сломанный лёд

      Гедеон стоял у стеклянных дверей аэропорта Ромуса, вглядываясь в серое осеннее небо, и чувствовал, как напряжение последних недель понемногу отпускает.              Перелет из Японии был долгим, но он почти не спал, прокручивая в голове разборы прокатов, планы на следующий этап — Финал Гран-при — и тревожные мысли о Скэриэле, который, по последним сообщениям, добрался до дома с гипсом на руке и теперь отдыхал.              Готье стоял рядом, устало опираясь на тележку с багажом. Его лицо осунулось за время перелета, но в глазах все еще горел тот огонь, который Гедеон видел после победы в Канаде, и который притушило, но не погасило серебро в Японии.              — Ты как? — спросил Гедеон, не глядя на брата.              — Устал, — честно ответил Готье. — Но мне хорошо. Словно я могу еще. Знаешь, наверное, впервые за этот сезон я чувствую, что могу прыгать больше, чем планировал.              Гедеон усмехнулся.              — Еще бы. Ты показал судьям то, чего они ждали. Два этапа — золото и серебро. Учитывая, что тебя поставили на два самых сложных этапа в сезоне, это отличный результат.              — Серебро в Японии — не совсем то, чего я хотел, — признался Готье. — Но я до последнего боролся.              — Ты прыгнул четверной лутц с рукой вверх в произвольной, — напомнил Гедеон. — В прошлом сезоне ты не мог даже помыслить о таком. А сейчас это стало частью программы. Еще пара месяцев — и ты будешь прыгать его автоматически.              Готье кивнул, и на его лице промелькнула тень улыбки. Он смотрел в окно, на приближающуюся машину отца, и Гедеон заметил, как расслабились его плечи, когда он увидел знакомый силуэт за рулем. Конечно, Готье скучал по дому.              Скучал по своей комнате, по привычному уюту, по тем маленьким вещам, которые делали жизнь в особняке Хитклифов такой непохожей на жизнь в гостиничных номерах и тренировочных базах.              — Отец сам приехал, — заметил Гедеон, и в его голосе прозвучало удивление.              — Он сказал, что взял выходной, — ответил Готье. — Хотел встретить нас лично.              Гедеон приподнял бровь.              Уильям Хитклиф редко брал выходные — даже на Чемпионате мира, когда Гедеон упал и тем самым разрушил свою карьеру, отец отсутствовал на трибунах до самого конца, разбираясь по телефону с делами своего банка, и только к самому выступлению смог оторваться от работы. После он приехал уже в больницу, когда Гедеон лежал с загипсованной ногой и смотрел в белый потолок, проклиная себя за глупость, и отец тогда стоял в дверях палаты, не зная, что сказать, как подойти, как быть с этим ужасным молчанием между ними.              С тех пор многое изменилось. Не то чтобы Уильям стал более открытым или теплым — он оставался тем же строгим, немногословным человеком, который привык решать проблемы, а не говорить о них. Но что-то сдвинулось в их отношениях.              Может быть, Оскар был прав, и отец действительно старался, просто не умел показывать это так, как хотелось бы Гедеону.              Машина остановилась у выхода, и Гедеон пошел к ней быстрее Готье, беря управление багажом на себя. Он не хотел, чтобы брат тащил тяжелые сумки — Готье и так едва стоял на ногах после перелета и перестройки режима.              — Гедеон! — голос отца был низким, с той особой хрипотцой, которая появлялась после долгих часов работы. — Готье! Отличные новости!              Готье улыбнулся, и на его лице появилось то выражение счастливого, по-детски восторженного мальчика, которое Гедеон помнил еще с тех времен, когда они оба были совсем юными и жизнь казалась простой.              — Доброе утро, отец, — сказал Готье, шагая к отцу. Уильям распахнул объятия, и Готье, не колеблясь, шагнул в них.              Гедеон остановился в паре шагов, наблюдая за ними.              Уильям обнимал младшего сына крепко, и в этом жесте было что-то такое, что Гедеон привык видеть только на старых фотографиях — он и сам когда-то был этим маленьким мальчиком, которого отец подхватывал на руки, возвращаясь с работы. Сейчас он смотрел на Готье и чувствовал, как в груди разливается что-то теплое, чуть болезненное — смесь ревности, радости и облегчения.              Он боялся, что Люмьер своей одержимостью идеей империи отдалит Готье от семьи. Боялся, что разговоры о короне, о праве по рождению, о долге перед павшей династией заставят брата смотреть на их отца иначе — как на врага, как на обманщика, а не как на человека, который воспитал его. Но Готье не отдалился. Он был здесь, в объятиях отца, и его улыбка была искренней.              — Ты прошел в Финал Гран-при, — сказал Уильям, отстраняясь и заглядывая Готье в лицо. — Мои партнеры уже звонят и поздравляют. Я сказал им, что ты у меня самый талантливый.              — Пап, — смущенно сказал Готье, краснея и опуская привычное формальное обращение.              Гедеон невольно усмехнулся. Любые комплименты отца всегда ставили Готье в тупик — он не умел принимать похвалу от человека, к мнению которого прислушивался больше всего на свете.              — Это же правда, — твердо сказал Уильям, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Гедеон, подойди сюда.              Гедеон шагнул вперед, чувствуя себя неловко. Отец смотрел на него чуть дольше, чем на Готье — изучающим, оценивающим взглядом, который Гедеон узнавал с детства. Этот взгляд всегда сопровождался мыслями о том, соответствуют ли его действия ожиданиям, приносит ли он честь семье.              — Ты хорошо поработал, — сказал Уильям, и в его голосе не было привычной строгости. — Я знаю, что это было непросто. И с Готье, и с этим мальчиком… Лоу.              Гедеон коротко кивнул.              — Скэриэл — талантливый спортсмен, — сказал он, не зная, зачем оправдывается перед отцом. — У него были неудачи, но он справится.              — Я слышал про его травму. И про то, что Прист сделал, — отец потемнел лицом, когда заговорил об этом. — Мне доложили. Я уже позвонил в Федерацию и выразил свое мнение по поводу поведения их тренера.              Гедеон удивленно посмотрел на него. Уильям никогда не вмешивался в дела сборной, предпочитая не портить отношения с людьми, от которых зависела спортивная карьера его детей. Но теперь он говорил так, будто это было личное оскорбление.              — Это не было обязательно, — заметил Гедеон.              — Это моя обязанность, — отрезал Уильям. — Твой спортсмен, твой ученик, и какой-то хмырь позволяет себе бить его в зоне Kiss&Cry? Я такого не потерплю. Если Федерация хочет скандала — пусть получит его. Но не за счет твоего подопечного.              Гедеон молчал, переваривая услышанное.              — Спасибо, — сказал он наконец. — Я… Я не ожидал.              — Ты слишком много берешь на себя, Гедеон, — голос отца был ровным, но в нем звучала сталь. — Иногда ты можешь попросить о помощи. Ты не обязан все делать сам.              Гедеон промолчал. Это было слишком близко к тем словам, которые он привык говорить Скэриэлу.              «Ты не обязан все делать сам», — как иронично слышать это от человека, который воспитал его в духе совершенства и самодостаточности.              Они загрузили багаж в машину и поехали в сторону особняка Хитклифов.              Дорога была тихой — Готье почти сразу задремал на заднем сиденье, утомленный перелетом и сменой часовых поясов. Гедеон сидел рядом с отцом на переднем сиденье и смотрел на мелькающие за окном деревья.              — Ты знаешь, что Люмьер и Оскар сегодня тоже придут? — спросил Уильям, не отрывая взгляда от дороги.              Гедеон вздрогнул, услышав их имена.              — Нет. Они не говорили.              — Я пригласил их. Оскар — твой друг детства, а Люмьер… Он вернулся, и вы все равно будете видеться. Почему бы не сделать это за одним столом? — в голосе отца прозвучала едва заметная ирония, и Гедеон понял, что Уильям знает о них. Обо всех троих.              — Спасибо, — сказал он, и это слово прозвучало странно.              — Не благодари. Просто скажи мне, когда мне начать называть Люмьера моим третьим сыном, чтобы я не оказался не готов.              Гедеон поперхнулся воздухом и закашлялся.              — Что? — только и смог выдавить он.              Уильям усмехнулся.              — Ты думал, я слепой? Или думал, что если молчу, то не замечаю, как ты смотришь на него? И на Оскара?              — Это… — Гедеон попытался найти слова. — Сложно. Ты не…              — Я все понимаю. И не собираюсь вмешиваться. Ты взрослый человек. Если это делает тебя счастливым — делай, что считаешь нужным. Только не делайте больно друг другу. Хорошо? Я едва успел принять это, не хочу видеть тебя с разбитым сердцем.              Гедеон кивнул, не в силах произнести ни слова. Он не ожидал, что отец будет так спокоен. Возможно, внутри Уильяма происходили изменения, о которых Гедеон не знал, или тот просто устал контролировать все и всех и решил отпустить то, что не мог удержать под контролем.              Дом встретил их теплом и светом.              Габриэлла выбежала в прихожую первой, едва услышав звук открывающейся двери. Она была в нарядном платье и держала в руках рисунок, который, судя по всему, рисовала весь день, ожидая их возвращения.              — Готье! — она бросилась к нему, и Готье, проснувшийся в машине перед самым приездом и еще не до конца пришедший в себя, подхватил ее на руки, улыбаясь сонно и счастливо. — Ты вернулся! Я тебе нарисовала! Смотри!              Она протянула ему рисунок, и Гедеон, стоявший позади, увидел яркие, неумелые линии: фигура в коньках на фоне голубого льда, золотистый круг над головой — медаль, и надпись, выведенная детской рукой с ошибками: «Готье — чемпион».              — Для меня? — спросил Готье, и его голос дрогнул от эмоций. — Это я?              — Да! — Габриэлла кивнула, и Гедеон заметил, как блеснули ее глаза. — Я смотрела твои соревнования по телевизору с папой. Ты был такой красивый! И когда ты выиграл в Канаде — я так радовалась!              Гедеон заметил, как поникла Габриэлла, вспомнив про второе место в Японии.              — А за второе место тебе было обидно?              — Немного, — честно призналась Габриэлла. — Но папа сказал, что серебро — это тоже очень хорошо. И что ты молодец, что не сдался и до конца боролся. И мама бы гордилась тобой.              Наступила тишина. Все знали, что Габриэлла иногда видит мать во сне, Гедеон видел эти сны тоже — смутные, обрывочные, но полные нежности. Ему казалось, что в последнее время такие сны у Габриэллы стали чаще. Или она научилась больше говорить о них. Возможно, это помогало ей справляться с болью.              — Ей снова снилась мама? — тихо спросил Готье, обращаясь к отцу.              — Да, — ответил Уильям. — Она говорит, что мама была рада. Что она смотрит за тобой и гордится. Это помогло мне вспомнить о том, что по-настоящему важно, поэтому я сегодня здесь с вами.              Готье прижал к себе Габриэллу еще крепче, и она обняла его за шею, уткнувшись лицом в плечо.              — Я по тебе скучала, — сказала она тихо. — Ты так долго был в Канаде. И в Японии. Я хотела, чтобы ты вернулся.              — Я вернулся, — ответил Готье, и Гедеон слышал, как срывается его голос. — Я здесь. И я никуда не уеду до Финала.              Габриэлла кивнула, слезла с рук брата и повернулась к Гедеону, который все это время стоял в стороне, наблюдая за ними.              — Гедеон! — она подбежала к нему и крепко обняла его за ноги. — Ты тоже молодец! Ты помогаешь Готье побеждать. И я знаю, что ты очень стараешься.              Гедеон опустился на корточки и обнял сестру в ответ, чувствуя, как что-то теплое разливается в груди. Она была такой маленькой, такой беззащитной, и в ней было столько любви, что Гедеон иногда забывал, как жить без нее.              — Ты тоже молодец, — сказал он. — Ты хорошо учишься? Тренируешься в балетной школе?              — Да! — она закивала, и ее глаза засверкали. — И я уже умею кататься на коньках! Немножко. Папа водил меня на каток, и я держалась за борт, но я научилась скользить! Я хочу стать фигуристкой, как ты и Готье!              — Обязательно станешь, — пообещал Гедеон. — Я научу тебя.              Они прошли в гостиную, и Гедеон увидел накрытый стол — не парадно, но уютно.              Когда в дверь позвонили, и на пороге появились Люмьер и Оскар, Гедеон почувствовал, как сердце забилось быстрее. Они оба улыбались — Оскар широко и искренне, Люмьер — чуть насмешливо, но в его глазах было столько тепла, что Гедеон не мог не улыбнуться в ответ. Отец вышел им навстречу и приветствовал их так, будто они были членами семьи.              — Проходите, — сказал Уильям. — Мы как раз собирались садиться за стол. Надеюсь, вы голодны.              — Еще бы, — Оскар хлопнул Люмьера по плечу, и тот чуть качнулся. — Мы за вас болели.              — Мы смотрели трансляцию в общежитии, — добавил Люмьер, проходя в гостиную. — Когда Готье прыгнул тот четверной в произвольной, я думал, что мы разбудим всех соседей. Оскар заорал так, что охрана прибежала.              — Охрана? — переспросил Гедеон.              — Ну, они пришли на громкий звук, но увидели, что мы просто смотрим фигурное катание, — ухмыльнулся Оскар. — Сказали, чтобы мы были потише, и ушли.              Ужин был теплым, почти семейным. Уильям сидел во главе стола, и в его глазах было удовлетворение. Габриэлла сидела рядом с Готье и почти не прикасалась к еде, так увлечена была она рассказами брата о соревнованиях. Готье был счастлив — он улыбался, жестикулировал, показывал какие-то движения руками. Гедеон смотрел на него и понимал, что этот момент останется с ним надолго.              Оскар и Люмьер сидели напротив Гедеона, и он иногда ловил на себе их взгляды — то Оскара, который смотрел с теплотой и пониманием, то Люмьера, чей взгляд был более глубоким, более загадочным. Гедеон поймал себя на том, что не может оторвать взгляд от Люмьера, от его улыбки, и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое, почти опьяняющее. Это было опасно, но он не мог остановиться.              — Гедеон, — позвал Уильям, вырывая его из мыслей. — Ты расскажешь нам о своем плане на следующую неделю? Как тренировки Готье, какая программа?              Гедеон моргнул, возвращаясь в реальность.              — У нас есть месяц до Финала Гран-при, — начал он, и его голос стал ровным, деловым. — Нам нужно поработать над дорожкой шагов в произвольной. У Готье было небольшое смещение центровки на вращении в Японии, и мы планируем это исправить. Также мы хотим добавить один новый элемент в программу.              — Новый элемент? — переспросил Уильям.              — Четверной лутц в каскаде. Готье уже прыгал его на тренировках, но нам нужно сделать его стабильным. Если он сможет прыгать его чисто, это даст ему преимущество перед другими участниками.              — И перед Лоу? — спросил Уильям, и в его голосе прозвучало что-то осторожное.              Гедеон помолчал.              — Скэриэл травмирован, — сказал он. — Я не знаю, сможет ли он восстановиться к Чемпионату Октавии. Но если сможет — он будет сильным конкурентом. Он способен прыгать то, что не прыгает никто в мире. Но это рискованный путь. Я надеюсь, что он будет благоразумен.              — Ты веришь в него? — спросил Оскар, который до этого момента слушал молча.              Гедеон посмотрел на него, потом перевел взгляд на Люмьера.              — Я верю, что он способен на многое, — сказал он наконец. — Но ему нужно научиться слушать. И перестать ломать себя ради одного прыжка.              — Он сделает это, — тихо сказал Люмьер, и Гедеон заметил, как что-то мелькнуло в его глазах. — Ты же знаешь, что он не умеет по-другому. Он либо делает все, либо не делает ничего. Он такой же, как мы все здесь.              Ужин закончился, и все разошлись по комнатам. Гедеон помог отцу отвести Габриэллу в ее комнату — она уже клевала носом, прижимая к груди рисунок, который нарисовала для Готье. Он уложил ее в кровать, и она прошептала сонно:              — Ты завтра останешься дома?              — Да, — пообещал он. — Я никуда не уеду.              — А Готье?              — И Готье останется. У нас выходной.              — Хорошо, — она улыбнулась во сне, и Гедеон поцеловал ее в лоб.              Он вышел в коридор и увидел, как Готье, уже в пижаме, выглядывает из своей комнаты.              — Ты устал? — спросил Гедеон.              — Очень, — ответил Готье. — Я бы еще посидел с вами, но глаза уже закрываются. Ты не против?              — Конечно нет. Иди ложись. Завтра у нас день отдыха. Никаких тренировок.              Готье кивнул и направился к себе, но на пороге обернулся.              — Гедеон, — сказал он, и в его голосе была какая-то задумчивость. — Спасибо тебе. За все.              Гедеон хотел ответить что-то колкое, как он делал обычно, чтобы не показывать свои эмоции. Но вместо этого он просто кивнул.              — Спокойной ночи, Готье.              Он помедлил, а после шагнул к брату и притянул его в свои объятия, чувствуя, как руки Готье тут же смыкаются у него за спиной. Готье сжал его, не желая отпускать, так похожий в этот момент на Габриэллу, и Гедеон позволил ему это, погладил брата по спине, потом по мягким растрепанным на макушке волосам — Готье долго и упорно отмывал их в отеле от лака и геля, и Гедеон настоял на том, чтобы Готье использовал его кондиционер, но волосы все равно пушились у Гедеона под рукой.              Когда они наконец отпустили друг друга, Готье прислонил ладонь к пылающей щеке, улыбнулся и закрыл за собой дверь, скрываясь в комнате.              Гедеон остался в коридоре один. Он слышал голоса из гостиной — отец разговаривал с Оскаром о чем-то, о политике или бизнесе, а Люмьер стоял в коридоре, прислонившись к стене, и смотрел на него.              — Что? — спросил Гедеон, подходя ближе. — Ты что-то хотел сказать?              Люмьер помедлил, потом достал телефон, разблокировал его и протянул Гедеону.              — У нас проблема, — сказал он тихо.              Гедеон взял телефон и посмотрел на экран.              Там была открыта страница с видео — полутемный каток, странные люди вокруг, и фигура, которую Гедеон узнал сразу. Скэриэл. Почти голый, в очень откровенном костюме.              На видео было видно, как Скэриэл скользит по льду, делает опасные трюки, едва не падая, и как затем к нему подъезжает парень — смутно знакомое лицо, — и целует его.              Поцелуй был не нежным, он был отчаянным, почти грубым, и Гедеон смотрел на это, чувствуя, как внутри все переворачивается.              — Что это? — спросил он глухо.              — Это видео с подпольного катка в Запретных землях. Там проходят… развлечения. Шоу для извращенцев, — ответил Люмьер. — Я нашел это сегодня. Оно уже набирает просмотры. Через несколько дней его увидят все.              — Он не знал, что его снимают? — пробормотал Гедеон себе под нос.              — Скорее всего, знал. Такие места всегда оборудованы камерами, а телефон на трибуну может принести любой желающий. Но он не мог контролировать, кто и когда выложит это в сеть.              Гедеон смотрел на видео, на комментарии, которые уже начали появляться под ним. Некоторые были осуждающими, другие — насмешливыми, некоторые — поддерживающими. Он видел слова «позор», «чернь», «проститутка» и чувствовал, как внутри закипает что-то злое и бессильное.              — Это его погубит, — сказал Гедеон. — Федерация не простит такого скандала.              — Возможно, — согласился Люмьер. — Но мы можем попытаться смягчить удар. Или использовать это.              — Как?              Люмьер шагнул к нему, и Гедеон почувствовал его близость и тепло.              Люмьер положил руку ему на плечо, и Гедеон вздрогнул от этого простого прикосновения, такого нужного и одновременно такого неожиданного.              — Если ты не можешь бороться с этим — возглавь, — сказал Люмьер. — Сделай из этого историю. Историю о мальчике из гетто, который делал все, чтобы выжить, чтобы получить шанс. Покажи, что это не его вина, а вина системы. Ты сможешь?              Гедеон молчал. Он смотрел на экран телефона, на Скэриэла, который скользил по льду в том отвратительном костюме, и чувствовал, как внутри поднимается волна гнева и боли. Гнева на тех, кто заставил его так жить. Боли от того, что этот мальчишка, его ученик, возможно, потеряет все, чего они добились, а следом за собой потянет репутацию Гедеона и, не дай бог, Готье.              — Я попробую, — сказал он наконец.              Люмьер сжал его плечо чуть сильнее.              — Ты не один, — сказал он тихо. — Мы с тобой. И мы справимся.              Гедеон поднял взгляд и встретился с глазами Люмьера. В них была та самая решимость, которая всегда восхищала Гедеона — спокойная, несгибаемая уверенность в том, что они смогут изменить этот мир, даже если мир не хочет меняться.              — Спасибо, — сказал он.              Люмьер улыбнулся понимающе, насмешливо. Он убрал руку с плеча Гедеона и отошел, делая шаг назад.              — Завтра мы все обсудим, — сказал он. — Сейчас просто отдохни. Ты заслужил это.              Гедеон смотрел, как Люмьер уходит в гостиную, где Оскар все еще разговаривал с отцом. Он слышал их голоса, спокойные и размеренные, и чувствовал, как напряжение постепенно отпускает его, уступая место усталости и облегчению.              Он знал, что завтра все начнется снова — тренировки, выступления, бесконечная борьба. Но сейчас, в этом доме, с этими людьми, он чувствовал себя в безопасности.              Он прошел в гостиную, сел на диван и посмотрел на Оскара и Люмьера, которые сидели рядом, разговаривая теперь о чем-то своем.              На секунду он задумался, как они сблизились за это время, перешли из стадии равнодушных недругов в почти что партнеров. Возможно, его любовь к ним обоим — и к каждому по-отдельности — стала тем связующим звеном, которого им всем не хватало.              — Что, — обратился к нему Уильям с улыбкой, — составишь нам компанию? Или уже собираешься на покой?              — Я с вами, — сказал Гедеон, улыбаясь в ответ.              И этот момент, полный тепла, света и нежности, стал для него тем, что он хотел запомнить навсегда.              Поздно вечером, когда все разошлись по комнатам, Гедеон сидел в своей старой комнате и смотрел на телефон с видео Скэриэла. Он знал, что завтра начнется борьба — с Федерацией, с общественным мнением, с самим собой.              Но сейчас он позволял себе просто быть — уставшим, спокойным, почти счастливым.              Он открыл чат со Скэриэлом, набрал несколько сообщений, но стер их.              Потом написал: «Видео. Я знаю. Мы решим это».              Ответ пришел не сразу. Но он пришел.              «Спасибо», — было написано в сообщении. — «Я бы и сам разобрался».              «Ты умеешь только влипать в проблемы, но не решать их».              «Твоя поддержка бесценна».              «Как и твои попытки делать вид, что ты несгибаем, Лоу».              «Пошел ты».              «Кто придумал выступать в Запретных землях?»              «Не твое дело».              «Ты — мое дело. Мой ученик».              «Вот и учи меня катанию, а не как жить».              «Ты договоришься, я тебе вторую руку сломаю».              «Пустые угрозы :)».              «Рискнешь проверить?»              «Рискнешь остаться без своего козыря?»              «Ты — козырь? Ты — моя проблема со сломанной рукой».              «Все еще козырь».              «Договоришься».              «Еще нет? Успех!»              Скэриэл долго что-то печатал, после пришло неожиданное: «Я тренировался».              «Сейчас?» — Гедеон сжал телефон в руке.              «Каждый день. Я больше не могу позволить себе упасть. Не бесись».              «Я не бешусь. Я бы на твоем месте поступил так же».              «Не сомневаюсь».              «Иди спать. Уже поздно».              «Ну нет!»              «Да. Или я приеду и надеру тебе уши».              «Ты такой противный».              И следом:              «Ты меня что, игноришь?»              «Эй, Хитклиф!!!»              «Ответь!»              «Ты ужасный тренер…»              «И человек».              «Снов».              Гедеон улыбнулся и убрал телефон. Было поздно, завтрашний день был полон неизвестности, но он знал, что справится.              Так же, как всегда.