бортику, где стоял Гедеон, чтобы услышать его комментарий, остановился, переводя дыхание. В руках Гедеона был планшет, но он не сделал ни одной пометки.              — Выезд грязный, — сказал он хмуро. — Нога уходит в сторону, теряешь ось. Повтори после других четверных. Иди.              Он замолчал, и Скэриэл понял, что больше ничего не услышит. Гедеон отвернулся, сосредоточившись на Готье, который делал очередное вращение в дальнем конце катка.              Скэриэл развернулся и снова пошел на разгон, чувствуя, как лед скользит под коньками, и каждая мышца работает, подчиненная его воле. Впереди была долгая тренировка, завтра — снова лед, снова прыжки и борьба за этот чертов четверной, и все же… Скэриэл позволил себе улыбнуться. Все складывалось. Медленно, трудно, но складывалось.              И он не собирался останавливаться, даже — особенно — уловив на себе злобный взгляд Котийяра со стороны трибун.       Во Франции будет чертовски весело.