сломанный лёд

      Самолет набирал высоту, и Ромус в иллюминаторе стремительно исчезал под пеленой облаков. Гедеон откинулся в кресле и прикрыл глаза, позволяя себе отдохнуть.              Рядом, у окна, свернувшись в неудобной позе, спал Готье.              Он заснул почти сразу, стоило ему сесть, и теперь дышал ровно, размеренно, уткнувшись щекой в скомканную кофту, которую Гедеон подложил ему под голову вместо подушки. Собственная предусмотрительность вызывала у Гедеона смешанные чувства: он не планировал заботиться о брате так открыто, все еще испытывая отголоски многолетней привычки держать дистанцию, но теперь это выходило как-то само, как и сегодня, стоило лишь увидеть, как Готье клюет носом еще в зале ожидания.              В самолете было непривычно шумно: хоккейная команда, с которой они делили рейс, заняла часть салона, но по ощущениям от создаваемого ими шума, из них состояла вся пассажирская часть рейса.              Парни громко переговаривались, кто-то включил музыку в наушниках так, что было слышно даже соседям, кто-то разложил на откидном столике карты и играл в них, игнорируя косые взгляды пожилых октавийцев, летящих в Канаду по каким-то наверняка очень важным чистокровным делам.       Гедеон скосил взгляд в сторону хоккеистов и нашел глазами Оскара — тот сидел через проход, развернувшись к Люмьеру, который расположился позади него, и что-то эмоционально ему рассказывал, активно жестикулируя.              Гедеон отвернулся, не желая, чтобы Оскар заметил его взгляд. Слишком много внимания к хоккеистам могло вызвать ненужные вопросы, да и сам он не хотел сейчас отвлекаться на сложные чувства, которые неизменно возникали при виде этих двоих. Вместо этого он перевел взгляд на Готье.              Тот спал, и во сне лицо его разгладилось, стало совсем юным, почти детским. Исчезли вечная настороженность, усталость, накопившаяся за месяцы изнурительных тренировок, исчезло напряжение, с которым Готье всегда держался рядом с Гедеоном, когда бодрствовал. Сейчас он был просто ребенком, который вымотался так, что даже гомон хоккеистов не мог его разбудить.              Гедеон заметил, что из ушей Готье все еще торчат наушники. Он осторожно, стараясь не потревожить брата, вытянул один наушник, потом второй, и убрал их в кейс, найденный в кармане куртки Готье, висящей на спинке впереди стоящего кресла. Готье даже не пошевелился, только вздохнул чуть глубже и уткнулся носом в кофту.              Волосы у него растрепались, отросшая светлая прядь упала на лоб, щекоча кончик носа. Гедеон, не удержавшись, протянул руку и осторожно заправил ее за ухо. Пальцы коснулись теплой кожи, и Готье снова вздохнул, на этот раз раздраженно, словно чувствуя, что кто-то может потревожить его сон.              В груди у Гедеона потеплело. Он отдернул руку и уставился в иллюминатор, за которым не было теперь ничего, кроме серости.              Когда-то они были ближе, гораздо ближе.              Гедеон помнил, как таскал маленького Готье на руках, помнил его заливистый смех, помнил, как тот прятался за его спиной, когда мама играла с ними в догонялки, и как Готье доверчиво засыпал головой у него на коленях, когда Гедеон читал ему сказки перед сном. Тогда между ними не было этой стены из недосказанности, страха, вины и чужих тайн, которые Гедеон вынужден был хранить.              Он не знал, когда именно все изменилось столь фатально.              Может, когда умерла мама. Может, когда он получил травму и озлобился на весь мир, а Готье, тогда совсем еще ребенок, не понимал, почему его старший брат больше не хочет с ним говорить, почему швыряется вещами и пропадает где-то, уделяя время только их младшей сестре.       Может, когда Готье вырос и узнал правду о своем происхождении, и между ними легла тень императорской семьи, павшей империи и долга, который Люмьер упорно пытался на него возложить.              Но сейчас Готье спал рядом с ним, не отстраняясь и не шарахаясь больше, не глядя с опаской, и Гедеон позволил себе короткую, болезненную радость от того, что, кажется, они снова стали чуть ближе. Не так, как в детстве, конечно, — того уже не вернуть, — но достаточно, чтобы Готье больше не вздрагивал от его прикосновений и не избегал его взгляда.              Полет длился долго, но Гедеон почти не спал. Он задремал лишь под конец, а проснулся от того, что самолет пошел на посадку. Готье рядом потянулся и посмотрел на него сонно, еще не до конца понимая, где находится.              — Мы прилетели? — хрипло спросил он.              — Почти, — ответил Гедеон. — Выспался?              Готье кивнул, потер глаза и вдруг заметил, что наушников в ушах нет. Он нахмурился, похлопал ладонями по себе и по сиденью рядом в поисках их, и Гедеон молча кивнул на его куртку.              — Выпали, — соврал он, не моргнув глазом. — В следующий раз бери проводные, меньше мороки.              Готье кивнул рассеянно и снова отвернулся к окну, за которым уже виднелись огни Канады.       

***

      Отель оказался небольшим, но уютным.              Хоккейная команда заселялась шумно, галдя и перешучиваясь, и Гедеон, стоя в очереди на ресепшн, чувствовал, как от этого гомона начинает болеть голова. Им с Готье чудом достались одноместные номера — администратор, пожилая женщина с усталыми глазами, сообщила, что свободных двухместных больше нет, и Гедеон мысленно возблагодарил за это всех богов, в которых не верил.              Готье поселили за стенкой. Гедеон проводил его до двери, убедился, что тот зашел внутрь и закрылся, и только потом направился к себе.              Номер был крошечным: кровать, тумбочка, шкаф, узкая дверь в ванную. Но Гедеону большего и не требовалось — главное, что он был один и мог наконец побыть в тишине.              Он скинул пальто, бросил сумку на пол и первым делом направился в ванную умыться после долгого перелета. Холодная вода приятно освежила лицо, смыла липкую усталость. Гедеон уставился на свое отражение в зеркале: под глазами залегли тени, взгляд был тяжелым, даже изможденным, словно бы это не Готье убивался на тренировках, готовясь к этапам Гран-при, а он сам. Он плеснул в лицо еще воды, растер его ладонями и уже собирался выйти, когда в дверь постучали.              Стук был негромким, но настойчивым. Гедеон нахмурился, вытер лицо полотенцем и пошел открывать, на ходу прикидывая, кто бы это мог быть.              Распахнув дверь, он замер. На пороге стояли Оскар и Люмьер.              Оскар улыбался своей обычной широкой улыбкой, от которой у Гедеона всегда теплело где-то под ребрами. Люмьер, прислонившись плечом к дверному косяку, смотрел на него с той самой насмешливой полуулыбкой, которая могла означать что угодно — от искренней радости до коварного плана.              — Привет, — сказал Оскар, делая шаг вперед и бесцеремонно проходя в номер. — Мы решили тебя навестить. Ты как, долетел нормально?              Гедеон отступил, пропуская его, и бросил быстрый взгляд в коридор — благо, тот был пуст. Не хватало еще слушать после досужие сплетни.              Он закрыл дверь и повернулся к незваным гостям.              Люмьер уже прошел вглубь номера и теперь сидел на его кровати с таким видом, будто она принадлежала ему. Оскар стоял у окна, разглядывая вид на ночной Галифакс.              — Вы что здесь делаете? — спросил Гедеон, стараясь, чтобы голос звучал строго, а не растерянно. — У вас утром рейс в соседний город. Не думали выспаться?              — Успеем, — отмахнулся Люмьер. — Мы ненадолго. Просто хотели тебя увидеть.              — Увидели, — Гедеон скрестил руки на груди. — Теперь можете идти.              Оскар обернулся, и его улыбка стала мягче.              — Гедеон, — сказал он тихо, — ты правда хочешь нас сейчас выставить за дверь?              Гедеон почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Он ненавидел, когда Оскар говорил с ним таким тоном — искренним и беззащитным. Против этого тона у него не было аргументов, а попытки осадить Оскара всегда ощущались, как безжалостное избиение ногами маленьких щенят. Сильно сердобольным Гедеон не был, но и обижать щенят у него бы нога не поднялась. Разве что, одного наглого паршивого щенка…              Он опустил взгляд, разглядывая узор на паркете, и попытался собраться с мыслями.              — Послушайте, — начал он, не глядя на них, — я не сомневаюсь, что вы решили поделиться со мной чем-то невероятно важным, но Готье за стеной, и я не хочу, чтобы он… слышал.              — Слышал что? — уточнил Люмьер, и в его голосе зазвенела неприкрытая насмешка. — Что его старший брат не один в номере? А то он не знает, с кем ты можешь здесь быть.              Гедеон вскинул голову, встречаясь с ним взглядом. Люмьер смотрел на него все с той же раздражающей полуулыбкой.              — Это другое, — выдавил Гедеон, чувствуя, как лицо теплеет от неожиданного смущения. — Я просто…              Он не закончил. Слова застряли в горле, потому что он действительно не знал, что сказать.              И не знал, как себя вести с ними двумя. С Оскаром, которого знал с детства, с которым когда-то целовался украдкой, пока никто не видел, и с Люмьером — дерзким, непредсказуемым, раздражающим до скрежета зубов и притягательным, как пламя для мотылька.       С ними обоими, которые, казалось, спелись против него, сплели какой-то заговор, смысла которого Гедеон не мог разгадать.              Он попытался сбежать — развернулся и шагнул к ванной, чтобы спрятаться, перевести дух, но не успел.              Спина врезалась в твердую грудь Оскара. Гедеон замер, чувствуя, как сильные руки ложатся ему на плечи, удерживая на месте. Оскар стоял сзади, близко-близко, и его дыхание щекотало затылок Гедеона.              — Я так скучал, — выдохнул Оскар ему на ухо, и от этого шепота по спине Гедеона побежали мурашки.       — Ты очень рискуешь, — Гедеон поморщился. — Отпусти.       — Ты никогда не сделаешь мне больно, — убежденно протянул Оскар и склонился ниже. — Это «отпусти» или «отпусти-и-и»?       — Это: «Ты меня бесишь, Оскар».       — Не по фамилии, и на том спасибо, — в голосе Оскара прозвучала улыбка.       Гедеон не сопротивлялся.              Руки Оскара обвились вокруг него, прижимая к широкой груди, и Гедеон почувствовал себя в ловушке из которой не хотелось выбираться. Оскар был теплым, сильным, надежным. От него пахло знакомым гелем для душа и чем-то еще, что Гедеон всегда ассоциировал с домом и безопасностью, с тем временем, когда им было лет по пятнадцать, и внезапно накрывшее их влечение друг ко другу полностью изменило их жизни.       Он вспомнил, как они, юные и совершенно дурные, поцеловались в первый раз в саду в тени маминой сирени и как возились неловко на кровати в комнате Гедеона в первый раз, когда жажда исследовать все друг в друге и этом странном чувстве объяло их с головой. Руки Оскара тогда были везде, и Гедеон лишь мог хихикать и тихо стонать, мысленно благодаря Бога за то, что вся семья и большая часть прислуги сейчас не дома.       Оскар умел быть настойчивым всегда, и его настойчивость не раз спасала и их детскую дружбу, и последующие за ними отношения, и вот даже теперь она делала Гедеона слабым, мягким и таким позорно влюбленным, что он разрывался между желанием отпустить все на волю случая и желанием уничтожить ту часть своего мозга, что щекотно ворочалась в черепной коробке каждый раз, когда Оскар касался его, посылая разуму глупые фантазии, а телу — слабость.              Он прикрыл глаза, позволяя себе эту слабость на несколько ударов сердца. А когда открыл их, встретился взглядом с Люмьером.              Тот сидел на кровати, не двигаясь, и смотрел на них. В полумраке номера его глаза казались совсем черными, бездонными. Он не ревновал — Гедеон не чувствовал в его взгляде ни злости, ни обиды, скорее, жадное любопытство и что-то еще, темное и голодное.              Люмьер поднялся с кровати и шагнул к ним. Расстояние между ними было крошечным, и он преодолел его в одно мгновение.              — Я тоже скучал, — сказал он негромко, и его ладони легли Гедеону на бедра, поглаживая сквозь ткань брюк. — Это кодовая фраза, чтобы ты позволил тебя коснуться? Или она работает только для Вотермила?              Гедеон вздрогнул, но не отстранился. Люмьер стоял перед ним, загораживая собой свет, и смотрел так, будто видел насквозь все его страхи, сомнения, желания, которые Гедеон тщательно прятал даже от самого себя.              И Гедеон потянулся к нему.              Он подался вперед, и Люмьер поймал его губы своими жадно, требовательно, будто только и ждал этого момента. Поцелуй был глубоким, влажным, с привкусом мятной жвачки и сигарет. Тренер хоккейной сборной уже обещал затолкать Люмьеру сигареты в глотку, не церемонясь в выражениях, и Гедеон вроде и был с ним согласен, но с другой стороны вид Люмьера с сигаретой меж бледных губ каждый раз делал Гедеона немного безумным, и лишь поэтому он кивал раздраженно на каждое люмьерово: «Покурим?», которое тот бросал, словно провокацию.              Сзади Оскар прижался теснее, его руки скользнули с плеч Гедеона на талию, сжали ее, притягивая еще ближе. Гедеон оказался зажат между ними. Два тела, два дыхания, два сердца, бьющихся в разном ритме, но оба для него.              Гедеон плавился в кольце их рук, забывая, где заканчивается он и начинаются они. Это было неправильно и именно потому так опьяняюще.              Когда Люмьер наконец отстранился, давая ему глотнуть воздуха, Гедеон попытался что-то сказать. Возразить, остановить это безумие, напомнить им всем, что за стеной спит его младший брат, что это ничем хорошим не кончится.              — Мы не должны… — начал он, но Люмьер, не дослушав, потянул его к кровати.              Оскар подтолкнул сзади, и Гедеон, едва не споткнувшись о собственные ноги, рухнул на покрывало. Люмьер тут же оказался рядом, забираясь на кровать, а Оскар сел позади Гедеона, положив вновь тяжелые ладони ему на плечи.              — Расслабься, — шепнул Оскар, и его пальцы начали разминать окаменевшие мышцы.              Гедеон застонал от удовольствия.              Пальцы у Оскара были сильные, умелые, они находили каждый узел напряжения и безжалостно его разминали. Гедеон и не подозревал, насколько устал за последние месяцы — бесконечные тренировки, поездки, нервы, ответственность за Готье, за Скэриэла, за себя самого, вечно всем недовольного и издерганного. Все это копилось, давило на плечи неподъемным грузом, и теперь, под руками Оскара, начало понемногу отпускать.              Люмьер тем временем запустил пальцы в его волосы, перебирая пряди, поглаживая кожу головы. От этих прикосновений Гедеон окончательно растекся по кровати, теряя остатки воли и сопротивления.              — Зачем вы это делаете? — выдохнул он, не открывая глаз.              — Потому что ты очень устал, а мы соскучились, — ответил Люмьер. — И потому что нам всем это нужно.              — Чего вы хотите? — Гедеон все-таки посмотрел на него с подозрением.              Люмьер не ответил. Вместо этого он наклонился и снова поцеловал его. Гедеон ответил, уже ни о чем не думая.              А потом он повернулся к Оскару.              Тот сидел позади, все еще массируя его плечи, но теперь его движения стали медленнее, аккуратнее. Их взгляды встретились, и Гедеон уловил в глазах Оскара то, что боялся больше там никогда не увидеть — бесконечную нежность.              Он не целовал Оскара с тех пор, как в их жизни вновь появился Люмьер, и все запуталось окончательно.              Гедеон потянулся к нему, и Оскар подался навстречу, словно получил наконец дозволение.              Он целовал Гедеона напористо, но то и дело замирал, будто боялся спугнуть, и от этой бережности у Гедеона сжалось сердце. Как он мог все это время думать, что Оскар перестал его любить? Как мог убедить себя, что между ними все кончено, только потому, что Оскар сблизился с Люмьером?              Возможно, он сам слишком долго отталкивал его. Ревновал, злился, боялся признать, что хочет внимания их обоих — по-разному, но одинаково сильно.              Они целовались долго, пока воздух в легких не кончился, а потом Гедеон отстранился, тяжело дыша, и уткнулся лбом в плечо Оскара.              — Я не готов к большему, — признал он с сожалением. — Не сегодня. Не сейчас.              — Мы знаем, — Люмьер по-кошачьи потянулся рядом с ним. — Неужели ты думаешь, что у нас мысли забиты только тем, как затащить тебя в горячий тройничок?              — А они не забиты? — Гедеон изобразил обиду, и Оскар вздохнул — по язвительности Гедеона он явно не скучал.              — Ты от нас бегаешь несколько месяцев. От меня в частности, — Оскар коснулся его лица, заставил посмотреть ему в глаза. — Не хочешь поговорить об этом?              Гедеон молча мотнул головой, чувствуя, как к горлу подступает ком. Говорить о чем-то с ними, не будучи в достаточной мере готовым, он не хотел. Но и отпускать их сейчас тоже.              Они провели вместе почти всю ночь. Не делали ничего такого, что выходило бы за рамки приличий — просто лежали рядом, тесно прижавшись друг к другу. Люмьер устроился с одной стороны, уткнувшись Гедеону лбом в плечо и обняв его. Оскар лег с другой стороны, прижавшись грудью к спине Гедеона и закинув тяжелую руку на обоих.              Гедеон лежал между ними и чувствовал, как внутри борется облегчение с болезненной тяжестью. Кто они трое друг другу? Что будет дальше? Он не знал. Не был готов задать этот вопрос и услышать ответ, который мог ему не понравиться.              Но одно он знал точно: его тревога о соревнованиях Готье отступила, притупилась, ушла на второй план.       

***

      Утром Гедеон проснулся от того, что солнечный луч бил прямо в лицо. Он поморщился, перевернулся на бок и обнаружил, что кровать пуста. Оскар и Люмьер ушли, не разбудив его, и только смятые простыни да едва уловимый запах чужого парфюма напоминали о том, что эта ночь ему не приснилась.              Он сел на кровати, потер лицо ладонями и взглянул на часы. До тренировки оставалось чуть больше часа. Нужно было собираться.              В дверь постучали — на этот раз тихо, почти робко.              — Войдите, — сказал Гедеон, и в номер заглянул Готье.              Он был уже одет в тренировочный костюм, волосы аккуратно зачесаны, в руках — спортивная сумка с коньками. Выглядел он неплохо. Сам Гедеон почти не спал, хотя, к собственному удивлению, чувствовал себя на удивление бодро.              — Доброе утро, — сказал Готье, проходя внутрь — точно набрался наглости у полукровки. Он окинул Гедеона быстрым взглядом и заметил: — Выглядишь отдохнувшим.              Гедеон подавил усмешку. Если бы Готье только знал, почему.              — Надеюсь, ты тоже отдыхал, а не сидел в телефоне полночи, — строго сказал он, поднимаясь с кровати. — У тебя сегодня тренировка, а вечером — короткая программа. Ты должен быть в форме.              Готье дернул плечом неопределенно — жест, который он явно перенял у Скэриэла, — и, не дожидаясь дальнейших нотаций, выскользнул в коридор.              — Я буду внизу, — бросил он через плечо и исчез.              Гедеон покачал головой, но улыбнулся.       

***

      Каток ледовой арены в Галифаксе был меньше, чем они привыкли, и лед казался чуть мягче. Гедеон стоял у бортика, делая пометки в планшете, и наблюдал за Готье.              Тот скользил по льду легко, почти невесомо, отрабатывая дорожку шагов короткой программы. Прыжки, которые они прогнали сперва, выходили чистыми, вращения — быстрыми и центрированными.              Со стороны могло показаться, что Готье в идеальной форме, но Гедеон видел то, чего не замечали другие.              Готье похудел. Не критично, но достаточно, чтобы это бросалось в глаза тому, кто знал его тело так же хорошо, как свое собственное. Плечи стали острее, ключицы — заметнее, а на щеках, прежде по-детски округлых, проступили скулы, которые раньше не были так заметны.              С такими нагрузками, как сейчас, это было чревато. Организм мог не выдержать, иммунитет — ослабнуть, и тогда любая простуда или травма выбьют Готье из сезона.              Гедеон нахмурился и сделал пометку в планшете: «Питание. Контроль веса. Восстановление».              После тренировки, когда Готье, раскрасневшийся и запыхавшийся, подъехал к бортику, Гедеон поймал его за руку, не давая уйти в раздевалку.              — Прокат был хороший, — сказал он, и Готье замер, глядя на него с недоверием. — Очень хороший. Если вечером откатаешь так же, у тебя будут все шансы на пьедестал.              Готье расцвел. Его глаза загорелись, на щеках проступил румянец, уже не связанный с тренировочной нагрузкой, и он улыбнулся.              — Правда? — переспросил он, будто не веря неожиданной похвале от брата.              — Правда, — подтвердил Гедеон и, поколебавшись, добавил: — Если получишь медаль по итогам двух программ, я тебе кое-что подарю.              Готье замер, его глаза расширились от азарта.              — Что? — спросил он с любопытством.              — Еще не придумал, — честно ответил Гедеон. — Но что-то стоящее. Так что постарайся.              Готье кивнул, и в его взгляде появилась та самая решимость, которую Гедеон так хорошо знал по себе. Готье направился к раздевалкам, но обернулся и бросил:              — Я выиграю. Вот увидишь.              Гедеон смотрел ему вслед и улыбался.              Он сунул руку в карман пальто и нащупал маленький металлический предмет — брелок в виде конька. Истертый, чуть погнувшийся за эти годы, с полностью облезшей эмалью, открывающей тусклый металл. Когда-то он был ярко-синим, с серебряным лезвием и крошечными стразами на шнуровке.              Мама подарила ему этот брелок после его первого успешного турнира. Гедеону тогда было двенадцать, он выиграл юношеский чемпионат Октавии и был на седьмом небе от счастья. Мама обняла его, поцеловала в макушку и вложила в ладонь маленькую коробочку. Внутри лежал брелок.              «Пусть он напоминает тебе, что ты можешь все, — сказала она тогда. — Даже то, во что сам не веришь. Я так тобой горжусь, мой хороший».              Гедеон носил его на спортивной сумке много лет, а когда перестал ездить на соревнования, перевесил брелок на связку домашних ключей. Он был с ним каждый день — потертый, невзрачный, напоминающий ему о маме и тех счастливых временах, когда ему мало о чем приходилось заботиться.              Он сжал брелок в кулаке и устремил взор к куполу арены. Где-то там, в вышине, мама смотрела на них. Гедеон не верил в загробную жизнь, не верил, что мертвые могут видеть живых, но иногда, в моменты, подобные этому, ему казалось, что она рядом. Что она присматривает за Готье. Что она гордится ими обоими.              — Все будет хорошо, — прошептал он, сам не зная, кому это говорит — себе, уже ушедшему Готье, который совершенно точно не мог его слышать, или ей.       

***

      Вечером того же дня Готье вышел на лед под светом софитов и блестяще откатал короткую программу.              Гедеон стоял у бортика и почти не дышал. Каждый прыжок, каждое вращение, дорожка шагов — все было на грани идеала. Готье не просто катался, он парил, жил музыкой, и зал, заполненный болельщиками, отвечал ему восторженным гулом и аплодисментами.              Когда отзвучали последние аккорды и Готье замер в финальной позе, трибуны взорвались. На лед полетели игрушки и даже несколько белых роз, которые кто-то из зрителей решительно бросил к ногам Готье, когда тот проезжал мимо трибун.              Гедеон выдохнул и позволил себе улыбнуться.              Готье подъехал к бортику, раскрасневшийся, счастливый, и Гедеон накинул ему на плечи куртку.              — Молодец, — сказал он коротко, но Готье услышал в этом слове все, что нужно, и расцвел еще больше.              В микст-зоне после объявления оценок их окружили другие фигуристы. Канадец, высокий рыжеволосый парень с вечной улыбкой, и американец, темноволосый и смуглый, подхватили Готье под локти с двух сторон и потащили к журналистам, попутно делая с ним селфи. Готье смеялся, болтал с ними на ломаном английском, позволял трепать себя по волосам и обнимать. Это всегда было опасно, но Федерация четко разграничивала своих полукровок и низших и чужих. Там, где это могло нанести ущерб репутации, они избирательно позволяли атлетам контактировать с не чистокровными спортсменами, эти чертовы лицемеры.              Гедеон шел следом, закатывая глаза, но в душе был доволен.       Готье окончательно приняли. Публика запомнила невесомого мальчика из Октавии с его нежными, лиричными программами, и встречала его тепло. Иностранные фигуристы, большинство из которых были полукровками, тоже тянулись к нему — кто из искренней симпатии, кто из вежливости, продиктованной политикой ISU, но все же его никто не отвергал.              В отеле их поймали Оскар и Люмьер, вернувшиеся в Галифакс после утреннего матча с победой, а потому чертовски довольные.              Люмьер хлопнул Готье по плечу, поздравляя — тот вздрогнул, но выдержал, не отшатнулся, даже улыбнулся ему. Впрочем, было видно, что внимание его утомило, и он стремится поскорее скрыться в номере, тоскливо поглядывая на дверь в конце коридора.              — Когда произвольная? — спросил Оскар, глядя на Гедеона.              — Завтра днем, — ответил тот. — А вы… Вылетаете в Октавию утром?       — Встретимся дома? — в голосе Оскара прозвучала надежда.              Гедеон пробормотал что-то вроде: «Мгм», Оскар кивнул, но перед тем, как уйти, на секунду задержал взгляд на Гедеоне. В его глазах было что-то теплое, обещающее, и Гедеон поспешно отвел взгляд, делая вид, что не заметил.              Он проводил Готье до номера, забрал у него телефон и пожелал спокойной ночи. Готье, почти засыпая на ходу, даже не возражал против лишения связи, лишь кивнул и закрыл дверь.              Гедеон вернулся к себе и до поздней ночи сидел над разбором программы, пытаясь убить внезапно появившуюся тревожность. Он пересматривал записи проката, делал пометки, сверялся с протоколами соперников. Работа помогала отвлечься, но не до конца.              Телефон завибрировал сообщением от Скэриэла: «Опять отнял у Готье связь? Изверг».              Гедеон фыркнул и набрал ответ: «Иди спать. У тебя завтра тренировка».              «У меня вообще-то утро. И я уже на ногах».              «Тем более. Надеюсь, ты выспался, а то опять будешь падать на ровном месте».              «Я не падаю на ровном месте. Я падаю только когда ты смотришь своим криповым взглядом, потому что ты меня нервируешь».              Гедеон закатил глаза и уже собирался отложить телефон, но пришло еще одно сообщение: «Пожелай Готье удачи от меня. И скажи, что я смотрел трансляцию. Он был крут».              Гедеон помедлил, потом набрал: «Иди тренируйся».              И выключил телефон, игнорируя поток сообщений с мемными грустными котиками, которые тут же посыпались от ученика.       

***

      Утро дня произвольной программы выдалось солнечным и по-канадски морозным. Гедеон проснулся после недолгого сна с тяжелым чувством в груди — тревога, которую он так старательно глушил работой, вернулась и теперь скручивала внутренности в тугой узел.              Он не понимал, почему нервничает. Готье был в форме, программа была хорошо накатана, соперники хоть и сильные, но не непобедимые. Все должно было быть в порядке, разве что сжатое расписание не позволяло полноценно прогнать произвольную перед соревновательным прокатом.              Но тревога не уходила.              Готье, напротив, был на удивление спокоен. За завтраком он пил чай и даже улыбался, глядя в окно.              — Ты совсем не волнуешься? — спросил Гедеон, не выдержав.              — Немного, — признался Готье. — Но это хорошее волнение. Помогает собраться.              Гедеон кивнул, не найдя, что ответить. Они словно поменялись местами в своей тревоге.              На арене, когда перед шестиминутной разминкой, Готье стоял у бортика, переминаясь с ноги на ногу, Гедеон в последний раз поправил ему воротник костюма.              — Нервничаешь? — снова спросил он.              Готье кивнул, на этот раз честно.              — Скажи что-нибудь хорошее, — попросил он. — Что угодно.              Гедеон вздохнул и, поколебавшись, сказал:              — Твой полукровка просил пожелать тебе удачи. И передать, что ты хорошо справился вчера.              Готье замер, потом медленно повернул голову и уставился на Гедеона. На его лице расцвела улыбка — глупая, счастливая, совершенно мальчишеская.              — Правда? — переспросил он.              — Правда, — буркнул Гедеон, уже жалея, что сказал это. — А теперь иди. Твоя разминка.              Готье кивнул и вылетел на лед — легкий, стремительный, окрыленный. Гедеон смотрел ему вслед, сгорая от зависти. Хоть бы раз Готье так радовался его словам!              Разминка прошла спокойно.              Готье раскатывался, намечал прыжки. Лед подтаял в паре мест — Гедеон заметил это еще до начала и предупредил Готье. Тот кивнул и теперь старательно объезжал опасные участки.              Выступать Готье должен был последним в сильнейшей разминке. Когда первый фигурист выехал на центр льда, Готье вышел с арены и встал рядом с Гедеоном, повернувшись спиной ко льду. Он не смотрел на соперников, не слушал их музыку, не следил за оценками. Он смотрел только на брата.              Гедеон встал ближе и слегка приобнял Готье за плечи поверх форменной куртки сборной. Не давая ему отвлекаться на лед, он начал рассказывать ему все подряд, что-то забавное, легкое. Готье слушал, кивал, улыбался, пожалуй, впервые в жизни слыша от Гедеона подобный тон, и напряжение постепенно уходило из его плеч.              Когда объявили его имя, Готье глубоко вздохнул, поправил перчатки и шагнул на лед.              — Удачи, — сказал Гедеон ему в спину.              Готье не обернулся, но Гедеон заметил, как дрогнули его плечи — он его услышал.       

***

      Готье не катался, он летел.              Музыка несла его, и он скользил по льду, будто не касаясь его коньками. Первый каскад он сделал чисто, уверенно, с идеальным выездом. Зал ахнул и взорвался аплодисментами.              Четверной сальхов — снова чисто. Тройной аксель — легко, будто играючи.              Гедеон стоял у бортика, вцепившись в него побелевшими пальцами. Он видел, как Готье объезжает опасные участки льда — те самые, где упали почти все его соперники. Судей такая избирательность в траектории проката могла насторожить, они могли снизить оценку за компоненты, но лучше это, чем падение.              На вращении Готье слегка потерял ось — центровка сместилась, и он выехал чуть раньше, чем следовало, слегка растерявшись. Гедеон вздохнул недовольно — почти наверняка снимут уровень. Из-за этого к финальной позе Готье опоздал секунд на пять, если не больше — музыка уже стихла, а он все еще завершал последнее движение.              Но он не упал. Ни одного падения, и все прыжки были чистыми.              Готье замер в финальной позе, тяжело дыша, и зал взревел. На лед снова полетели игрушки и цветы, кто-то кричал «Браво!», целый сектор на трибуне поднял большой октавийский флаг.              Гедеон выдохнул и почувствовал, как отпускает стальная хватка тревоги, и когда Готье выехал со льда, Гедеон улыбнулся ему тепло. Такой прокат стоил куда больше, чем улыбка, но им нужно было идти.              Они сидели в Kiss&Cry, ожидая оценок. Готье нервно теребил край куртки, Гедеон смотрел на экран, где мелькали повторы лучших моментов. После короткой программы разница со вторым местом была в десятые доли балла, и сейчас все решали эти секунды опоздания и потеря уровня на вращении.              Когда на табло высветились баллы, Гедеон не сразу их осознал. Цифры плыли перед глазами, и только когда Готье врезался в него с объятиями, едва не сбив с кушетки, он понял.              Личный рекорд Готье в произвольной и первое место по сумме двух программ.              Готье трясло в его объятиях. Он то ли смеялся, то ли плакал, то ли все сразу, и Гедеон обнял его в ответ — крепко, как не обнимал уже много лет.              — Я же говорил, — выдохнул Готье ему в плечо. — Я же говорил, что выиграю.              — Говорил, — согласился Гедеон, чувствуя, как к горлу подступает ком, и отпустил его неохотно.              Готье вскочил, роняя на пол салфетницу в виде белого котенка и замахал в камеру обеими руками, сияя улыбкой. Его счастливое лицо вывели на экраны, и зал снова наполнился шумом и аплодисментами.              Гедеон тоже встал и церемонно похлопал, глядя на брата. Он улыбался. Пусть все видят, как он гордится им.              Потом он взял Готье за руку и повел к микст-зоне. Тот шел, все еще в счастливой прострации, позволил обнять себя бронзовому и серебряному призерам, дал растрепать свои волосы, улыбался во все камеры сразу и отвечал на вопросы журналистов, несмотря на эмоции, безупречно и четко.              Гедеон стоял в стороне и смотрел. Он вспоминал собственные эмоции от золотых медалей — те восторг и эйфорию, то чувство, что ты на вершине мира. Сейчас, глядя на Готье, он переживал это заново.              Впереди был еще этап в Японии, а потом — Финал Гран-при, если Готье продолжит в том же духе. А он продолжит, Гедеон в него верил.       Готье поймал его взгляд через толпу журналистов и улыбнулся. Гедеон улыбнулся ему в ответ.              Он снова сунул руку в карман пальто и нащупал брелок. Сжал его в кулаке, чувствуя холод металла, и подумал о маме. Где бы она ни была, она видела эту победу и она гордилась бы Готье так же, как гордилась когда-то им самим.