сломанный лёд

      В отеле Галифакса было тихо, только за окном шумел ветер, принося с собой ароматы мороза и океана. Завтра Гедеон и Готье должны были вылететь в Японию для акклиматизации — еще один этап, возможность для Готье закрепиться в лидерах перед Финалом Гран-при. Им очень повезло, что один из бывших соперников Гедеона, а ныне тренер местного катка, где проходил этап, согласился выделить Готье лед для тренировок, чтобы не гонять ребенка между странами, мешая ему восстановиться, не то что тренироваться.              Но сейчас мысли Гедеона были не только о Готье и Японии.              Он лежал, глядя в потолок и прокручивая в голове события предыдущего дня. Тренировка Готье — программа выполнена блестяще, чисто, с тем самым фирменным изяществом, которое заставляло судей ставить ему высокие компоненты. Идеально.              Мысли переключились на другого его подопечного. Того, кто сейчас был за тысячи километров отсюда, во Франции, и умудрился испортить себе дебют на Гран-при.              Гедеон сел на кровати, потер лицо ладонями и потянулся за телефоном. Экран засветился в полумраке, высвечивая время — половина шестого утра по Галифаксу. Во Франции сейчас было около одиннадцати. Произвольная программа у мужчин начиналась днем.              Гедеон открыл результаты короткой программы в Анже. Пятое место. Он знал, что так будет — трансляцию он смотрел вчера вечером, когда Готье, утомленный тренировками и уверенный в успехе Скэриэла, уже спал.              Скэриэл прыгнул четверной аксель. Скэриэл упал. Скэриэл занял пятое место, когда мог быть как минимум третьим с его набором прыжков.              Гедеон смотрел на экран, и цифры — проклятые цифры — врезались в сознание, выжигая все остальное.              Пятое. Место.              Лоу занял пятое место, потому что всегда, всегда находил способ все испортить.              Гедеон сжал телефон в руке и почувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Он же разрешил ему прыгать. Объяснил, что это шанс, что риск оправдан. Но разрешение на риск не означало разрешения на падение. Скэриэл должен был приземлить этот прыжок. Обязан был.              Вместо этого он шлепнулся на лед, потерял драгоценные баллы и теперь влачился в середине турнирной таблицы с призрачными шансами на попадание хотя бы в пятерку по результатам двух программ.              После того как Гедеон пересмотрел запись раз в десятый, он хотел одного — добраться до Скэриэла и вытрясти из него душу за эту идиотскую, ничем не оправданную выходку.              Гедеон прикинул, что Скэриэл, вероятно, готовится к произвольной, которая должна была начаться через несколько часов. Он набрал номер — абонент недоступен.              — Идиот, — процедил Гедеон сквозь зубы и отбросил телефон на кровать.              Он прошелся по номеру, чувствуя, как напряжение сжимает грудную клетку, не давая сделать нормальный вдох.              Готье еще спал — Гедеон сам отправил его в номер пораньше, велел отдохнуть перед тренировкой произвольной. В ответ на укоризненный взгляд он пообещал, что проверит разбор прокатов и ляжет чуть позже, но тоже не будет засиживаться, а прокат Скэриэла они посмотрят с утра вместе.              Что-то изменилось в их отношениях после этого турнира. Готье смотрел более открыто, приветливо, чаще обращался к Гедеону на тренировках. Ледяная стена между ними словно растаяла.              Гедеон замер у окна, смотрел на огни еще спящего города и пытался понять, почему его так трясет.              Злость. Да, это была злость. Чистая, слепящая ярость на мальчишку, который не умел слушать, не умел подчиняться, который ради минуты славы был готов разрушить все, чего они добились. Гедеон вложил в него столько сил — времени, нервов, репутации, — а Скэриэл взял и выбросил это на помойку одним небрежно выполненным прыжком.              «Ты будешь катать то, что тебе поставили, — говорил он ему в начале сезона. — Никакой самодеятельности».              И что в итоге? Он не смог выполнить одно простое требование — не упасть. Это ли не было самой отвратной формой той самой самодеятельности?              Гедеон сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Хотелось разбить что-нибудь. Хотелось кричать. Хотелось оказаться в Анже, схватить Скэриэла за грудки и трясти, пока тот не поймет, что натворил.              Но он был здесь, а Скэриэл — там. И ничем, кроме просмотра записей проката и бессильной злости, Гедеон помочь не мог.              Телефон завибрировал снова. Гедеон подошел, взял его с покрывала и увидел на экране сообщение от Готье.              «Не спишь?»              Гедеон помедлил. Ему не хотелось сейчас ни с кем говорить — тем более с Готье, который наверняка начнет его успокаивать или, что еще хуже, защищать Скэриэла. Но игнорировать брата было бы неправильно.              «Нет», — ответил он коротко.              Через минуту пришло новое сообщение: «Я посмотрел результаты. Что случилось?»              Гедеон усмехнулся горько. Что случилось? Случилось то, что должно было случиться с самого начала. Скэриэл Лоу — талантливый, но необузданный, и никакие тренировки не могли выбить из него эту проклятую привычку делать всё по-своему. Как попало.              «Он прыгнул четверной аксель и упал», — написал Гедеон.              Долгое молчание.       «Зачем?»              «Потому что он идиот. И потому что я велел ему его прыгнуть, а у него не хватило мозгов, что «прыгнуть» означает «прыгнуть чисто».              Гедеон отправил сообщение и пожалел об этом почти сразу. Готье не заслуживал грубости, даже если она была направлена не на него.              Телефон завибрировал снова — на этот раз от звонка.              — Ты должен спать, — сказал Гедеон вместо приветствия, принимая вызов.              — Я и так уже не усну, — голос Готье был сонным, но встревоженным. — Не после того, как увидел результаты короткой у Скэриэла. Ты говорил с ним?              — Он не отвечает.              — Может, он просто не хочет сейчас ни с кем говорить?              — Может, ему стоило подумать об этом до того, как прыгать аксель, которого в заявке нет, и вот так провалиться? — Гедеона сказал это резче, чем планировал. Он помолчал, заставляя себя успокоиться, и добавил уже тише: — Прости. Я не должен срываться на тебе.              — Ты переживаешь за него, — сказал Готье. Это был не вопрос.              — Я злюсь на него.              — Одно другому не мешает.              Гедеон не ответил. Он сел на край кровати, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Ему хотелось спать, и в то же время он знал, что уснуть не сможет. Мысли о произвольной Скэриэла не давали покоя. Если тот провалится — а после такого удара по самолюбию это было бы неудивительно, — его карьера в сборной закончится, даже не начавшись. Федерация не прощает ошибок. Особенно полукровкам.              — Ты не злишься на меня, когда я ошибаюсь, — тихо сказал Готье.              Гедеон замер.              — Это другое, — ответил он после паузы.              — Почему?              — Потому что ты — это ты. А он… — Гедеон запнулся, подбирая слова. — Он должен быть лучше. У него нет права на ошибку. Если он оступится — никто не даст ему второго шанса. Ты это понимаешь?              — Понимаю, — голос Готье был спокойным, даже слишком. — Но криками и злостью ты ему не поможешь.              — Я никак иначе не могу ему помочь, находясь за пять тысяч километров, — отрезал Гедеон. — И не могу контролировать то, что он делает на льду, когда меня там нет. Я доверил его Присту, и что в итоге? Прист, видимо, вообще не следит за ним, раз позволил вытворить такое. Или он его и накрутил так, что Лоу упал. Я не знаю, Готье. И меня это злит.              — Ты сам разрешил ему прыгать аксель, — напомнил Готье.              — В короткой он должен был откатать чисто, ты это сам понимаешь. Это не поле для ошибок…              — А он рискнул. Скэриэл хочет доказать, что он лучший, — перебил Готье. — Даже если это будет стоить ему падения.              Гедеон промолчал.              — Ты такой же, — добавил Готье, и в его голосе послышалась усмешка. — Ты тоже не умеешь ждать. Ты тоже рискуешь, когда другие предпочитают перестраховаться. Иначе зачем еще ты взял его под свое крыло? Ты просто злишься на него за то, что видишь в нем себя.              — Это не так, — возразил Гедеон.              — Ладно, — Готье не стал спорить. — Я пойду в душ. Ты будешь смотреть произвольную?              — Буду, — ответил Гедеон. — А ты будешь в это время тренироваться. У тебя скоро этап в Японии, и мне плевать, что там у Скэриэла происходит, твоя подготовка важнее.              — Но…              — Никаких но.              Гедеон сбросил вызов и уставился в потолок.              Скэриэл так и не отвечал на звонки. Не отвечал на сообщения. И Гедеон знал, что тот делает это намеренно — прячется, зализывает раны и боится услышать то, что Гедеон скажет.              Он заставил себя встать, принять душ. Вода была обжигающе горячей, но даже она не смогла смыть напряжение. Он вышел из ванной, оделся и постучал в дверь Готье ровно в семь.              — Выхожу, — донеслось из-за двери, и через минуту Готье появился на пороге — заспанный, взлохмаченный, но уже в тренировочном костюме.              Они спустились вниз, где их ждало такси до ледовой арены. По дороге Готье молчал, глядя в окно на просыпающийся Галифакс. Гедеон тоже не стремился начинать разговор. Он прокручивал в голове план тренировки: сначала раскатка, потом прогон произвольной программы, — затем работа над вращениями, которые порой получились неидеально центрированными.              На ледовой арене они прошли через турникет, миновали коридор и направились к раздевалкам. Голоса других спортсменов — ранних пташек — доносились из-за дверей. Где-то смеялись, где-то спорили. Обычная утренняя суета.              На катке было пусто — только Готье, Гедеон и пара местных фигуристов, которые делили лед с ними по расписанию. Гедеон проводил Готье до бортика, проверил его коньки, поправил воротник тренировочной кофты.              Тренировка началась с раскатки.              Готье скользил по льду легкими, пружинистыми движениями, нарезая круг за кругом. Гедеон стоял у бортика, делая вид, что внимательно наблюдает за каждым его движением, хотя мысли его были далеко — во Франции, на другом катке, где через несколько часов другой его ученик выйдет на лед с уязвленной гордостью и, вероятно, с твердым намерением доказать всем, чего он стоит.              — Гедеон, — окликнул его Готье, останавливаясь рядом. — Ты слышал меня?              — Что? — Гедеон моргнул, возвращаясь в реальность.              — Я говорю, давай сегодня сделаем упор на вращения.              — Да, — кивнул Гедеон. — Завершим ими тренировку. Сперва прогон произвольной. Потом — прыжки. Четверной тулуп сегодня отработаем с руками вверх.              Готье кивнул и отъехал к центру льда.              Они работали сосредоточенно, почти без пауз. Гедеон заставлял себя не смотреть на часы, не считать минуты до начала произвольной программы в Анже. Сейчас был важен Готье. Только Готье и лед.              Но когда Готье, запыхавшись после второго прогона программы, подъехал к бортику и потянулся за бутылкой с водой, Гедеон не выдержал — скосил взгляд на телефон, лежащий на скамейке.              До начала произвольной оставалось полчаса.              — Ты будешь смотреть? — спросил Готье, проследив за его взглядом.              — Что?              — Трансляцию. Скэриэла.              Гедеон помолчал, потом кивнул.              — Если успею. Не отвлекайся.              Готье вернулся на лед. Гедеон остался у бортика, держа в одной руке планшет с записями, в другой — телефон с включенной наконец трансляцией турнира в Анже. Он воткнул наушник в ухо, оставив второе свободным, чтобы слышать Готье. Выступали пары, и Гедеон на время приглушил звук, сосредоточившись на брате.              Готье спустя время вновь подъехал к бортику.              — Что там? — спросил он, кивая на телефон.              — Ничего, — Гедеон не поднял головы. — Продолжай тренировку.              — Может, сделаем большой перерыв? — Готье вытер лицо полотенцем. — Я уже два часа на льду.              — Еще час, — отрезал Гедеон. — Вращения нужно доработать. Центровка уходит. Как ты собрался побеждать на новом этапе, вращаясь таким образом? В Японии будет как минимум трое сильных соперников, особенно сами японцы, которые не позволяют себе такого в программах! Вперед. Но не забывай о перерывах на воду…              Готье вздохнул, но спорить не стал. Он оттолкнулся от бортика и поехал в центр льда, а Гедеон снова уставился в экран, где, пока они спорили, трансляция переключилась на мужскую часть турнира.              Скэриэл должен был выступать в последней разминке. Гедеон ждал, перематывая трансляцию на те моменты, которые пропустил, когда отвлекался на Готье. Соперники катались неровно — кто-то падал, кто-то ошибался на дорожках шагов, кто-то срывал каскады. Дарсериан Котийяр на пару с хозяином льда, чемпионом Франции, после короткой лидировал с большим отрывом в шансах на первое место. Гедеон поморщился — он не любил Котийяра, но вынужден был признать, что тот был в отличной форме, восстановившись после болезни окончательно.              Наконец, когда тренировка Готье уже подходила к концу, на соревновательный лед выехал Скэриэл.              Гедеон выдохнул и подался вперед, вглядываясь в экран. Скэриэл выглядел… странно. Он был бледен, под глазами залегли тени, и даже в разминке, когда он нарезал круги по льду, чувствовалось какое-то напряжение, скованность, которой обычно не было. Гедеон нахмурился. Что-то было не так.              Готье, который в этот момент делал вращение в другом конце катка, заметил, как напрягся Гедеон, и сбавил скорость.              — Он вышел? — спросил он, подъезжая ближе.              — Не отвлекайся, — рявкнул Гедеон, не поднимая головы. — Тренируйся.              Готье открыл рот, чтобы возразить, но передумал. Он отошел на пару метров, не сводя глаз с брата, и продолжил тренировку — но уже не так сосредоточенно, как раньше.              «Нервничает, — подумал Гедеон про Скэриэла. — Или уже сломлен. Ему что-то сказал Прист? Или Федерации так не понравился его провал?»              Он наблюдал, как Скэриэл разгоняется, прыгает разминочный тройной аксель — с помаркой, но чисто. Потом еще один прыжок — на этот раз четверной тулуп, с недокрутом, но снова без падения. Скэриэл пытался взять себя в руки, и это было заметно даже через экран.              Готье тем временем заминался, делая тоже круги по льду. Гедеон следил за ним краем глаза, но большую часть внимания отдавал трансляции. В голове шла постоянная битва: одна часть его хотела выключить ее и вновь сосредоточиться на Готье, другая не могла оторваться от экрана, боясь пропустить какой-нибудь важный момент.              Разминка закончилась. Первый участник последней разминки вышел на лед под аплодисменты. Гедеон не смотрел на него — ждал Скэриэла, который должен был выступать следующим.              Уровень соперников был средним, если бы Скэриэл откатал чисто, то вполне имел бы шанс подняться на третье-четвертое место. Но «чисто» для Скэриэла всегда было понятием растяжимым.              Когда объявили выход Скэриэла, Гедеон невольно подался вперед.              На лед он выехал в черно-золотом костюме, расшитом замысловатыми узорами. Костюм сидел на нем хорошо — Гедеон мысленно отметил, что Федерация хотя бы в этом вопросе не поскупилась, вняв предложению Гедеона сделать костюм Скэриэла ярче. Скэриэл выглядел собранным, но Гедеон, знавший его уже достаточно хорошо, заметил напряжение в плечах, в том, как он сжимал и разжимал пальцы в перчатках. Лицо Скэриэла было сосредоточенным, и в то же время в нем читалось что-то отчаянное, обреченное.              Скэриэл встал в начальную позицию — руки скрещены на груди, голова опущена. Музыка — мэшап саундтреков к фильму «Интерстеллар» — заиграла, и он сорвался с места.              «Пожалуйста, — подумал Гедеон, сам не веря в то, что молится об успехе этого мальчишки. — Пожалуйста, не упади».              Первым элементом был заявлен четверной лутц — один из самых сложных прыжков. Скэриэл шел на него уверенно, и Гедеон на секунду позволил себе поверить, что сегодня все будет иначе.              Разгон, толчок, вращение.              И — падение.              Гедеон выругался сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает знакомая злость. Не на Скэриэла — на обстоятельства, на лед, на чертова комментатора, который с хорошо поставленной грустью в голосе произнес: «Ошибка на первом же прыжке, какое неудачное начало произвольной для дебютанта Гран-при».              Гедеон знал эту ошибку. Скэриэл слишком резко оттолкнулся, перекрутил прыжок, и вместо чистого вращения его повело в сторону. Приземление было обречено — даже не пришлось смотреть на замедленный повтор, чтобы это понять.              Скэриэл не двигался несколько секунд. Потом зашевелился, поднял голову, оперся на руки. Он встал, пошатываясь, и Гедеон заметил, как его левая рука повисла плетью — неестественно, безжизненно, будто он не мог ею управлять.              — Черт, — выдохнул Гедеон. — Черт, черт, черт.              Скэриэл продолжил программу. Гедеон видел, как он злится — в каждом движении, в том, как он агрессивно врезался в лед лезвиями, разгоняясь для следующего прыжка.              «Соберись, — мысленно велел он ему. — У тебя есть шанс».              Следующим элементом был четверной сальхов. Скэриэл зашел на него с той же бешеной скоростью, и Гедеон уже знал, чем это кончится.              Степ-аут.              — Да что ж ты делаешь?! — Гедеон ударил ладонью по бортику, привлекая внимание заходящих на лед хоккеистов, которые с удивлением уставились на него.              Скэриэл поморщился. Гедеон отметил, как он прижал руку к груди, когда продолжил программу. Третий элемент — четверной тулуп в каскаде с тройным. Гедеон затаил дыхание.              Четверной тулуп — чисто. Тройной тулуп — чисто. Каскад удался.              — Ну наконец-то, — выдохнул Гедеон.              Дальше Скэриэл катался ровно, без ошибок, но без той искры, которая делала его выступления запоминающимися. Он выполнял вращения, дорожку шагов, еще один каскад — уже проще, тройной. Все чисто, но механически, без души.              Третьим соло-прыжком был злополучный аксель.              — Нет, — выдохнул Гедеон, сам не замечая, что говорит вслух. — Не смей. Не смей, Лоу.              Скэриэл смел.              Он разогнался — медленнее, чем в первый раз, будто силы уже оставляли его. Оттолкнулся — и снова провалился. На этот раз падение было еще страшнее — он приземлился на бок, и его голова ударилась о лед так, что фантомный звук, казалось, был слышен даже через динамики планшета. Скэриэл замер, не двигаясь, и Гедеон почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз.              — Вставай, — прошептал он снова, но в этот раз голос дрогнул. — Вставай, Лоу. Пожалуйста.              Скэриэл встал. Он поднялся на ноги, пошатываясь, и рука его висела теперь уже совсем безвольно, будто он не мог даже пошевелить пальцами. Но он продолжил.              Вращения были медленными, неуверенными. Дорожка шагов — смазанной. Он заканчивал программу на чистом упрямстве, и Гедеон видел, как дрожат его колени, как он заваливается на выездах, из-за травмы потеряв баланс, как едва держит равновесие.              Когда отзвучала музыка, Скэриэл замер в центре льда, чудом успев выполнить программу вовремя. Потом медленно, очень медленно, согнулся пополам, упершись здоровой ладонью в колено, и замер.              Трансляция показывала повтор падения с акселя в замедленном режиме. Гедеон заставил себя смотреть, анализируя каждую деталь: неправильный угол захода, потерянную ось, то, как Скэриэл слишком рано сгруппировался, пытаясь докрутить, но в итоге перекрутил и упал на бок.              Вокруг Скэриэла происходило нечто странное. Трибуны, которые должны были освистать его за провал, за два падения, за сломанную программу — трибуны аплодировали. Гулко, настойчиво, скандируя что-то, что Гедеон не мог разобрать из-за шума в ушах. На лед полетели игрушки — медведи, зайцы, даже один огромный розовый единорог, который приземлился прямо у ног Скэриэла.              Скэриэл выпрямился, оглядел трибуны, и на его лице мелькнуло выражение, которое Гедеон не мог описать — смесь удивления, боли и какого-то странного, почти детского изумления. Он поклонился — небрежно, наскоро, но публика ответила еще более громкими аплодисментами.              Гедеон вспомнил свое собственное падение на чемпионате мира. Ту боль, тот стыд, тот ужас, когда он лежал на льду и понимал, что все кончено. Его тогда тоже поддерживали? Он не помнил. Может быть, да. Может быть, трибуны тоже аплодировали, когда он пытался встать. Может быть, болельщики тоже кричали что-то ободряющее.              Но ему было все равно.              Ему было все равно на их поддержку, когда его мечта разбилась о лед вместе с костями. Ему было все равно на слова утешения, когда он понимал, что больше никогда не будет прежним. Все, что он хотел в тот момент — провалиться сквозь лед, исчезнуть, стать невидимым.              Скэриэл сейчас, наверное, чувствовал то же самое. Но он стоял, он кланялся, он держался — и это было больше, чем Гедеон смог сделать тогда.              На экране Скэриэл наконец покинул лед. Он шел медленно, переставляя ноги с трудом, и Гедеон заметил, как он вновь прижимает руку к груди, будто боится, что она отвалится. Прист ждал его у бортика — с лицом, искаженным яростью.              Готье, замерший рядом, хотел что-то сказать, но не успел. В зоне Kiss&Cry Гедеон увидел то, что заставило его побелеть от ярости.              Скэриэл сел на кушетку, ссутулившись. Рядом с ним, с каменным лицом, сел главный тренер сборной.              Всё внимание Гедеона было приковано к Присту.              Он не слышал, что тот говорит — камера не передавала звук, а комментаторы продолжали обсуждать выступление Скэриэла, — но видел, как двигаются его губы, как он наклоняется к Скэриэлу, как его рука поднимается, а потом — короткий, резкий подзатыльник.              Прямо на камеру.              Прямо в Kiss&Cry.              Прямо по голове, которой Скэриэл протаранил лед несколько минут назад.              Прямо в нескольких метрах от судей, журналистов и тысяч зрителей, наблюдающих за трансляцией.              Скэриэл даже не дернулся. Он сидел, глядя прямо перед собой, и его лицо было абсолютно пустым. Ни боли, ни удивления, ни гнева. Только эта пугающая пустота, как будто он отключился и сейчас находился где-то далеко, в безопасном месте, где его не могли достать ни тренер, ни камеры, ни зрители.              Прист что-то еще сказал — Гедеон видел, как его губы обозначили короткое, резкое слово «чернь», — и отвернулся, демонстративно скрещивая руки на груди.              — Он что, ударил его? — неверяще спросил Готье.              — Да, — голос Гедеона был ледяным. — Ударил.              — На камеру?              — На камеру.              На табло высветились оценки. Шестьдесят три балла технической оценки — катастрофически мало для его уровня. Сорок два балла за компоненты — и это с учетом того, что судьи обычно завышают драматичным фигуристам артистизм, чтобы поддержать спортсмена после неудачного выступления.              Гедеон увидел, как Скэриэл поднимается, как Прист что-то говорит ему в спину, как он уходит, не оборачиваясь.              — Я позвоню ему, — сказал Гедеон, откладывая планшет. — Переодевайся и поедем в отель.              — Но…              — Иди в раздевалку, Готье.              Готье нехотя кивнул.              Пока он переодевался, последние участники завершили свои прокаты. Сумма баллов отбросила Скэриэла на седьмое место. Седьмое из двенадцати. Ниже, чем после короткой программы.              Позорное завершение дебютного Гран-при.              Дарсериан Котийяр завершил турнир на первом месте, и стоило только представить, сколько яда достанется Лоу на пути домой, у Гедеона свело скулы.              Он набрал номер Скэриэла.              «Абонент недоступен».              — Идиот, — пробормотал он и набрал снова.              Тот же результат.              Гудок. Еще один. Третий.              Сброс.              Гедеон набрал снова.              Гудок, гудок, гудок — и снова сброс.              — Черт, — прошипел он. — Черт, черт, черт.              Он попытался в очередной раз — бесполезно. Скэриэл игнорировал его звонки, и Гедеон знал почему. Потому что боялся услышать то, что Гедеон скажет. Потому что знал, что облажался. Потому что, возможно, ему было стыдно.              Или потому что он ждал, что Гедеон сорвется и наорет, и не хотел этого слышать.              Готье подошел к нему, обнимая спортивную сумку.              Гедеон попытался дозвониться еще пять раз. Потом отправил сообщение: «Не смей игнорировать мои звонки».              Ответа не было и когда они вернулись в отель.              Гедеон метался по номеру, сжимая телефон в руке. Готье сидел на кровати, молча наблюдая за ним.              — Он не берет трубку, — сказал Гедеон, останавливаясь у окна.              — Может, он занят? — предположил Готье. — Может, его в больницу отправили. Рука… Она выглядела плохо.              — Рука? — Гедеон обернулся. — Ты видел?              — Кто ж не видел, — Готье помрачнел. — Я в раздевалке отмотал трансляцию и посмотрел. Идиот… Надо было остановить прокат.              — Идиот, — согласился Гедеон. — Полный идиот. Но ты неправ. Он правильно сделал, что завершил программу. Репутация.              Они замолчали. В комнате было тихо, только за окном шумел ветер, напоминая о том, что завтра им снова в путь.              — Он, — Гедеон сжал телефон так, что пластик захрустел, — знает, что я буду злиться, и не отвечает.              — Может, не надо на него так часто кричать?              — Готье, — Гедеон посмотрел на него тяжелым взглядом. — Он сегодня упал с двух прыжков. Он сломал себе руку — судя по тому, как она висела, точно сломал или вывихнул. Он занял седьмое место, когда мог быть в тройке. И ты предлагаешь мне не кричать?              — Я предлагаю тебе сначала узнать, что случилось, а потом уже орать, — спокойно ответил Готье.              — А что случилось? Случилось то, что он не слушается, рискует, ломает себе руки и карьеру, а я должен… Что я должен, Готье?              — Ты должен быть его тренером, — тихо сказал Готье. — А не просто тем, кто на него орет.              Гедеон замолчал.              Он знал, что Готье прав. Знал, что орать бесполезно. Знал, что Скэриэлу сейчас нужна поддержка, а не критика. Знал, что он, Гедеон, должен взять себя в руки и сделать то, что положено тренеру.              Но внутри все кипело от злости и бессилия.              — Дай свой телефон, — сказал Гедеон, протягивая руку.              Готье нахмурился.              — Зачем?              — Я позвоню ему с твоего.              Готье поколебался, потом вытащил телефон из кармана и разблокировал его, передавая брату.              Гедеон нашел номер Скэриэла в контактах Готье, зачем-то подписанный дурацким эмодзи-сердечком, и нажал вызов.              Гудки. Раз, два, три.              — Готи? — голос Скэриэла был хриплым, усталым. На заднем плане слышался какой-то шум — может быть, гостиница, может быть, больница.              — Лоу, — сказал Гедеон, и его голос прозвучал жестче, чем он планировал.              На том конце повисла тишина. Потом — короткий сдавленный смешок и гудки.              Скэриэл бросил трубку.              Гедеон смотрел на потухший экран телефона, чувствуя, как внутри все кипит. Он вернул телефон Готье и отвернулся к окну.              — Передай ему, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — чтобы готовился к моему возвращению.              Готье молчал.              — Что именно передать? — спросил он наконец.              — Что он пожалеет о том, что сделал, — ответил Гедеон и вышел из комнаты, оставив Готье одного.              Коридор был пуст. Гедеон прислонился спиной к стене и закрыл глаза. В голове крутились обрывки трансляции — падения Скэриэла, его безжизненно висящая рука, подзатыльник Приста, который тот отвесил на камеру, и чертово седьмое место, горящее на экране, как приговор.              Скэриэл проиграл. Проиграл себе, своему упрямству, своей глупой гордости. И Гедеон злился на него за это — злился так, как не злился уже давно, потому что знал: Скэриэл мог быть лучше. Мог кататься чисто, мог бороться за пьедестал, мог доказать всем, что он чего-то стоит. Но вместо этого он выбрал риск — глупый, неоправданный, смертельный риск, который привел его на седьмое место, а может быть, и в больницу.              Но где-то глубоко, под слоями злости и раздражения, в Гедеоне шевелилось что-то еще. Что-то, что он не хотел признавать. Что-то, что заставляло его вспоминать свое падение, свой провал, свою боль.              Скэриэл был таким же. Таким же упрямым, таким же одержимым, таким же готовым разбиться о лед ради мечты. И Гедеон ненавидел его за это, потому что видел в нем себя. Себя прежнего — того, кто верил, что может все, кто рисковал и проигрывал, кто падал и поднимался, пока однажды не упал так, что подняться уже не смог.              — Идиот, — прошептал он в пустой коридор, и в этом слове было столько всего — и злость, и боль, и отчаяние, и что-то еще, что он не мог назвать.              Телефон завибрировал. Сообщение от Готье: «Он в больнице. Сломана рука. Не убивай его, когда вернешься».              Гедеон усмехнулся. «Не убивай» — как будто это было так просто.              Он набрал ответ: «Пусть лечится. А когда я вернусь — мы поговорим».              «Обещай не убивать его».              «Не могу».              «Пожалуйста :(((»              «Хорошо. Только ради тебя».              И пошел в свой номер, чувствуя, как внутри копится тяжесть — предчувствие трудного разговора, который ему предстояло провести с человеком, который упрямо не желал слушать никого, кроме себя.              В конце концов, он обещал Готье не убивать его. Но не обещал быть добрым. И возможно, часть его гнева на этапе в Японии Готье придется принять на себя, если он, конечно, не повторит свой канадский успех.