Бессмертная любовь | A Deathless Love

Первая часть

«Жизнь не обязана давать то, чего мы хотим. Мы берем то, что получаем, и нам следует быть благодарными — могло ведь быть и хуже». (Маргарет Митчелл, «Унесенные ветром», глава 53)

Сентябрь 1873 г., Атланта, Джорджия «Скарлетт молча провожала его взглядом, пока он поднимался по лестнице, чувствуя, что боль в горле душит ее. Вот наверху пропал звук его шагов, а вместе с ним пропало последнее, что было ей дорого в жизни». (Маргарет Митчелл, «Унесенные ветром», глава 63) У Скарлетт подкашивались ноги, и, не вполне осознавая, как это произошло, она опустилась в ближайшее кресло — в полутёмную, но роскошную столовую. Мысли, спутанные и рваные, проносились в её голове, а сколько прошло минут, она не знала. Лишь внезапный бой часов, отмеривший новый час, вырвал её из оцепенения. Глаза её всё это время были устремлены на лестницу, но отдельные ступени она уже почти не различала. Слишком много случилось за слишком короткий миг. От жалкой, убогой обители Мелани и Эшли Скарлетт бросилась прямо в выстроенный Реттом роскошный особняк — с одной-единственной целью: сказать мужу, как сильно она его любит. В её воображении уже были поцелуи, нежные объятия, ночь страсти в их супружеской постели. Она наконец была готова проглотить гордость, ведь теперь знала: муж любит её и любил долгие годы. Сказать точно, в какой момент она поняла, что сама любит Ретта, Скарлетт не могла — но она знала это сейчас, знала наверняка: она любит его и, возможно, давно. Вместо этого Ретт холодно заявил, что его любовь истощилась, и он уходит. Он даже не дал ей вымолвить то, что она пришла сказать. Скарлетт была готова смириться, пасть к его ногам, но Ретт оставался непреклонным и не желал слушать. В его чёрных глазах она, помнится, увидела понимание — но единственным чувством, которое он позволил себе, была усталость. Когда Ретт оставил её одну, опустошённую и плачущую в столовой, Скарлетт ясно почувствовала: он хотел закончить их разговор. Он закончил с ней. И с их жизнью в Атланте. Он говорил о достоинстве, о блеске и ещё о чём-то, на что Скарлетт обратила лишь краем внимания. Она смотрела, как он поднимается по лестнице, словно отшвырнув её признание, как грязный носовой платок. Несколько следующих минут Скарлетт лихорадочно думала, что делать дальше. В мыслях всё яснее вырисовывалась Тара — и прекрасная красная земля, что столько раз придавала ей силы. Да, она может вернуться туда. Дом детства, а потом и убежище взрослой жизни даст ей время и простор, чтобы залечить раны и собраться с силами. Свежий осенний ветер и простор полей должны были исцелить её сердце. Она будет гулять по полям, слушать щебет птиц, не отвлекаясь на шумы Атланты. Суровая красота земли Джорджии станет бальзамом от боли, которая, Скарлетт знала, непременно придёт. Мамушка была в Таре — с тех пор, как не стало Бонни. Она прижмёт Скарлетт к себе, согреет своей мудростью. Мамушка точно знает, что нужно ей сделать, чтобы вернуть Ретта. Когда Скарлетт была девочкой, она чаще шла за утешением именно к Мамушке, а не к матери — и когда сбивала коленки, играя с деревенскими мальчишками, и когда что-то шло не по её правилам. Отсутствие этой женщины в последнее время Скарлетт чувствовала особенно остро. Пара минут рядом с ней — и можно будет обдумать следующий шаг. Но, думая о Таре, Скарлетт ощутила странное беспокойство. Человек, чьи визиты в военные годы подрывали её положение в обществе и чьи советы толкали её действовать наперекор наставлениям матери и Мамушки, так и не признал своей вины. В словах и тоне Ретта слышалось чувство превосходства, будто он стоит выше упрёков. Скарлетт пыталась вспомнить его осторожно произнесённые фразы и, складывая разбросанные осколки разговора в единое целое, вдруг почувствовала знакомое и давно забытое раздражение. Она качнула головой, и оцепенение, сковавшее её, пока она смотрела на его удаляющуюся фигуру, уступило место волне острого, пронзительного гнева. Ретт упрекнул её в том, что она не позвала его, когда корчилась в муках после падения с лестницы и последующего выкидыша. Он ждал, что она встретит его на полпути после истории с лесопилками. Он возложил всю вину за своё общение с Белль исключительно на неё. Он твердил, что сделал всё, чтобы доказать: им суждено быть вместе. Но, перебирая в памяти их разговор, Скарлетт всё отчётливее понимала: Ретт говорил лишь о том, чего он хочет и что он готов сделать. Он часто обвинял её в эгоизме и своенравии — но чем его собственные поступки отличались от этого? Ретт пытался выставить всё так, будто вина лежит только на ней, хотя и она, и он были далеки от совершенства в браке. Перед глазами Скарлетт мелькали воспоминания о его ошибках: брошенный с презрением платок, сорванная вывеска, злые, ранящие слова, бесчисленные взгляды холодного безразличия. Список его грехов и упущений был не короче, а может, и длиннее её собственного. И всё же она сидела здесь, испытывая чувство, будто во всём виновата лишь она. Нет, Скарлетт не станет отрицать: оглядываясь назад, она видела, что ошибалась. Но Ретт тоже ошибался. Разве он не женился на ней добровольно, зная, что она его не любит? Она никогда не умела скрывать своё увлечение Эшли — значит, Ретт всегда знал. Так почему же теперь ей кажется, что он видит себя жертвой этого брака без любви? Вспоминая их разговор, Скарлетт всё яснее ощущала: с ней говорили свысока, словно Ретт наставлял детей. То, что сначала казалось правдой, теперь выглядело тонковыстроенной попыткой манипуляции. Вначале Скарлетт удивило, что именно этой ночью — из всех возможных — Ретт выбрал момент, чтобы объявить о своём уходе и конце их брака. Но теперь она понимала, зачем. Он хотел избежать сцены. Уйти, не дав ей возможности возразить. Внезапная смерть Мелани предоставила ему идеальное прикрытие для бегства. Высокомерие и самоуверенность Ретта её не удивили — с ними Скарлетт жила слишком долго. Ретт рассчитывал, что она воспримет новость тихо и смиренно, и был уверен: она останется ждать его возвращения ради того, чтобы в городе меньше судачили — как он и обещал. Но впервые за долгое время Скарлетт ощутила желание схватиться с ним в словесной перепалке. За двенадцать лет их знакомства она редко побеждала в подобных дуэлях и давно перестала вступать в эти изматывающие споры. Не было смысла — каким-то образом Ретт всегда выходил победителем, с самодовольной усмешкой на лице. В первые годы брака она ещё не отступала от ссор, но, поняв, что против гордого и самоуверенного Ретта не выиграть, решила: её сил и нервов это не стоит. Сегодня всё было иначе. Её дорогая подруга, защитница, ушла из этого мира, оставив её одну встречать удары судьбы. Мелли больше не будет рядом — ни чтобы мягко отвести беду, ни чтобы тихо собрать разбитые осколки. Не будет ни скромных советов, ни смелых поступков её единственной верной подруги. Скарлетт упрекнула себя за то, что не осознавала, насколько важной стала для неё Мелани Уилкс. Ей было страшно. И одиноко. Скарлетт подняла глаза и метнула сердитый взгляд в сторону лестницы. Она не станет умолять Ретта остаться, не станет, как несколько минут назад, униженно взывать к нему у его ног. Но и удовольствия предоставить мужу последнее слово она тоже не собиралась. Возможно, Ретт уже не изменит своего решения, но она заставит его выслушать её. Если их брак уже невозможно спасти, то ей нечего терять, вступая в прямое столкновение. Скарлетт не могла ждать до завтра, чтобы обдумать свои шаги. Эта философия не раз выручала её в прошлом, и в её взбудораженном, измученном состоянии именно эта мысль первой приходила ей в голову. Но впервые в жизни Скарлетт поняла: её старый девиз стал не подспорьем, а помехой. Скарлетт знала то, что должно быть сказано, нельзя откладывать. Если она даст делу остыть, то будет уверена: всё решённое сегодня уже не повернуть назад. Она потеряет сразу двух мужчин: одного, которого когда-то считала своей любовью, и другого, которого уже никогда не сможет полюбить, хотя хотела бы. Ретт был всем тем, чем Эшли не был: сильным, решительным, несгибаемым. Но, подобно Эшли, он становился теперь несбыточной мечтой. Между ней и Эшли стояла Мелани; теперь между ней и Реттом — его решение разрушить их брак. Ирония заключалась в том, что Ретт уходил, чтобы она могла быть с Эшли. Чувства к другу детства и давней мечте всё ещё путались в её уставшем уме. Но тот Эшли, которого она сегодня оставила, был слабым и разбитым. Если быть честной с собой, Скарлетт добавила бы: и трусом. Он годами знал, что любит Мелли, а не её, но молчал, продлевая мучительное несчастье обеих семей. Пара слов — и он мог бы разбить её сердце, но вместе с тем освободить от детской одержимости. Теперь уже слишком поздно. Скарлетт давно уже поняла, что не хочет Эшли. Ещё после того злополучного дня на лесопилках, когда Индия и Арчи застали их за невинными воспоминаниями, она начала испытывать к нему презрение и жалость за его слабость и ложь. Эшли Уилкс оказался вовсе не тем идеальным джентльменом, каким она рисовала его себе с четырнадцати лет. Он был трусом. Сегодняшние события лишь подтвердили это. За последние два года Скарлетт думала о нём всё реже и, уж точно, не желала его сейчас. Она хотела Ретта. И муж сказал ей, что она не может его иметь. Что ж, она ещё покажет Ретту. За всю жизнь был только один человек, которого она так жаждала и не смогла заполучить, — Эшли. И, пожалуй, это даже к лучшему: теперь она ясно видела, насколько он бесхребетен и как мало они подходят друг другу. Ретт был прав все эти годы: они с ним действительно были похожи. И действительно созданы друг для друга. Эта ночь принесла и свои откровения. Впервые почти за двенадцать лет Скарлетт точно знала, о чём думает её муж. Не было сомнений: Ретт считал их брак оконченным. Слова, сказанные им в той самой столовой, где она теперь сидела, словно парализованная, всё ещё звенели у неё в ушах: — Вот и моя износилась. — Дорогая моя, мне теперь на это наплевать. Как бы он ни упрекал её в глупости, даже Скарлетт распознала в этих словах ту редкую для Ретта убеждённость, что не знает колебаний. В их разговоре не было тепла, но не было и привычной насмешки или жестокости. Впервые, пожалуй, за всё время их отношений Скарлетт поняла: Ретт говорил правду. Его маска наконец-то спала. Но его правда — лишь одна из версий. Смерть Бонни, вопреки утверждениям Ретта, не была последней ниточкой, державшей их брак. Оглядываясь назад, Скарлетт подумала: может, не стоило сегодня заговаривать о детях. Ретт вздрогнул тогда, как человек, ужаленный осой, хотя она воображала, что такие слова сблизят их. Это были неправильные слова. И собиралась ли она вообще их сказать? — Я в третий раз своим сердцем рисковать не хочу. Бонни была одним риском — в этом Скарлетт не сомневалась. Любовь Ретта к дочери иной раз раздражала её и вызывала необъяснимую ревность. Скарлетт не терпела быть на втором месте ни перед кем — даже перед своим ребёнком. А была ли она сама первой такой ставкой? Ретт порой выражался слишком неопределённо. Об этом Скарлетт подумает позже. Сейчас же главной задачей было придумать, как изменить его решение. Если Ретт и правда уйдёт, она не станет гнаться за ним, но, может быть, сумеет уговорить остаться. Тогда всё вернётся на круги своя, и они смогут разобраться, как жить вместе — мужем и женой. Скарлетт уже знала: Ретт будет сопротивляться изо всех сил. Гнев вновь вспыхнул в ней, и, прежде чем она успела себя остановить, Скарлетт выпрямилась и направилась к лестнице. Как можно тише поднялась по ковровым ступеням и пошла по длинному коридору к спальне Ретта. Дойдя до комнаты, Скарлетт остановилась в широко раскрытом проёме. Её муж не закрыл дверь и даже и не запер, вернувшись наверх. Скарлетт, усталая, облокотилась на косяк. Её душил скорбный груз вести о смерти Мелли, тело измотала лихорадочная поездка в Атланту. С того момента, как она покинула смертное ложе своей золовки, прошло всего несколько часов, но казалось — целая вечность. Всё складывалось не так, как она себе представляла, особенно после их последнего разговора с умирающей Мелли. В комнате стоял тяжёлый мрак. Скарлетт смотрела на Ретта, который либо не заметил её в дверях, либо упорно делал вид, что не замечает. Воздух был густ от табачного запаха и ещё чего-то неуловимо, чего-то характерного для Ретта. Она различала очертания мужа, сидевшего на краю кровати, чуть согнувшись, с руками, опущенными на колени. Скарлетт хотелось подойти, обнять его. Но что-то удержало её, и она осталась стоять. В руках у неё всё ещё был его носовой платок. Скарлетт отчётливо ощущала своё тело: глубокие вдохи, тупая одурь, охватившая её ранее, сменилась резкой болью, а затем боль превратилась в ноющую тяжесть. Глядя на мужа, она подумала: он, должно быть, чувствует то же. Но молчать она не могла. — Чёрт побери, Ретт Батлер, не смей перекладывать на меня вину за конец этого брака! Слова вырвались легко — ровные, спокойные, без отчаяния и нажима. Когда его чёрный, пустой взгляд встретился с её глазами, Скарлетт поняла: попала в цель. Её муж не ждал такого. Он не ждал, что она станет сопротивляться, оспаривать его решение. В своей непоколебимой гордыне Ретт был уверен: она смирится с его волей, и он спокойно покинет этот дом, полный призраков. Но этой ночью в ней проснулось что-то, и боевой дух больше не дремал. В этот миг их прежние отношения рассыпались, и оба поняли — это было видно в молчаливом взгляде, которым они обменялись, — что всё изменилось. Отныне их брак живёт по другим правилам. И изменила их Скарлетт. Ретт продолжал неподвижно сидеть на краю кровати. Всё это время он лишь сидел в полумраке и пытался осмыслить происходящее. Комнату освещала одна свеча, её пламя дрожало, бросая на стены зловещие тени. Как он дошёл до этого? Брак без любви с единственной женщиной, которую он когда-либо любил. Ретт вдруг понял: он не сможет провести здесь ещё ни одной ночи. Не сможет представить себе бессонные часы, лёжа в постели, тогда как его холодная и недоступная жена спит через коридор — за дверью, что уже давно не была ни заперта, ни закрыта. От него не ускользнули наивные попытки Скарлетт вернуть его в свою спальню. Но чёрт побери, он не позволит втянуть себя в паутину Скарлетт снова. Ретту было больно. Болело всё. Голова гудела, и он ощущал, как теряет равновесие. Кровать Бонни всё ещё стояла в его комнате, хотя он и не спал там часто с тех пор, как погибла их маленькая девочка. Ему и сейчас чудилось, будто её маленькое безжизненное тело лежит в той крохотной постели. Чаще всего за эти несколько недель после несчастного случая он просыпался у Белль, в пьяном оцепенении. Всегда один: сама мысль о том, чтобы разделить постель с одной или всеми девчонками Белль, не вызывала у него никакого желания. Чары Белль давно потеряли для него силу. Ретт этого не говорил ей прямо, но он умел читать её невысказанные мысли так же легко, как и мысли Скарлетт. Белль знала — прежнего влечения к ней он больше не испытывает. Посетители, да и сами девушки Белль, глядели на него с открытым сочувствием — ведь он потерял свою дочь. Бонни. Но никто не осуждал его за то, что он ночи напролёт проводит в борделе. Все, включая Белль, держались от него подальше, лишь изредка заботясь о том, чтобы он, слишком пьяный, всё же добрался до своей комнаты. Но и сам Ретт прекрасно понимал, что просыпается не в том доме и не в той постели. Ему не требовалось, чтобы Белль или кто-то другой говорил, где ему следует быть. Только вот понимать и исправлять ошибку — вещи разные. А потом, неожиданно, как раз в то время, когда Скарлетт решила увезти детей в Мариетту, Белль отправила его прочь, попросив вернуться к жене. Ретт так и не понял, зачем она это сделала — и понимать не хотел. Это ведь не вернёт Бонни, а он и без того не был уверен, что сможет долго выдерживать жизнь в этом доме ужаса, который называл домом Скарлетт. Там всё напоминало ему о маленькой девочке, в смерти которой он винил себя. Казалось, он слышит её смех или лёгкий топот в детской. Утром же, проснувшись, Ретта каждый раз охватывала новая волна боли от осознания, что он снова встретил рассвет — ещё один день без неё. Проведя ладонями по коротко остриженным волосам — резким, нервным жестом, выдающим сомнение, — Ретт поднял взгляд на жену, которая молча стояла в дверях и смотрела на него. — Я думал, вы поняли, что этот разговор окончен, Скарлетт. Всё, что хотел сказать, я сказал внизу. Оставьте меня в покое, — слова его прозвучали скорее рыком. Он не хотел этого разговора. Ему нужна была тишина, чтобы осознать окончание фарса именуемым их браком — притворства, в котором, как он теперь ясно видел, был виноват в основном Ретт сам. Прежде чем взгляд на хрупкую, измождённую женщину перед ним станет невыносимым, Ретт уставился на точку на стене, где в зыбком свете свечи плясали тени. — Как давно, Ретт? — едва слышно спросила Скарлетт. — Как давно что? — выдохнул он. Похоже, он всё же недостаточно ясно дал ей понять, что не желает продолжения. — Когда ты решил уйти? — Скарлетт. Перестань, — в его голосе прозвучала мольба. — Нет. Я имею право знать. Ты сказал, что хотел сказать мне это, когда я вернусь из Мариетты. Значит, ты думал об этом уже давно. До Бонни? После? Ретт не мог выносить настойчивости Скарлетт сегодня. Почему она не оставит его одного — оплакать мисс Мелли и их брак? — Это неважно, Скарлетт. — Ретт услышал, как она втянула воздух. Он и так причинил ей достаточно боли. Почему она не отступает? Медленно Скарлетт вошла в комнату. Каждый её шаг говорил о желании перехватить инициативу. Остановившись, она закрыла глаза, глубоко вдохнула затхлый воздух и осторожно присела рядом. Он попытался удержаться, но всё же чуть отстранился — одно прикосновение могло разрушить его решимость. — Это важно, Ретт. Почему ты решаешь всё один? Ты решил, что наш брак окончен. Ты решил, что уходишь. Ты сделал всё, чтобы я полюбила тебя. И всё, что я слышу — ты, ты, ты. А как же я? Как же то, чего хочу я? — последние слова Скарлетт произнесла так тихо, что Ретту пришлось прислушаться. Осторожно она протянула руку и коснулась его ладони, и он сам удивился, что не отдёрнул её. — Прости меня, Ретт. Я знаю, что смогу быть хорошей женой, если ты дашь мне шанс. — Скарлетт, — его голос прорезал тишину, — мне нечего тебе больше сказать. И слушать твои пустые обещания я не намерен. Для нас всё кончено. — Но я люблю тебя, Ретт. Теперь я понимаю, что это и есть любовь, — она вытерла слёзы его платком. Были ли это настоящие слёзы или очередная уловка, чтобы удержать его? — Почему ты не даёшь мне доказать, что я не люблю его? — Не могу. Слова её звучали искренне, но он не смог скрыть тень жалости на своём лице. Не дать ей прорваться к его сердцу — было единственным способом выстоять. — Ретт, умоляю, — она сжала его руку. Её глаза блестели от слёз, и он отвернулся, прежде чем честность её взгляда сломала его. — Нет, Скарлетт. Ты всё ещё не понимаешь. Мне не нужно, чтобы ты доказывала, что не любишь Эшли. — Ретт выдохнул, и голос его стал ровным. — Мне нужно было, чтобы ты доказала, что любишь меня. Что хочешь меня. А не его. Верю ли я тебе, когда ты говорила, что любишь меня сегодня вечером? Да. Верю и сейчас. Но мне уже всё равно. Я не хочу больше этим заниматься. — Я не хочу Эшли, Ретт. Ты должен мне верить. — продолжала настаивать Скарлетт. — Я думал, что одного твоего признания будет достаточно, — пробормотал он, — но это уже не так. Я устал от твоей лжи. Устал делать вид, что мне всё равно. Никогда не думал, что позволю кому-то причинить мне столько боли. Но вот, пожалуйста — и теперь у тебя ещё один поклонник в коллекцию. — Я не понимаю, Ретт. Если я люблю тебя, то... — Не удивлён, что ты меня не понимаешь, Скарлетт. Ты никогда не понимала. Но, думаю, даже ты поймёшь следующие слова. Этот брак убивает меня. Живя с тобой, я медленно умираю. Я не хочу больше быть твоим мужем. Ты это можешь понять? Ретт поднялся, и её рука, до того обхватывающая его, бессильно упала на кровать. Он подошёл к окну. Сквозь темноту и туман он вгляделся во двор. — Я знаю, что ты любишь меня, Ретт, несмотря на всё, что сказал, — произнесла она. — Это не имеет значения, моя кошечка. — Ретт тяжело вздохнул. — Я готов признать, что мы сделали это друг с другом, Скарлетт. Теперь я ясно вижу: мы оба сказали и сделали немало, чтобы ранить друг друга. И ни один из нас так и не услышал другого. Даже сегодня мы продолжаем повторять ту же ошибку. — Ретт, если мы оба виноваты, то мы и исправить это можем. — Это слишком трудно. Слишком много усилий. Любовь не должна быть такой, Скарлетт. — Можешь верить в это, Ретт, и можешь говорить себе, что тебе всё равно, но меня ты не обманешь. Думаешь, найдётся кто-то, кто сможет любить тебя сильнее, чем я? — Иногда одной любви недостаточно. — Медленно Ретт обернулся к ней, выискивая в её лице признаки понимания. — Есть последствия, Скарлетт. Последствия того, как ты обращаешься с людьми. И твоё — в том, что я больше тебя не люблю. Ретт внимательно наблюдал за ней и почти мог видеть, как её мысли вихрем проносятся в голове, отражаясь в меняющемся выражении лица. — А как же дети? Что я им скажу? — в голосе Скарлетт вдруг прорезалась тревога. Ни один из них, похоже, до этого момента не подумал, какой удар это будет для Уэйда и Эллы. Они вернутся в Атланту и узнают, что их любимая тётя умерла… а единственный отец, которого они знали, их бросил. Разве он способен на такое? Чтобы спасти себя, Ретту придётся пожертвовать своей привязанностью к Уэйду и Элле. — Скажи им правду, Скарлетт. Скажи Уэйду и Элле, что я их люблю, — Ретт подошёл к кровати и, наклонившись, взял её маленькую ладонь в свою. — Я не собирался уезжать сейчас, но теперь понимаю: лучше уйти этой ночью. Жалею, что меня не было на похоронах Мелли, но я не могу… не могу этого всего. Я не хочу больше с тобой ссориться. Я устал. От всего этого устал. В полумраке Ретт различал блеск слёз, свободно стекающих по её щекам. Скарлетт смотрела на него умоляюще, её пальцы крепко и горячо сжимали его руку. Если он не отпустит сейчас — может, уже никогда не уйдёт. Ему уже хотелось стереть с её лица эти слёзы, коснуться её. Но одно такое прикосновение могло всё разрушить. — Попробуй быть счастлива, Скарлетт, — мягко положив её руку ей на колени, продолжил он. — У тебя есть Уэйд и Элла. Люби их. Позволь им любить тебя. Ты заслуживаешь любви. В этом нет ни слабости, ни трусости. — Он запнулся, и следующие слова дались ему с трудом: — Может, однажды ты сможешь впустить в свою жизнь кого-то… и позволишь ему любить тебя. Комната погрузилась в тишину. В полутьме Ретт ещё раз встретился с ней взглядом, затем взял своё пальто и, пройдя мимо, вышел в коридор. Он должен был уйти. Другого выхода не существовало. Она оставалась ребёнком, и меняться не собиралась. Он заметил, как она смотрит на него — так, словно хочет запомнить каждую черту, чтобы потом, когда он уйдёт, прокручивать в памяти этот образ снова и снова. Ретт видел: она сражается с какими-то внутренними демонами. Но свидетелем исхода этой борьбы он быть не хотел. Скарлетт, всё ещё сидя на его постели, слышала приглушённые шаги на лестнице, а потом — как затих его тяжёлый, уверенный шаг. Каждое его слово отнимало у неё кусочек сердца. И вот он просто ушёл — от неё, от их брака, от их общей жизни. Скарлетт хотелось свернуться клубком на его постели, но она не могла двинуться. Всё, что оставалось, — снова и снова прокручивать в голове события этого дня. Что она могла сказать иначе? Какие слова сумели бы удержать мужчину, которого она, сама того не желая, ранила, но который единственный мог заполнить пустоту в её сердце? Она проиграла. Сломала мужчину, которого любила — и потеряла его навсегда. Она не знала, как исправить это… и возможно ли это вообще. Ей хотелось закричать от отчаяния, но она понимала — виновата была не только она. Они оба приложили руку к тому, чтобы всё потерять.