сломанный лёд

      Темнота давила на веки. Повязка на глазах была затянута туго — настолько, что при каждом моргании ресницы царапали грубую ткань.              Скэриэл не знал, сколько времени прошло с тех пор, как его привели сюда. Может, час. Может, десять минут. Тело еще помнило тяжесть чужих взглядов на льду, унизительные комментарии ведущего, который назвал их с Джеромом номер «самым откровенным за последние полгода». Скэриэл улыбнулся, щуря подведенные глаза, и подумал, что неплохо бы этому ведущему когда-нибудь перерезать горло. Несерьезно подумал, конечно. Пока что несерьезно.              Веревки на запястьях были затянуты грамотно — не слишком туго, чтобы не перекрывать кровоток, но достаточно, чтобы любое движение отдавалось неприятным натяжением. Скэриэл в очередной раз дернул рукой на проверку. Бесполезно.              Повязка на глазах была новой опцией. Энтони ввел ее в прошлом месяце для «особых гостей», которые платили за полную анонимность. Скэриэл ненавидел это. Ненавидел не знать, кто сейчас стоит над ним, не видеть рук, которые могут в любой момент сомкнуться на горле. Но жаловаться было бесполезно — Энтони только ухмыльнулся бы и сказал: «Звездный мальчик, ты же хочешь угодить нашим дорогим спонсорам?»              Скэриэл прислушался.              Никто не кашлял, не переминался с ноги на ногу, не сопел над ним. На секунду Скэриэлу показалось, что он здесь один — что его привели, связали, завязали глаза и бросили, как ненужную куклу, которую забыли убрать в ящик после игры.              Но нет.              Где-то справа, чуть выше уровня его головы стоял или сидел очень близко человек, но не касался его, просто смотрел. Скэриэл кожей чувствовал этот взгляд.              Странно.              — Сделаешь что-то или так и будешь пялиться? — сорвалось с губ раньше, чем он успел подумать. Голос прозвучал хрипло — после шоу он почти не пил, только сделал пару глотков виски для вида перед Энтони в знак «уважения». Алкоголь на него не подействовал, смочил лишь горло, и этого было недостаточно.              Молчание затянулось.              Скэриэл стиснул зубы. Он ненавидел, когда молчат. Когда можно было торговаться, спорить, играть — это было понятно. Это был мир, в котором он мог попытаться установить свои правила. Тишина лишила его последнего инструмента — силы убеждения.              — Ладно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, даже скучающе. — Играем в молчанку. Твое право. Но предупреждаю — я не телепат. И если ты хочешь чего-то конкретного, придется заговорить.              Снова тишина. А потом — движение.              Скэриэл не услышал шагов — ковер в комнате был достаточно толстым, чтобы скрадывать звуки, — но он почувствовал, как воздух колыхнулся. Кто-то опустился рядом с ним на кровать, совсем близко, так близко, что тепло чужого тела коснулось его обнаженного плеча.              На Скэриэле был только очередной откровенный костюм. После шоу он не успел переодеться — его забрали сразу, едва он сошел со льда, не дав даже дойти до раздевалки. Джером, наверное, нервничал, оставшись один. Или нет — Джером, скорее всего, уже ехал домой с Эдвардом, зная, что Скэриэл справится. Они оба знали, что он справится. Всегда справлялся.              Пальцы коснулись его руки.              Скэриэл вздрогнул от неожиданности. Касание было легким, почти невесомым, кончики пальцев скользнули от запястья к локтю, обвели веревки, не пытаясь, однако, их ослабить. Это не было похоже на то, как обычно трогали его клиенты — собственнически, жадно, с намеком на то, что будет дальше.              Это было почти… нежно.              Скэриэл подавил желание вывернуться. Нельзя. Спектакль должен продолжаться, каким бы отвратительным он ни был. У него был план, были обязательства, были люди, которые зависели от его хороших отношений с Энтони. Еще немного. Еще чуть-чуть, и все изменится.              — Ты не старик, — сказал он вслух, скорее себе, чем этому молчаливому клиенту. — Может, мой ровесник. Или чуть старше? Лет пять, да? Дыхание, руки… Выдаешь себя. Наверняка, ты красавчик. Может, снимешь повязку, чтобы я на тебя посмотрел?              Пальцы замерли на его локте.              — И пахнешь приятно… — Скэриэл втянул носом воздух, пытаясь уловить знакомый запах, который преследовал его с той секунды, как гость переступил порог этой комнаты. Что-то цитрусовое, с горьковатой ноткой, смешанное с чем-то древесным. Он знал этот запах, точно знал. Но никак не мог вспомнить, где и когда его уловил. В конце концов, не со многими он был столь близок, чтобы уловить аромат их одеколона.              Тишина. А потом — новое движение.              Пальцы поднялись к его плечу, и Скэриэл напрягся, готовясь к тому, что сейчас его начнут раздевать или лапать, но вместо этого ладонь легла ему на щеку — теплая, сухая, с чуть шершавыми подушечками пальцев. Скэриэл замер.              Его лицо трогали редко. Клиенты Энтони предпочитали другие части тела — те, что можно было схватить, сжать, использовать. Лицо было слишком личным, слишком интимным. Даже самые отбитые уроды обычно избегали смотреть ему в глаза, когда доходило до дела, предпочитая велеть ему отвернуться или накачать чем-то до отключки.              — Ты странный, — сказал Скэриэл, и в его голосе проскользнуло искреннее удивление, которое он не смог подавить.              Дыхание клиента стало чуть глубже. Скэриэл почувствовал, как тот наклонился ближе — теплый воздух коснулся его щеки. Он замер, чувствуя, как сердце ускоряется.              За этим последовало легкое, почти невесомое касание в уголок губ.              Скэриэл дернулся рефлекторно, не контролируя себя. Веревки натянулись, впиваясь в запястья, но он не обратил на это внимания.              — Это лишнее, — выдавил он глухо. — Поцелуи не входят в перечень моих услуг.              Клиент не ответил, но и не отстранился.              — Ты… — начал Скэриэл, не зная, что сказать.              И замолчал.              Потому что клиент убрал руку с его щеки, отодвинулся. Звук легких, почти неслышных шагов донесся до Скэриэла, удаляясь в сторону в сторону двери.              Скэриэл дернулся на кровати, веревки натянулись.              — Эй! — окликнул он. — Ты куда?              Щелчок замка и тишина. Он остался один.              Скэриэл лежал, тяжело дыша, и чувствовал, как внутри поднимается злость — на себя, на этого странного клиента, на всю эту ситуацию. Что это было? Зачем он пришел? Заплатил Энтони немалые деньги, чтобы просто поцеловать его и уйти?              — Идиот, — пробормотал он. — Конченый идиот.              Он подождал еще несколько минут — вдруг клиент вернется. Вдруг это была какая-то игра, проверка, часть извращенного сценария, который Скэриэл не мог предугадать. Но тишина оставалась нерушимой.              Веревки поддались не сразу. Связали его на совесть — узлы были хитрыми, требующими терпения и ловкости. Скэриэл извернулся, подтянулся к рукам зубами и начал распутывать узлы, проклиная себя за то, что не попросил Джерома остаться. Вдвоем они справились бы куда быстрее.              Когда левое запястье, наконец, освободилось, он стянул повязку с глаз.              Комната была пуста.              Скэриэл осмотрелся. Никаких следов присутствия, только легкий запах парфюма, который уже начал выветриваться.              «Цитрус и дерево, — подумал он, растирая покрасневшие запястья. — Где я это слышал?»              Вспомнить не получалось, и это бесило его больше, чем сам факт того, что какой-то странный клиент заплатил Энтони, даже не раздел его, поцеловал и ушел, не потребовав ничего взамен. С другой стороны, жаловаться на такие обстоятельства было грешно.              — К лучшему, — сказал он вслух, поднимаясь с кровати. Ноги слегка дрожали от напряжения после шоу. — Меньше проблем, меньше возни.              Охрана Энтони проводила его насмешливыми взглядами, но ничего не сказала. Скэриэл прошел мимо, не глядя на них, и направился к выходу.              Эдвард, вопреки ожиданиям, ждал в машине.              — Ты сегодня рано. Цел? — спросил Эдвард, когда Скэриэл плюхнулся на соседнее сиденье.              — Как видишь, — Скэриэл откинулся на спинку, закрыл глаза. — Поехали. Хочу домой.              Эдвард завел двигатель, но не тронулся с места. Скэриэл чувствовал его взгляд — тяжелый, оценивающий, с примесью того беспокойства, которое Эдвард всегда старался скрыть.              — Что случилось? — спросил он наконец.              — Ничего, — Скэриэл не открыл глаз. — Клиент оказался странным. Заплатил, посмотрел, поцеловал и ушел.              — Поцеловал?              — Может, мой тайный фанат, — хихикнул Скэриэл, внезапно развеселившись. — Не такой фан-клуб я хотел, кончено, но надо же с чего-то начинать!              Эдвард помолчал, потом тронулся с места.              — Лучше думай не о фанатах, а об этапе, — посоветовал он, когда они выехали на темную улицу.              Скэриэл открыл глаза и посмотрел на мелькающие за окном огни Запретных земель — редкие фонари, грязные витрины, фигуры людей, которые не спешили домой в такой поздний час.              — А что о нем думать? Поеду, — сказал он. — Гедеон уже подтвердил, что Федерация дала добро. Не вижу смысла трястись об этом этапе.              — Он едет с тобой?              — Нет. На этот раз я буду с тренером сборной, — Скэриэл поморщился. — И с Котийяром. У нас один этап. Прист решил примазаться к моему успеху, видимо. Хочет урвать кусок славы, если я выиграю.              — Если проиграешь, он тебя придушит.              Скэриэл кивнул.              — И скажет, что я его не слушал, и что он с самого начала был против моего участия.              — Как удобно, — заметил Эдвард.              — Именно, — Скэриэл поерзал на сиденье, устраиваясь поудобнее. — Но мне плевать. Главное — я там буду. Этап Гран-при, Эдвард! Не челленджер, не местные турниры. Настоящий старт. Там будет столько людей…              — И Котийяр.              — И Котийяр, — согласился Скэриэл, — который будет беситься, когда я его обойду.              Эдвард хмыкнул.              — Самоуверенность — не лучшее качество для спортсмена.              — Для полукровки из Запретных земель — единственное, что остается, — парировал Скэриэл. — Если я не буду в себя верить, в меня никто не поверит.              Они замолчали. Машина свернула на знакомую улицу, и Скэриэл почувствовал, как напряжение начинает отпускать. Скоро он будет дома, где его ждут душ, кровать, запах дешевого табака и кофе. И Джером.              — Джером как? — спросил он, чтобы отвлечься.              — Расстроен, — Эдвард пожал плечами. — Переживает за тебя. И за себя. Боится, что его втянут во что-то, пока тебя не будет.              — Не втянут, — уверенно сказал Скэриэл. — Я с Энтони договорился. Пока я на соревнованиях, Джером неприкосновенен.              — И ты веришь слову Энтони?              Скэриэл усмехнулся.              — Я верю только себе, Эдвард. Но пока мне выгодно делать вид, что я доверяю ему. Да и клиенты Энтони благо не интересуются Джеромом, хотя я искренне не понимаю — почему. Он очень хорош.              Эдвард покачал головой, но ничего не сказал. Они доехали до дома в тишине, и только когда Скэриэл уже открывал дверцу, чтобы выйти, Эдвард спросил:              — Ты долго будешь морочить Джерому голову? Он в тебя влюблен, а ты этим пользуешься.              Скэриэл замер.              — И что с того?              — Ничего, — Эдвард смотрел прямо перед собой, на темную улицу. — Мне жаль его. Он хороший парень и заслуживает лучшего.              — Как и ты, и наша орава с твоего катка, и множество других людей. У Джерома будет все, Эдвард, когда власть в Октавии перейдет в руки полукровок и низших. Одна маленькая несчастная любовь — небольшая цена за это.              — А если эта маленькая несчастная любовь — твоя история с Готье, тоже так скажешь? — тихо спросил Эдвард.              Скэриэл вылез из машины, громко хлопнул дверцей и направился к дому, чувствуя, как внутри вскипает раздражение. Эдвард ни черта не понимал, еще и смел равнять его с другими. Неужели он разуверился в нем?              Скэриэл мотнул головой, отгоняя ненужные мысли.

      𓅪

             Два дня пролетели быстро.              Скэриэл тренировался, спал, снова тренировался. Гедеон, уехавший в Канаду с Готье и оставшийся с ним там у какого-то приятеля для тренировок, чтобы не мотать Готье по континентам, оставил ему список заданий, который Скэриэл выполнял на эдвардовом катке с ожесточением, граничащим с одержимостью. Четверной аксель не давался — Скэриэл падал, вставал, падал снова, пока лед под его ногами не превращался в крошево.              — Ты убьешь себя до турнира, — заметил Джером, наблюдая за ним с трибуны.              — Лучше умереть на льду, чем в постели какого-нибудь клиента, — огрызнулся Скэриэл, вытирая разбитую губу.              Джером не ответил. Он понимал.              В день отлета Скэриэл приехал в аэропорт за два часа до вылета. У стойки регистрации уже толпились знакомые лица.              Дарсериан Котийяр стоял чуть поодаль в идеально выглаженном фиолетовом костюме сборной и с маленькой спортивной сумкой через плечо. Его лицо было каменным, но Скэриэл заметил, как он бросил на него быстрый взгляд и тут же отвернулся, сделав вид, что рассматривает табло с расписанием рейсов.              Рядом с ним маячил тренер сборной — мистер Прист, мужчина с вечно недовольным выражением лица, которое могло означать что угодно — от легкого раздражения до готовности убить. Увидев Скэриэла, он скривился, но промолчал.              Скэриэл не обиделся. Он давно перестал ждать от чистокровных вежливости.              Чуть дальше у стеклянной стены стоял Хантер Брум — директор Академии, отец Оливера и Оливии. В отличие от Приста, он выглядел скорее уставшим, чем злым.              Рядом с ним, прижавшись плечом к его руке, стояла Оливия. Она не выглядела ни уставшей, ни взволнованной — была спокойна, как будто лететь на другой континент, чтобы представлять Октавию на этапе Гран-при, было для нее обычным делом.              Леон стоял чуть позади. Он бросил на Скэриэла короткий взгляд, кивнул — и снова уткнулся в экран телефона. Скэриэл кивнул в ответ. С Леоном и Оливией у них были нормальные отношения, насколько это вообще было возможно между полукровкой и чистокровными в Октавии, но ярко демонстрировать их при тренерах никто из троицы не был готов.              — Скэриэл! — Оливия заметила его и улыбнулась. Улыбка у нее была красивая, пусть и не такая открытая и искренняя, как у Оливера. — Рада, что ты летишь с нами.              — Взаимно, — Скэриэл подошел ближе, старательно не глядя на мистера Брума. — Ромео и Джульетта едут покорять Анже? Я видел отрывок, очень красиво.              Оливия просияла.              — Да! Мы с Леоном очень долго работали над программой. Хореограф сказал, что это лучшая наша постановка за последние три года.              — Я обязательно приду на ваше выступление, — пообещал Скэриэл. — И поболею.              — Не отвлекайся на нас, — Оливия лукаво прищурилась. — У тебя свои задачи на этот этап.              — У всех свои задачи, — вклинился в разговор сухой голос мистера Брума. — А сейчас — прошу к регистрации, незачем задерживаться.              Скэриэл закатил глаза, но промолчал. Он взял свой билет, прошел паспортный контроль, где на него косились с подозрением ровно на двенадцать минут дольше, чем на его чистокровных спутников, и направился к выходу на посадку, чувствуя на себе тяжелый взгляд Дарсериана, который шел в паре метров позади.              В самолете их рассадили так, как обычно рассаживали в Октавии, когда нужно было соблюсти приличия, но при этом не спровоцировать конфликт: чистокровные — впереди, полукровки — сзади. Скэриэл занял свое место у окна, положил сумку на колени и приготовился к короткому перелету.              Дарсериан, как назло, оказался рядом.              — Отлично, — процедил он, падая на соседнее кресло. — Мало мне тебя на льду, так еще и в самолете пришлось с тобой сидеть.              — Что ты делаешь на местах для полукровок? — невозмутимо спросил Скэриэл, не глядя на него. — Свали.              — Все места заняты. Овербукинг, — Дарсериан зло усмехнулся.              — Не мои проблемы.              Они замолчали. Скэриэл смотрел в окно, наблюдая, как за стеклом суетятся техники, загружающие багаж, как другие пассажиры торопятся к трапу. Дарсериан рядом замер, и Скэриэл чувствовал его напряжение.              — Послушай, — начал Дарсериан после долгой паузы, и в его голосе в кои-то веки не было обычной надменности. — Во Франции мы соперники. Я не собираюсь с тобой дружить или делать вид, что ты мне нравишься, даже ради фанатов.              — Я и не прошу, — Скэриэл повернул голову, встретился с ним взглядом. — Ты мне тоже не нравишься, Дарси. Но нам придется какое-то время терпеть друг друга.              Дарсериан смотрел на него несколько секунд, потом кивнул.              — Я тебя все равно уделаю.              — Костюм себе не уделай, когда увидишь мой прокат, — хмыкнул Скэриэл.              — Отец велел мне не влезать в неприятности, — Дарсериан прищурился. — Но ты вынуждаешь меня, стоит тебе раскрыть рот. Лучше молчи, Лоу.              — А то что будет?              — Ты…              — Замолчите оба, — рядом внезапно оказался Оливия.              Скэриэл слышал несколько минут назад, как сидящая от них через несколько рядов Оливия что-то тихо говорила отцу на французском — Скэриэл уловил знакомые интонации, но не вслушивался в слова. Когда Оливия закончила, мистер Брум сказал ей в ответ что-то нежным тоном, каким обычно говорят с маленькими детьми.              Скэриэл не завидовал, нет. У него никогда не было отца, и он научился жить без него. Но иногда, в такие моменты, внутри что-то неприятно сжималось, напоминая о том, чего у него никогда не будет.              — Папа, — услышал он голос Оливии, — Дарсериану явно некомфортно сидеть рядом со Скэриэлом, а я всё равно хочу почитать. Позволь нам поменяться местами, в той части салона ярче освещение. Так будет лучше для всех.              Хантер что-то недовольно проворчал, но Оливия снова заговорила — мягко, настойчиво, с той спокойной уверенностью, которая, казалось, была у нее в крови.              — Пожалуйста, папа. Не переживай.              И уже спустя минуту Оливия оказалась рядом с ними.              — Дарси, поменяемся местами?              Скэриэл буквально видел, как на губах Котийяра застыло невысказанное «отщепенка», но при мистере Бруме оскорблять Оливию рискнул бы только сумасшедший.              — Спасибо, — Скэриэл улыбнулся подруге, и та мягко похлопала его по руке, опускаясь в соседнее кресло. — Ты спасла мой полет.              — И свой тоже. Отец опять начал ругать катание Олвиера, не выношу это слушать.              Она улыбнулась и правда уткнулась в книгу. Скэриэл снова посмотрел в окно. Самолет начал выруливать на взлетную полосу.

      𓅪

             Анже встретил их серым небом и моросящим дождем.              Скэриэл вышел из самолета и глубоко вдохнул — воздух пах сыростью и бензином, но в нем не было той давящей атмосферы, которая висела над Ромусом и напоминала ему о статусе каждый раз, когда он выходил на улицу.              Здесь он был просто спортсменом. Полукровкой — да, но таким же, как многие другие. И это чувство пьянило.              Из аэропорта они поехали сразу на тренировку без возможности отдохнуть после перелета. Скэриэл не жаловался, он был готов.              Каток оказался небольшим, с хорошим льдом — свежим, ровным, без привычных ему за последние два дня трещин и выбоин. Скэриэл переоделся, зашнуровал коньки и вышел на лед, чувствуя, как внутри поднимается знакомое волнение.              Дарсериан был уже там.              Он скользил по льду, делая разминку — нарезал круги, намечал простые прыжки. Никакой сложности, но Скэриэл знал, что это только начало. Котийяр всегда начинал с простого, чтобы в какой-то момент перейти внезапно к мощным четверным.              Скэриэл разогнался, сделал несколько кругов тоже, привыкая к размеру катка.              — Лоу! — окликнул его Прист от бортика. — Начинаем с четверных. Покажи, что ты умеешь.              Скэриэл кивнул, разогнался и пошел на четверной сальхов.              Приземление было чистым.              — Еще, — бросил Прист.              Четверной тулуп. Тоже чисто.              — Еще.              Четверной риттбергер. Скэриэл сделал его с небольшим недокрутом, но удержался на ногах.              — Ты можешь лучше! — рявкнул тренер.              Скэриэл стиснул зубы и пошел на четверной лутц.              Когда он выехал из прыжка, рядом с ним, рассекая лед, проскользил Дарсериан. Скэриэл заметил его боковым зрением — тот тоже разгонялся для четверного.              Они прыгнули еще один лутц почти одновременно.              Дарсериан приземлился идеально — рука вверх, красивый выезд. Скэриэл вложил в свой прыжок чуть больше силы, чем нужно, и его повело в сторону, но он удержался, не упал.              — Неплохо… для полукровки, — бросил Дарсериан, проезжая мимо.              Скэриэл не ответил. Вместо этого он развернулся и пошел на новый заход. Приземлив прыжок прямо перед Котийяром, Скэриэл сделал выезд и шутливо ему поклонился. Тот же не заставил себя ждать — исполнил каскад «четыре-четыре» из двух тулупов.              Два четверных в каскаде были сложной, но не невозможной задачей. Скэриэлу нужно было что-то больше, что-то, что Дарсериан не сможет перебить.              Четверной аксель.              Он не должен был его прыгать — не сегодня, не тогда, когда суставы еще не разогрелись после перелета, а мышцы были ватными от сидения в самолете. Но он хотел показать Дарси и Присту, показать всем, кто сейчас смотрел на лед, что он может больше, чем они думают.              Разгон. Толчок. Вращение.              Раз, два, три, четыре…              Приземление вышло неуверенным — он едва не упал, но выровнялся и выехал, разведя руки в стороны для равновесия. Такое приземление уже было неплохим результатом и тянуло на небольшой минус в программе, но все же, при общей оценке прыжка, было вполне приемлемо.              — Идиот! — донеслось от бортика.              Скэриэл повернул голову. Прист стоял, сжав кулаки, и смотрел на него с такой яростью, будто Скэриэл только что украл у него кошелек.              — Ты что, идиот, Лоу? — повторил тренер, когда Скэриэл подъехал ближе. — Тебе запрещено прыгать аксель без моего разрешения!              — Я прыгаю его на каждой тренировке, — попытался возразить Скэриэл.              — Ты будешь прыгать то, что я скажу! — перебил его Прист. — Вы оба!              Он повернулся к Дарсериану, который замер в паре метров, делая вид, что не слушает.              — И ты, Котийяр. Не нужно доказывать, кто из вас лучше, это и так все знают. Вы здесь не на детской площадке. Это Гран-при, черт возьми! Здесь каждый прыжок должен быть оправдан, каждая секунда — на счету. А вы носитесь по льду, как угорелые, и рискуете получить травму за день до соревнований! Что это было? Вы здесь, чтобы тренироваться, а не меряться… неважно чем.              Скэриэл открыл рот, чтобы возразить, но Прист поднял руку.              — Молчать, черн… черт тебя подери! Я не закончил! Вы оба — члены сборной Октавии. Вы оба представляете нашу страну на этом турнире. И если я еще раз увижу, что вы тратите энергию на дурацкие игры вместо того, чтобы работать над программой, вы оба отправитесь на трибуну смотреть, как катаются другие! Понятно?!              Скэриэл молчал. Он привык, чтобы на него кричали — ну, кроме Гедеона, конечно, но Гедеон был другим. Гедеон кричал по делу, но привыкнуть к его нравоучениям было решительно невозможно.              — Завтра короткая программа, — продолжал Прист, понизив голос, но не став от этого менее угрожающим. — И вы оба будете делать только то, что заявлено. Никакой самодеятельности. Никаких попыток прыгнуть четверной там, где должен быть тройной. Я ясно выражаюсь?              — Ясно, — процедил Скэриэл.              — Я не расслышал.              — Ясно, сэр, — повторил он громче, с трудом сдерживаясь, чтобы не добавить что-нибудь нецензурное.              — Отлично, — Прист отвернулся к своим записям. — Продолжайте разминку. Но без акселя, Лоу. Ты меня услышал?              Скэриэл отъехал от бортика, чувствуя, как внутри закипает злость. Он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Не сейчас. Не здесь.              Дарсериан, который все это время делал вид, что их не слышит, тоже подъехал к центру льда, поправил шнуровку и снова принялся за тренировку прыжков, делая вид, что Скэриэла не существует.              Так и прошла вся тренировка — они работали параллельно, не пересекаясь, не глядя друг на друга, но при этом чувствуя присутствие соперника. Каждый прыжок, каждая дорожка шагов, каждое вращение — все это было маленькой битвой, в которой не было победителей, но были проигравшие.              К вечеру Скэриэл вымотался так, что едва дошел до раздевалки. Он сел на скамейку, стянул коньки, и только тогда заметил, что колени дрожат от усталости и злости, которую он сдерживал весь день.              Телефон завибрировал.              Два пропущенных. Гедеон и Эдвард.              Скэриэл посмотрел на экран, разрываясь между желанием поговорить с обоими. Эдвард, наверное, беспокоился — хотел узнать, долетел ли он, как тренировка, все ли в порядке. А Гедеон…              Гедеон наверняка звонил с нотациями.              Скэриэл нажал на вызов Гедеона.              — Лоу, — голос тренера был сухим, без приветствия. — Ты уже на месте?              — Да, — Скэриэл откинулся на стену, закрыл глаза. — Только с тренировки.              — Как лед?              — Нормально. Чуть мягче, чем мы привыкли.              — Слушай меня внимательно, — Гедеон заговорил быстрее, словно бы волновался. — Это твой шанс. Ты понимаешь? У тебя один этап Гран-при. Даже если ты займешь последнее место, не страшно — в финал ты все равно не попадешь с одним выделенным тебе этапом. Но ты не займешь последнее место. Ты прыгнешь четверной аксель.              Скэриэл замер.              — В короткой?              — Да. Я посмотрел список участников. Рискуй. Прыгай. Покажи им, на что ты способен. Ты ничего не теряешь, кроме репутации. Репутация у тебя и так не самая лучшая в Октавии, а на мировой арене риск ценился всегда.              Скэриэл слушал и не верил своим ушам. Гедеон разрешал ему рискнуть? Гедеон, который вечно кричал о дисциплине и правилах, который заставлял его катать программу как по писаному, который боялся, что Скэриэл опозорит его перед Федерацией — и вот теперь он говорил ему ослушаться главного тренера сборной и прыгнуть нестабильный прыжок.              — Ты серьезно? — переспросил Скэриэл.              — Я никогда не шучу, когда речь идет о турнирах, — ответил Гедеон. — Но, Лоу… если ты упадешь, я тебя прибью. Понял?              Скэриэл усмехнулся.              — Понял.              Он сбросил вызов и посмотрел на потухший экран, чувствуя, как внутри что-то сладко ноет. Гедеон Хитклиф, который не сказал ему ни одного доброго слова за все время их знакомства, только что завуалированно дал ему понять, что верит в него.              Скэриэл рассмеялся нервно, прижав ладонь ко рту.              — Вот это поворот, — прошептал он. И все-таки набрал Эдварда.              — Долетел? — спросил тот без предисловий.              — Да. Все нормально.              — Голос ненормальный. Что случилось?              Скэриэл помолчал, потом сказал:              — Эдвард, я прыгну четверной аксель в короткой завтра.              На том конце провода повисла тишина.              — Ты уверен? — спросил наконец Эдвард.              — Нет, — честно ответил Скэриэл. — Но я это сделаю. Гедеон мне разрешил.

      𓅪

             На следующий день перед короткой программой Скэриэл столкнулся с Дарсерианом в коридоре.              Тот был в соревновательном костюме — черном, с серебряной вышивкой. Тот сидел на нем идеально, подчеркивая широкие плечи и узкую талию. Взгляд у Дарси был тяжелым, сосредоточенным — он не посмотрел на Скэриэла, но заговорил с ним, когда тот попытался пройти мимо.              — Надеюсь, ты провалишься, — сказал он.              — Взаимно, — ответил Скэриэл.              Дарсериан усмехнулся и скрылся за дверью, ведущей на лед.              Короткая программа началась с задержкой — у одного из участников сломался ботинок, и пришлось срочно менять порядок выхода. Скэриэл стоял у бортика, прокручивая в голове прыжки, дорожки шагов, вращения.              Он не нервничал, вовсе нет. Он был готов. Дарсериан откатал перед ним блестяще, словно бы и не пропустил год по болезни. Когда он выходил со льда, забросанного мягкими игрушками в виде котят, арена скандировала его имя.              Дарси улыбался нежно всем сразу, приветливо махал в камеру и кланялся низко. И как только его чистокровная спина согнулась, подумать только!              Невольно Скэриэл прислушался к оценкам — всего пара баллов разницы с первым местом, вполне можно наверстать в произвольной. Скэриэл обязан был выступить лучше.              Когда объявили его выход, Скэриэл вышел на лед и встал в начальную позицию.              Музыка заиграла, и он сорвался с места.              Разгон на четверной аксель — он решил прыгнуть его первым прыжком. Зачем ждать? У него был шанс, разрешение Гедеона, свобода действий. Прист все равно будет орать, неважно — чисто приземлит Скэриэл прыжок или упадет.              Он оттолкнулся с силой, мысленно пересчитал обороты, чтобы не двинуться в приземление раньше времени.              Лед ударил в бок, выбивая дыхание. Скэриэл заскользил по инерции, царапая борозды на льде пальцами, пытаясь остановиться, и врезался в борт. Боль была острой, но короткой — адреналин заглушал ее, заставляя тело двигаться дальше.              Он встал, оттолкнулся ногой яростно, набирая снова скорость, и продолжил программу. Придется перенести каскад в самый конец, чтобы получить бонус.              Четверной риттбергер — чисто.              Скэриэл вошел во вращение идеально, вспоминая уроки Гедеона и хореографа. Драматический акцент в дорожке шагов был сделан, оставался лишь ненавистный каскад, который он хоть и прыгал стабильно, но не ближе к концу программы, выверенной до мелочей.              Каскад «четыре-три» из сальхова и тулупа — чисто. Скэриэл выдохнул. Осталось лишь сделать вращения и завершить программу, не опоздав к концу.              Но падение все же было.              Когда музыка стихла, Скэриэл замер в центре льда, тяжело дыша и чувствуя, как внутри поднимается тошнотворное чувство провала. Он не приземлил аксель. Докрутил — да, все четыре оборота были сделаны, но приземление… приземление было провальным.              Он вышел со льда, не глядя на Приста, который стоял у бортика с лицом, не сулящим ничего хорошего. Тренер схватил его за локоть, когда Скэриэл проходил мимо, и прошипел:              — Что это было, Лоу? Что это было, я спрашиваю?              — Четверной аксель, — ответил Скэриэл, вырывая руку.              — Какой, к черту, аксель? В заявке его нет!              — Я думал… — начал Скэриэл.              — Ты не думал! — оборвал его Прист. — Ты вообще не способен думать! Ты опозорил сборную, ты…              Он побелел от злости, сжал кулаки, но сдержался — вокруг были люди, камеры, журналисты. Скандал сейчас был не нужен никому.              — В Kiss&Cry, — процедил он. — Быстро.              Они сели на кушетку, и Скэриэл почувствовал, как внутри все сжимается от унижения. Он знал, что будет низкий балл. Знал, что падение откинет его в конец турнирной таблицы. Знал, что Прист устроит ему разнос при всех.              Когда оценки высветились на табло, пятое место показалось Скэриэлу даже слишком высоким. Он ожидал седьмого, восьмого — но несколько участников наделали ошибок больше, чем он, и это единственное, что спасло его от полного провала.              — Ты ненормальный! — зашипел Прист, когда камеры переключились на следующего участника. — Ты просто маленькая неблагодарная мразь, Лоу! Я тебя предупреждал, а ты…              — Я слышал, — перебил Скэриэл поднимаясь. — Можете не продолжать.              Он развернулся и пошел к выходу, чувствуя, как внутри закипает злость — не на Приста, на себя. Зачем он это сделал? Зачем послушал Гедеона? Зачем рискнул, когда можно было откатать чисто, взять свое, доказать, что он стабилен?              В коридоре его перехватил куратор Федерации.              Тот самый, который был с ним в Оберстдорфе, который выбросил игрушки, подаренные девочками-октавианками. Вчера во время полета он выглядел расслабленным — видимо, думал, что за полукровкой и так есть кому присмотреть. Но теперь, когда он поймал Скэриэла за локоть и затащил в пустую раздевалку, его лицо стало жестким.              Скэриэл последовал за ним, не задавая вопросов. Он знал, что спорить бесполезно.              — Что это было? — спросил куратор холодно.              — Ошибка, — ответил Скэриэл, пытаясь высвободиться. — Я неудачно приземлился.              — Ты прыгнул элемент, которого нет в заявке, — куратор сжал его локоть сильнее, пальцы впились в кожу. — Ты нарушил правила.              — Это не запрещено — прыгать то, что не заявлено, — возразил Скэриэл. — Штрафуют за повторение, если я не ошибаюсь…              Удар в живот перебил его слова.              Скэриэл согнулся, хватая ртом воздух.              — Это меньшее, что ты получишь за самодеятельность, — спокойно сказал куратор, когда Скэриэл выпрямился, с трудом разгибая спину. — В следующий раз будет хуже.              — Я… — начал Скэриэл, но куратор не дал ему договорить.              Еще один удар — в то же место. Скэриэл снова согнулся, захлебываясь воздухом.              — Нам не нужно, чтобы ты выигрывал, Лоу, — сказал куратор. — Твое участие здесь — формальность. Мы дали тебе шанс, чтобы показать, что Федерация не дискриминирует полукровок. Но победы должны оставаться за чистокровными. Это понятно?              Скэриэл молчал. Он смотрел на куратора и чувствовал, как внутри закипает такая ярость, какой он не испытывал уже давно. Но он сдержался.              — Завтра, — продолжил куратор, — ты исполнишь чистую произвольную, но займешь место ниже Котийяра. Ты меня понял?              — Понял, — кивнул Скэриэл, желая, что не может снять коньки и ударить лезвиями ублюдка по лицу.              — Если ты еще раз позволишь себе такое, ты пожалеешь. И не только ты. Твой дружок Хитклиф, его братец, вся их семейка — они пожалеют, что связались с тобой. Понял?              — Понял, — выдохнул Скэриэл.              Куратор отпустил его, поправил пиджак и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.              Скэриэл стоял, согнувшись и упершись ладонями в колени, и чувствовал, как во рту появляется привкус крови из прикушенной во время проката щеки. Он заставил себя выпрямиться, подошел к раковине в углу раздевалки и включил воду.              Дверь снова открылась.              Скэриэл поднял голову и увидел в зеркале Дарсериана. Тот стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на него с насмешливой улыбкой.              — Как прокат, Лоу? — спросил он, и в его голосе не было ни капли сочувствия. — Говорят, ты прыгал четверной аксель. А приземлился — сперва на задницу, а после — на пятую строчку.              Он ухмыльнулся шире.              — Знаешь, — Дарсериан говорил медленно, будто наслаждаясь каждым словом. — Я думал, ты серьезный соперник. А ты просто безмозглый выскочка, которому повезло на одном турнире.              Скэриэл сжал край раковины так, что побелели костяшки. Перед глазами встала кровавая пелена, такая же алая, как кровавая слюна, которую он сплюнул в раковину и теперь наблюдал, как она кружится в водовороте, чтобы после исчезнуть в сливном отверстии.              «Если я придушу его сейчас, — подумал он. — Сколько у меня будет проблем?»              Много. Очень много. Колоссально много, сказал бы Готи, а Гедеон ничего бы не сказал, просто прибил бы Скэриэла на месте. Но в этот момент ему было плевать.              Он развернулся и шагнул к Дарсериану. Тот не отступил — смотрел с вызовом, с насмешкой, с той самой чистокровной надменностью, которую Скэриэл ненавидел больше всего на свете.              Дарсериан ждал ответа. Стоял с этой его улыбочкой, только и ждал, когда Скэриэл сорвется.              — Поздравляю со вторым местом, — сказал Скэриэл ровно. — Надеюсь, в произвольной ты облажаешься так же, как я… О, прости, забыл, что четверной аксель тебе только снится.              Он прошел мимо Дарсериана, не глядя на него, и вышел в коридор.              В голове пульсировала одна мысль: он проиграл. Не только в короткой программе — проиграл Федерации, проиграл куратору, проиграл всем, кто хотел его уничтожить.              Но он не собирался сдаваться.              Скэриэл сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и направился за своими вещами, чтобы покинуть ледовую арену.       Завтра будет произвольная, и она расставит все по местам.