сломанный лёд

      Тишина в раздевалке давила на уши после гула трибун.              Скэриэл сидел на скамейке, сжимая здоровой рукой край деревянной лавки, и смотрел в пол. Где-то за стеной продолжались соревнования — аплодисменты, музыка, объявление оценок, — но здесь, в маленькой комнатке с кафельным полом и запахом хлорки, было пусто и тихо.              Прист вошел без стука.              Скэриэл поднял голову и сразу понял — сейчас будет больно.              Не так, как на льду, когда он упал с четверного прыжка, и локоть пронзила острая вспышка боли, заглушенная адреналином. Не так, как в Kiss&Cry, когда Прист ударил его по затылку, и мир на секунду поплыл перед глазами. Сейчас будет нечто другое — методичное, расчетливое унижение, которому он не мог сопротивляться, потому что сил и запаса язвительности не осталось.              — Встань, — велел Прист, закрывая дверь.              Голос тренера был спокойным, и это пугало больше, чем крик.              Скэриэл не двинулся. Он знал, что ослушание будет стоить ему дорого, но тело не слушалось. Рука болела — тупая, ноющая боль пульсировала в такт сердцу, отдавая в плечо и шею. Он прижимал ее к груди, стараясь не шевелить, и каждое движение отзывалось новой вспышкой боли.              — Я сказал, встань, чернь, — повторил Прист, и в его голосе наконец прорезались металлические нотки.              Скэриэл заставил себя подняться.              Ноги дрожали, колени подкашивались, но он устоял, опершись здоровой рукой о шкафчик рядом. Он не смотрел на Приста — смотрел в стену, на трещину в кафеле, и думал о том, сколько еще ему придется это терпеть.              — Посмотри на меня, — приказал Прист.              Скэриэл медленно поднял глаза. Тренер стоял в двух шагах, в руке у него были чехлы для коньков. Скэриэл смотрел на них, и в голове пульсировала одна мысль: «Только не по руке. Пожалуйста, только не по руке».              Прист ударил его, конечно, по руке, по тому месту, где боль от падения была самой сильной. Скэриэл не вскрикнул, только зашипел сквозь зубы и сжал здоровую руку в кулак.              — Это за то, что ты сделал, — сказал Прист. — За то, что опозорил сборную. За то, что ослушался.              Второй удар пришелся по спине. Третий — тычок в солнечное сплетение, заставивший Скэриэла согнуться и почти упасть. Он удержался чудом, вцепившись в дверцу шкафчика обеими руками, и тут же пожалел об этом — травмированная рука отозвалась такой болью, что перед глазами поплыли черные пятна.              — Ты думал, что ты особенный? — Прист говорил ровно, спокойно, и каждый удар приходился в такт его словам. — Думал, что тебе все можно? Что правила для тебя не писаны?              Чехол ударил по голове — в то же место, что и в Kiss&Cry. Скэриэл мотнул ею, пытаясь унять звон в ушах, и почувствовал, как что-то теплое потекло по затылку. Кровь из вновь открывшейся раны под волосами. Он прикусил губу, чтобы не застонать.              — Ты — никто, Лоу, — прошипел Прист, нависая над ним. — Ты — чернь из Запретных земель, которую мы взяли в сборную из милости. И ты должен быть благодарен за то, что тебе вообще позволили выйти на лед.              Он замахнулся снова — на этот раз сильнее, и чехол врезался Скэриэлу в грудь, отбрасывая его назад. Скэриэл ударился спиной о шкафчики, несколько незапертых дверц с грохотом распахнулись.              Он сполз на пол, не в силах больше держаться на ногах. Не сколько физическая боль — стыд не давал ему никак собраться, а еще — воспоминания о воспитателях из интерната, таких же беспощадных взрослых, которым ничего не стоило избить его до крови.              Прист наклонился над ним, все еще сжимая чехлы в руке. Его лицо было красным от ярости, глаза горели ненавистью.              — Если ты когда-нибудь еще раз посмеешь ослушаться меня, — сказал он, чеканя каждое слово, — я сделаю так, что ты никогда больше не выйдешь на лед. Ни на один турнир. Ни на одну тренировку. Я уничтожу тебя, Лоу. Ты меня понял?              Скэриэл кивнул, не в силах говорить. Во рту был привкус крови — он прокусил губу, когда чехол ударил по голове, и теперь кровь испачкала его подбородок.              — Я не расслышал, — Прист наклонился еще ниже, и его дыхание обожгло лицо Скэриэла. — Ты меня понял?              — Да, — выдавил Скэриэл сипло. — Да, сэр.              Прист выпрямился, бросил чехлы на скамейку и направился к двери. У порога он обернулся.              — Приведи себя в порядок. Через полчаса вы едете в больницу. И чтобы никаких разговоров с прессой. Ты меня слышишь?              — Да, сэр.              Дверь закрылась. Скэриэл остался сидеть на полу, прислонившись спиной к шкафчикам, и чувствовал, как кровь сочится из разбитой губы, как пульсирует боль в руке, в плече, в голове, как звон в ушах постепенно затихает, сменяясь вновь гулкой давящей тишиной.              Он сидел так несколько минут, может, больше. Время потеряло смысл. Нужно было встать, переодеться, собрать вещи, но тело не слушалось. Он просто сидел, смотрел в пол и пытался дышать.              — Выглядишь паршиво.              Скэриэл поднял голову.              В дверях стоял Дарсериан Котийяр — сияющий, довольный, с большой белой плюшевой игрушкой в руках. Кот. Огромный, пушистый, с дурацкой улыбкой на морде. Наверняка, подарок фан-клуба.              Скэриэл не ответил. Он смотрел на кота и думал о том, что несколько недель назад сам получил в Оберстдорфе игрушки, которые тут же выбросил куратор Федерации. Эту точно не выбросят.              — Слышал, ты наломал дров, — Дарсериан прислонился плечом к косяку, поглаживая кота по голове. — Седьмое место. Неплохо для дебюта на Гран-при.              — Иди в жопу, — тихо сказал Скэриэл.              Дарсериан усмехнулся, но в его глазах не было привычной злости. Сегодня он был на коне — первое место, золото, аплодисменты, ликующий фан-клуб.              Он мог позволить себе быть великодушным.              — Я серьезно, — сказал он, проходя в комнату, — думал, ты займешь последнее место. А ты — седьмой. Учитывая, что ты протер собою лед и сломал себе руку — это почти подвиг.              Он подошел к скамейке, положил кота на нее и достал из сумки бутылку воды. Протянул Скэриэлу.              — На. Выпей.              Скэриэл посмотрел на бутылку, потом на Дарсериана. В голове промелькнула мысль: «А не подсыпал ли он чего?», но тут же умерла. Котийяру бы хватило на это подлости, но не хватило бы мозгов.              — Спасибо, — буркнул Скэриэл, принимая бутылку.              Он отвинтил крышку и сделал большой глоток. Вода была холодной, почти ледяной, и на секунду ему показалось, что он снова может дышать. Он выпил еще, чувствуя, как боль отступает, как проясняется марево дурмана в голове.              — Не спеши, — заметил Дарсериан, наблюдая за ним. — А то захлебнешься.              Скэриэл отнял бутылку от губ и посмотрел на Дарсериана с подозрением.              — Что ты здесь делаешь, Котийяр?              — Отдыхаю, — пожал плечами тот. — Показательные завтра. А ты домой собираешься? Я слышал, вас отправят ближайшим рейсом после посещения больницы.              — Нас?              — Тебя и куратора. Федерация решила, что тебе лучше побыть дома. Чтобы, знаешь, не светиться перед камерами с таким вот лицом.              Он кивнул на разбитую губу Скэриэла, на кровоподтек, который уже начинал расползаться по скуле. Скэриэл машинально провел по лицу здоровой рукой — пальцы коснулись припухлости, и он поморщился от боли.              — Я в порядке, — сказал он, сам не веря в это.              Дарсериан фыркнул.              — Конечно, в порядке. Сломанная рука, разбитая голова, седьмое место. Ты в полном порядке, Лоу.              Скэриэл хотел ответить что-то язвительное, обидное, чтобы стереть эту снисходительную улыбку с лица Котийяра, но не успел. Дверь открылась, и на пороге появился куратор Федерации.              — Лоу, — сказал он, не здороваясь. — Через пять минут выходим. Машина ждет. Что ты здесь копаешься?              Скэриэл кивнул, не поднимая головы.              — Котийяр, — голос куратора стал чуть мягче, почти уважительно. — Поздравляю с победой. Хороший прокат, достойное выступление. Федерация гордится вами.              — Спасибо, — Дарсериан расплылся в белозубой улыбке, которая сводила с ума его фанаток. — Я старался.              — Это было отмечено, — куратор перевел взгляд на Скэриэла, и в его глазах снова появился холод. — В отличие от некоторых, кто не привык проявлять старание на благо Октавии.              Скэриэл сжал бутылку с водой так, что пластик захрустел.              — Вас что-то еще интересует, сэр? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.              Куратор сделал шаг в комнату, явно намереваясь продолжить разговор, но Дарсериан внезапно оказался между ними.              — А вы видели это? — спросил он, поднимая игрушку. — Болельщики подарили. Говорят, он символизирует чистоту и победу. Подходит к случаю, правда?              Куратор замер, глядя на кота. Его лицо на секунду стало растерянным — он явно не ожидал такого поворота.              — Да, — сказал он после паузы. — Очень… символично.              — Я думаю, надо сделать фото для соцсетей, — продолжал Дарсериан, поглаживая кота по голове. — Чтобы болельщики знали, что я ценю их поддержку. Вы не могли бы меня сфотографировать с этим котиком?              Куратор колебался. Он смотрел на Дарсериана, потом на Скэриэла, потом снова на Дарсериана. В его глазах боролись желание поговорить с Лоу и нежелание портить отношения с одним из лидеров сборной.              — Хорошо, — сказал он наконец, доставая телефон. — Но быстро.              Дарсериан сладко улыбнулся.              — О, сэр, может сделаем фото на фоне льда и трибун? Для медийности это будет здорово, — пропел он.              Куратор кивнул, сцепив зубы, и бросил:              — Лоу, жди в машине. Вот ключи, и только попробуй что-то выкинуть.              Дарсериан обернулся и бросил на Скэриэла короткий взгляд в котором не было ни насмешки, ни злости. Только что-то вроде «убирайся, пока можешь».              Скэриэл не заставил себя просить. Он поднялся на ноги, стараясь не задеть левой рукой шкафчики, быстро, насколько мог, переоделся, запихнул костюм в сумку и вышел из раздевалки. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза, чувствуя, как колотится сердце.              Он не любил Дарсериана. Ненавидел его — за надменность, за чистокровную спесь, за то, как он смотрел на Скэриэла, будто тот был насекомым под его ногами.              Но сейчас он был благодарен Котийяру за несколько минут передышки. За то, что тот отвлек куратора, за бутылку воды, которая холодила ладонь здоровой руки.              В машине он достал телефон. Десятки пропущенных звонков — от Гедеона, от Готье, от Эдварда, от Джерома, от нескольких неизвестных номеров. Сообщения — гневные, тревожные, равнодушные. Он пролистал их, не читая, и нажал на вызов Джерома.              — Скэриэл? — голос Джерома был испуганным, срывающимся. — Ты как? Я смотрел трансляцию, ты упал, у тебя рука… Где ты? Ты в порядке? Ты не отвечал, я думал, у тебя снова отняли телефон.              — В машине, — ответил Скэриэл, откидываясь на сиденье. — Сейчас поедем в больницу руку проверить. А в телефоне отслеживание местоположения. Будто, если я захочу сбежать, я не сброшу его в ближайшие кусты.              — Что с рукой? Перелом?              — Не знаю. Возможно.              Джером замолчал. На заднем плане Скэриэл услышал голос Эдварда — напряженный, взволнованный, но слов было не разобрать.              — Твоя голова? — спросил Джером после паузы. — Ты ударился, когда падал. У тебя кровь?              Скэриэл провел рукой по затылку — пальцы наткнулись на запекшуюся корку, и он поморщился.              — Немного, — сказал он. — Ничего страшного.              — Ничего страшного? — голос Джерома стал громче. — Ты упал ударился головой, сломал руку, и говоришь, что ничего страшного?              Скэриэл услышал, как на заднем плане Эдвард что-то говорит — на этот раз разборчивее: «Дай мне телефон».              — Скэриэл, — теперь в трубке был Эдвард. — Ты как? Говори правду.              — Паршиво, — признался Скэриэл. — Но жить буду.              — Рука?              — Болит. Сильно.              Эдвард помолчал, потом спросил:              — Что Прист?              Скэриэл сжал телефон. Он не хотел говорить об этом сейчас — не здесь.              — Ничего, — сказал он. — Все нормально.              — Я тебе не верю, — голос Эдварда стал жестче. — Но мы поговорим, когда ты вернешься.              — Хорошо.              — Джером сейчас не может говорить, он злится. Но он просил передать, чтобы ты был осторожен. И чтобы не делал глупостей.              Скэриэл усмехнулся. Глупостей… Он только ими и занимался последние два дня.              — Передай, что все будет хорошо, — сказал он.              — Снова врешь, — Эдвард вздохнул. — Но я передам.              — Спасибо.              Скэриэл сбросил вызов и уставился в окно. За стеклом можно было увидеть кусочек Анже — незнакомый, чужой, красивый город. Город, в котором он провалил свой дебют на Гран-при. Город, который запомнит его как мальчишку, который хотел слишком многого и упал, не добравшись до вершины.              Телефон снова завибрировал. Гедеон.              Скэриэл сбросил вызов. Потом еще один. И еще. Он знал, что Гедеон злится и имеет на это право. Знал он и что Гедеон скажет: что он идиот, не умеет слушать, провалил сезон, подвел всех, кто в него верил.              Скэриэл не был готов это слышать. Не после того, как Прист избил его чехлами в раздевалке. И не когда он занял седьмое место, а травмированная рука пульсировала болью.              Он выключил звук телефона и спрятал его в карман, когда увидел, как куратор приближается к машине.

𓅪

             В больнице было светло и чисто. Пахло лекарствами и дезинфекцией, и этот запах напомнил Скэриэлу о других больницах — в Запретных землях, куда он попадал пару раз после особенно неудачных падений.              Те были темными, грязными, с вечно забитыми коридорами и злыми медсестрами. Эта была другой — дорогой, частной, специализирующейся на работе со спортсменами.              Врач — пожилой мужчина с усталыми глазами — посмотрел рентген и покачал головой.              — Перелом лучевой кости, — сказал он. — Со смущением, и трещина серьезная. Носить гипс не меньше четырех недель. Прыжки исключены.              Скэриэл кивнул, не слушая. Четыре недели — слишком долго. Чемпионат Октавии через месяц с небольшим. Если он будет в гипсе, он не сможет тренироваться. Если он не будет тренироваться, он проиграет. Если он проиграет — Федерация вышвырнет его из сборной, и никто, даже заинтересованный в его присутствии в сборной Гедеон, не сможет его защитить.              — Я понимаю, что вы спортсмен, — продолжил врач, накладывая гипс. — Но кости должны срастись. Если вы начнете тренироваться раньше, это может привести к серьезным осложнениям.              — Я понял, — сказал Скэриэл.              Врач посмотрел на него с сомнением, но ничего не сказал. Он закончил с гипсом, дал рекомендации и вышел, оставив Скэриэла одного.              Скэриэл смотрел на свою руку — белую, тяжелую, неподвижную — и думал о том, сколько времени понадобится его регенерации, чтобы срастить кость.              Обычно на трещины уходило не больше недели. Иногда меньше. Но это была теория — он никогда не ломал кости так серьезно, чтобы проверить. И он не мог рисковать, полагаясь на свои способности.              Если Федерация узнает, что он выздоравливает быстрее обычного — начнутся вопросы. Эксперименты. Может быть, даже что-то похуже, например, кто-то распознает в быстрой регенерации способности переносчика, и тогда ему не сносить головы.              Но он не мог и ждать. Четыре недели без тренировок — смертный приговор для его карьеры. Он должен был найти способ тренироваться с гипсом, несмотря ни на что, либо снимать его и тренироваться без чужих глаз.              Он достал телефон, снова включил его и открыл социальные сети. Трансляция уже закончилась, но обсуждения продолжались.              Он ожидал ненависти — и она была. Комментарии о том, что он переоценен, что ему не место в сборной, что он позор для Октавии.                     octavia_forever: «Седьмое место? Позор для Октавии. Зачем вообще давать шанс полукровкам? Только место в сборной занимает, нормальным спортсменам дорогу переходит. Готье Хитклиф и Дарсериан Котийяр — наша гордость, а этот… даже откатать нормально не смог. Два падения с четверных? Слабакам не место в большом спорте».                     pureblood_skater: «Скажите спасибо, что его вообще выпустили на международный старт. Федерация решила показать свою «толерантность», а получила унижение. Вся Октавия теперь в глазах мирового сообщества выглядит как цирк, где клоуны прыгают и падают. Лоу, иди заливай лёд, откуда пришёл».                     darsys_loyal_fan: «Дарси выиграл, а этот даже в пятёрку не попал. Четверной аксель? Смешно. Даже Хитклиф в лучшие годы не прыгал, а тут какой-то чернокровка решил, что он особенный. Пусть сначала научится тройной прыгать чисто, прежде чем за квадами гнаться. Позор и только».                     octavia_patriot: «И это наш представитель? Где дисциплина? Где уважение к флагу? Упал с первого же прыжка, потом ещё раз — и руку сломал. Федерация, одумайтесь! Такие, как он, не заслуживают права носить форму сборной. Мы должны показывать силу и чистоту, а не этих… неизвестно кого».                     fs_critic_roman: «Техника? Ноль. Компоненты? Завысили из жалости. Артистизм? Дёрганье и только. Я понимаю, что он из Запретных земель, там другой уровень, но на мировом уровне с таким делать нечего. Место таких — в шоу уродов, а не на Гран-при».                     snowflake_pure: «Сломал руку — и правильно. Меньше будет прыгать свою самодеятельность. Может, хоть теперь поймёт, что выскочкам не место среди чемпионов. Октавия должна отправлять на этапы только чистокровных. Этот позор — результат неправильной политики Федерации».                     white_eagle_strong: «Я смотрел трансляцию. Его поведение в Kiss&Cry — отдельный цирк. Тренер его отчитал и правильно сделал. Такую грязь терпеть нельзя. Лоу, запомни: ты здесь никто. Ты — чернь. Твоё дело — прислуживать, а не конкурировать с лучшими. Уезжай обратно в свою дыру».                     aleks_figure_blog: «Очередное подтверждение старой истины: спорт высоких достижений — спорт чистокровных. Полукровкам там не место, как ни старайся. Техника хромает, голова не варит, прыжки провальные. Вложили в него деньги, время, ресурсы — а он взял и всё просрал. Федерация, хватит экспериментов!»                     glory_to_octavia: «Посмотрите на этого «таланта». Весь такой дерзкий, весь такой свободолюбивый, а на деле — ноль. Упал, руку сломал, место позорное. Где твоя гордость, Лоу? Завязывай с фигурным катанием».                     respect_only_champions: «Да его вообще не должно было быть в этом списке участников. Кто одобрил эту кандидатуру? Человек не просто провалил выступление — он опозорил страну. Два падения, сломанная рука, слезливые интервью… Фу таким быть. Фу таким давать место в сборной».                     Но были и другие.                     figure_skater_forever: «Я в шоке от того, сколько грязи льют на этого парня. Вы что, не видели, что он сделал? Он прыгнул четверной аксель на Гран-при. В короткой программе. Ему восемнадцать, он из Запретных земель, у него нет нормальной школы за спиной — а он собрался и прыгнул то, что не прыгает никто в мире. Упал? Да. Но он попробовал. Это уже победа, о которой вы можете только мечтать».                     anna_v_katerina: «Скэриэл, ты невероятный! 😭❤️ Упал — встал, сломал руку — докатал до конца. Это характер чемпиона. Пусть этот старт был неудачным, но ты показал миллионам, что такое настоящая воля. Мы с тобой, малыш. Ждём твоего возвращения на Чемпионате Октавии!»                     axel_of_hope: «Знаете, что меня поразило больше всего? После падения с акселя он не поплёлся к бортику, не снялся. Он докатал программу со сломанной рукой. Вращения — да, хромали, дорожка — смазана, но он закончил. Для меня это — спорт. Не золото, а умение доползти до финала, когда всё против тебя. Респект, Лоу».                     kristin_off_ice: «Мне плевать на его происхождение. Мне плевать на его статус. Я вижу, как он горит льдом. У него техника выше, чем у половины топ-10, а артистизм… этот парень танцует сердцем, а не по учебнику. Дайте ему нормального тренера, дайте залечить руку — и он порвёт всех. Я в этом уверена на 100%».                     just_a_skating_fan: «Если честно, после короткой программы я думал, что он сломается психологически. Но он вышел на произвольную. Упал на первом же кваде и всё равно продолжил. Скэриэл, ты красавчик, выздоравливай!»                     moonlight_on_ice: «Смотрите на это лицо после проката. Он не плачет. Он вернется с победами. И тогда те, кто сейчас смеется, проглотят свою злобу. Я подпишусь под каждым его следующим турниром. Скэриэл Лоу — будущее мирового катания, запомните мои слова».                     baby_in_the_stands: «Мы подарили ему игрушку на прошлом турнире, а этот придурок из Федерации выбросил ее. Это разбило мне сердце. Скэриэл, ты не один, мы тебя любим❤️».                     skip_to_my_low: «Давайте по фактам: четверной аксель никто из нынешних участников даже не заявлял. А он заявил. И докрутил, кстати! Докрутил все четыре оборота, упал уже на выезде. Это — прогресс. Ещё пара месяцев, и он приземлит его чисто. А эти «эксперты» пусть дальше обсуждают, кому место в сборной. Спортсмены такого уровня сами прокладывают себе дорогу».                     newt_tarasov: «Тренерский взгляд: у Лоу уникальная координация и редкий набор четверных. То, что он упал сейчас — следствие перетренированности и стресса от первого крупного старта. Но посмотрите на его прыжки в тренировках. Этот парень сделает четверной аксель первым в истории. Просто дайте ему время. И руку залечить. А все эти «чистокровные чемпионы» пусть сначала научатся хотя бы тройной аксель прыгать без помарок».                     ivanskates88: «Ребята, вы серьёзно? Седьмое место на первом Гран-при после победы на Челленджере — это провал? Он попробовал прыгнуть то, что не прыгал никто. Упал, сломал руку, но не сдался. Обычно такие истории заканчиваются мировыми рекордами через пару сезонов. Я ставлю тысячу данаров, что на Чемпионате Октавии Лоу будет в ТОП-3. А там, глядишь, и на чемпионат мира поедет. Не закапывайте талант, лучше поддержите».                     icie: «Я не понимаю, почему наша Федерация так плохо к нему относится. Он талантлив, он работает, он показывает результаты. А его тренер бьет его в Kiss&Cry? Это нормально? Где реакция ISU?»                     Скэриэл листал, и внутри разгоралось странное чувство — теплое, горькое, незнакомое. Его поддерживали. Не друзья, не семья, которой у него по сути не было. Просто люди — незнакомые, далекие, которые смотрели его прокат и видели не только падения. Видели его.              Телефон завибрировал. На этот раз ему звонил Готье.              Скэриэл принял вызов, ожидая услышать голос друга.              — Лоу, — сказал Гедеон.              Скэриэл сбросил вызов.              Через минуту телефон завибрировал снова — и снова номер Готье.              — Я знаю, что это ты, — сказал Скэриэл, не давая Гедеону заговорить. — Не надо. Потом…              — Скэр? — голос Готье был мягким, встревоженным. — Это я. Здесь только я, Гедеон ушел.              Скэриэл замолчал. Он не знал, что сказать. Готье был последним человеком, с которым он хотел говорить сейчас — не потому, что злился на него, а потому что боялся, что Готье услышит в его голосе слабость, начнет его жалеть, что он, как и все остальные, скажет, что он облажался.              — Как ты? — вместо этого спросил Готье.              — Нормально. Рука сломана. Гипс на четыре недели.              — Четыре недели, — Готье повторил, и в его голосе была боль. — Скэр…              — Не надо, — перебил Скэриэл. — Не надо меня жалеть. Я сам виноват.              — Я не жалею. Я переживаю.              — Одно и то же.              — Нет, — Готье помолчал. — Жалость — это когда ты смотришь на кого-то сверху вниз. А я смотрю на тебя снизу вверх. Ты прыгнул четверной аксель, Скэр! На Гран-при! В короткой программе! Ты прыгнул его, когда мог откатать по заявке. Ты рискнул. Ты упал, но ты рискнул. И это… это больше, чем я могу. Больше, чем многие многут, даже те, кто на первых местах рейтинга.              Скэриэл слушал и не верил своим ушам. Готье — правильный, стабильный, надежный Готье — говорил ему, что он сделал что-то великое. Говорил так, будто седьмое место было победой.              — Ты сошел с ума? — спросил Скэриэл. — Я занял седьмое место. Я сломал руку. Я подвел всех.              — Ты никого не подвел, — твердо сказал Готье. — Ты показал, на что способен. И когда ты вернешься — а ты вернешься, я знаю, — ты покажешь это снова. Только чище.              Скэриэл зажмурился. Глаза защипало от чего-то, что он привык прятать глубоко внутри, чтобы никто не видел. Никто, кроме Джерома и Эдварда. И вот теперь — Готье.              — Спасибо, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я… Спасибо.              — Не за что, — Готье помолчал, потом добавил: — Гедеон злится. Но не на тебя, разве что немного. На Приста. Он видел, что тот сделал в Kiss&Cry. Он в ярости.              — Он мне звонил. Я сбросил.              — Когда вернешься, поговори с ним. Не избегай.              — Я подумаю.              — Хорошо. Выздоравливай. Я… Скучаю.              — Я тоже скучаю, Готи. Увидимся. Удачного полета!              Скэриэл сбросил вызов, посмотрел на свою руку в гипсе и сжал пальцы в кулак, разжал, снова сжал. Тело слушалось. Голова была ясной. И он знал, что завтра, как только вернется домой, он встанет на коньки и начнет тренироваться. Гипс — не помеха. Боль — не помеха. Он выйдет на Чемпионат Октавии и докажет всем, что они ошибаются.              Он вышел из больницы, щурясь от яркого света. У входа толпились журналисты — человек десять, не больше, но для маленького французского городка и этого было много. Скэриэл замедлил шаг.              В центре группы стоял Хантер Брум, директор Академии. Он говорил в камеру спокойным, уверенным голосом, и Скэриэл невольно прислушался.              — …Скэриэл Лоу — талантливый спортсмен, и Федерация окажет ему всю необходимую поддержку. Его травма — досадное недоразумение, но мы уверены, что он быстро восстановится и вернется на лед. Академия сделает все возможное, чтобы его реабилитация прошла успешно.              Скэриэл скривился. Поддержка. Реабилитация. Красивые слова, за которыми не было ничего. Никто из них не пришел в больницу. Никто не спросил, как он себя чувствует. Никто не предложил помощь. Только игра на публику.              Он хотел пройти мимо, не останавливаясь, но кто-то из журналистов заметил его.              — Скэриэл! Скэриэл, сюда!              Он остановился. На него обернулись, камеры нацелились на него, и он почувствовал, как внутри закипает знакомая злость. Он не хотел говорить с ними. Не хотел улыбаться. Не хотел быть удобной марионеткой, которая говорит правильные слова и разыгрывает нужные эмоции.              Но он должен был.              — Как вы себя чувствуете? — спросила девушка с микрофоном.              — Нормально, — ответил Скэриэл, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Рука сломана, но это поправимо.              — Что случилось в произвольной программе? Почему вы решили прыгать такие сложные элементы, зная, что они могут привести к травме?              Скэриэл посмотрел на нее. В ее глазах было любопытство и сочувствие, но какое-то дежурное, профессиональное. Она не переживала за него. Она просто делала свою работу.              — Я хотел показать все, на что способен, — сказал он. — Не получилось. Но я вернусь с лучшими прокатами.              — Ваш тренер, мистер Прист, ударил вас в зоне ожидания. Это правда?              Тишина повисла в воздухе. Скэриэл почувствовал, как на него смотрят — журналисты, прохожие, Хантер Брум. Он знал, что сейчас нужно сказать. Нужно отрицать. Сказать, что это был жест поддержки, что он сам упал, что никакого насилия не было. Он знал, что если скажет правду, последствия будут катастрофическими. Его карьера закончится, даже не начавшись.              Но он не мог заставить себя солгать.              — Я не хочу комментировать это, — сказал он. — И… Мой тренер — Гедеон Хитклиф.              Этого было достаточно. Журналисты зашумели, засыпали новыми вопросами, но Скэриэл уже не слушал. Он повернулся и направился к машине, игнорируя выкрики.              — Господин Скэриэл Лоу! — крикнул кто-то из толпы.              Он обернулся. Пожилая китаянка с добрым лицом протягивала ему маленькую салфетницу в виде красной панды.              — Для вас, — сказала она с сильным акцентом. — Удачи!              Скэриэл посмотрел на салфетницу, потом на женщину. Ее глаза бегали, она явно переживала. Она, незнакомая женщина из другой страны, волновалась за него больше, чем его собственная федерация.              — Спасибо, — сказал он, принимая подарок.              Он поднял загипсованную руку и помахал в ближайшую камеру. Жест получился неловким, почти комичным, но журналисты заулыбались, кто-то захлопал. Скэриэл заставил себя улыбнуться, неглубоко поклонился китаянке — как учил Гедеон кланяться соперникам-азиатам — и нырнул в машину.              — Идиот, — тихо сказал куратор, когда они отъехали. — Ты все портишь.              — Что именно? — спросил Скэриэл, глядя в окно.              Куратор промолчал. Он смотрел на дорогу, сжимая руль. Скэриэл знал, что он злится. Знал, что этот разговор не последний. Но сейчас ему было все равно.              Они ехали в аэропорт молча.              Самолет до Ромуса был почти пустым. Скэриэл сидел у окна — один в своем ряду, один во всем салоне. Дарси остался в Анже на показательные выступления. Оливия и Леон вместе с тренерами тоже. Только куратор сидел несколькими рядами впереди и делал вид, что Скэриэла не существует.              Скэриэл смотрел в иллюминатор на огни города, которые постепенно уменьшались, превращаясь в точки, а потом и вовсе исчезали. Самолет набирал высоту, и с каждой секундой он чувствовал, как напряжение отпускает, а боль в руке становится тупее, и мысли начинают течь спокойнее.              Дома нужно будет вернуться к Эдварду и Джерому. Отоспаться в идеале хотя бы ночь, чтобы прийти в себя. А с утра — встать на коньки и начать тренироваться. Гипс — не помешает отрабатывать дорожки шагов, вращения, прыжки на месте. Можно прыгать на полу, как в детстве, когда не было льда. Можно делать все, что угодно, только не сидеть сложа руки.              Четверной аксель должен был получиться. Он сделает его на Чемпионате Октавии. Прыгнет чисто, и все увидят, что он может. Что он не просто выскочка из Запретных земель, а спортсмен. Что он — будущее.              А потом мысли свернули на другую дорожку. Мистер Эн. Запретные земли. Шоу, которое тоже не будет ждать его выздоровления месяц. Клиенты. Тот странный гость, который заплатил за него и ничего не сделал.              Скэриэлу стало тошно.              Он закрыл глаза и попытался не думать об этом. Не сейчас. Сейчас он хотел только одного — уснуть и не просыпаться до самого Ромуса. Но сон не шел.              Он достал телефон, посмотрел на список пропущенных звонков. Гедеон — двадцать три раза. Готье — семь. Эдвард — пять. Джером — три. Неизвестные номера — двенадцать.              Он открыл чат с Джеромом и посмотрел на последнее отправленное: «Я в самолете. Скоро буду».              И на пришедший почти сразу ответ: «Мы ждем. Эдвард приготовил ужин. Береги себя».              Он выключил телефон, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.