Бессмертная любовь | A Deathless Love

Ретт быстро прошёл мимо жены, едва сдерживая порыв сорваться на неё с раздражённой тирадой — или, наоборот, прижать к стене, швырнуть на постель, как в ту безумную ночь, что осталась далеко позади. Он пытался обуздать нахлынувшие чувства, но в глубине души больше всего хотел лишь одного — прикоснуться к ней. Слова, произнесённые всего несколько часов назад, теперь звучали пусто и чуждо. Он всё ещё любил Скарлетт, но они словно нарочно всегда шли наперекор друг другу. Если он не выйдет из дома сейчас, то, возможно, уже не уйдёт никогда. В одном он был твёрдо уверен: им нужно отдалиться друг от друга. Ещё несколько минут назад, когда Скарлетт пошла за ним по лестнице, он едва не передумал. Но остаться означало бы лишь одно — продолжать медленно убивать друг друга. Чудо, что за двенадцать лет они ещё не погубили друг друга окончательно. Скарлетт злилась и страдала. Ретт усмехнулся: похоже, лишь теперь, после смерти Мелли, его жена наконец осознала, что Мелани Уилкс была лучшей и вернейшей подругой, которая когда-либо у неё была. Даже он, в самые тёплые моменты их отношений после её брака с Фрэнком, не защищал и не поддерживал её так, как это делала Мелани. Какой же дурой была его жена! Ещё когда Скарлетт ещё носила фамилию Кеннеди, Ретт был уже безнадёжно влюблён. Мысль о том, что она замужем и ждёт ребёнка от другого, сводила его с ума. Образы того, как она спит рядом с мужем, или как тот простак наслаждается её гибким телом, не раз доводили Ретта до полупьяного забытья. Даже теперь, спустя столько лет, эти мысли вызывали в нём ярость. Его сопровождение Скарлетт туда и обратно к лесопилкам, мимо палаточного городка, было не только заботой о её безопасности — это было спасением его собственного рассудка. Фрэнк Кеннеди оказался дураком, не сумевшим защитить жену, и в итоге это стоило ему жизни. Ретт поступил так, как поступил бы любой мужчина, по-настоящему влюблённый. Но Скарлетт и не пыталась задуматься, чем на самом деле было продиктовано его внимание. Мелани же, напротив, искренне любила подругу — несмотря ни на слухи, ни на то, как дурно Скарлетт с ней обращалась. Скарлетт не умела ценить людей и слишком часто принимала их как должное. Мелани была самым ярким тому примером. Она встала на сторону Скарлетт после той злополучной сцены в день рождения Эшли, когда старая гвардия Атланты жаждала растоптать её. Именно Мелли первой дала трещину в обществе, когда отказалась верить обвинениям Индии, Арчи и миссис Элсинг в непристойной близости Скарлетт и Эшли. Ретт сомневался, понимала ли жена в полной мере, что сделала для неё Мелани. Верность Мелани, пусть и слепая, дала трещину в ткани общества — трещину, что, возможно, не заживёт и за целые поколения. Ретт резко отогнал от себя мысли об Эшли — Скарлетт к нему не уйдёт. Не теперь. Да, во времена войны, а потом и после свадьбы, она, возможно, испытывала искушение, но уже давно он замечал перемену в её поведении, когда им приходилось общаться с этим деревянным рыцарем. Ретт так и не понял до конца, чем была вызвана эта глупая детская одержимость Скарлетт, но был уверен: в его отсутствие она не бросится в объятия новоиспечённого вдовца. Обвинения, брошенные им сегодня, были скорее привычкой, чем настоящей верой в них. Если Скарлетт ещё не поняла правды об Эшли Уилксе, то вскоре поймёт. Этот мужчина был камнем на шее для любой женщины. На последней ступени лестницы Ретт непроизвольно вздрогнул. А что, если Скарлетт и правда любит его? Он ждал этого признания больше десяти лет, и услышать его именно этой ночью, когда её безответная страсть вдруг оказалась «свободна», было чем-то совершенно невероятным. Его сердце гулко колотилось, а в груди поселился мучительный страх — что он, быть может, сейчас делает то же самое, в чём сам обвинял жену несколько часов назад: выкидывает любовь из своей жизни обеими руками. И от этой мысли ему становилось одновременно страшно, тревожно… и как-то странно захватывающе. Не позволяя себе колебаться, Ретт быстро прошёл по коридору к задней части дома. Открыв чёрный, словно бархатные портьеры, которые так любила его жена, дверной проём, он замер в темноте на секунду, давая глазам привыкнуть, и шагнул наружу. Его взгляд скользнул от каретного сарая, по ухоженным лужайкам — к тому самому месту, где погибла его Бонни. Даже во тьме он ясно различал каждую деталь того дня: вихрь синего бархата, резкий треск, оглушительный выстрел. Он сомневался, что сможет когда-либо забыть эти мгновения, преследовавшие его и наяву, и в кошмарах. Быстро направившись к дому прислуги, где, он был уверен, прятался Порк, Ретт тихо постучал. И сразу нахмурился, вспомнив, как часто в последнее время колотил в эту дверь. После смерти Бонни, напиваясь до полубезумия, он не раз нуждался в помощи Порка, чтобы просто добраться до постели. — Порк? — Да, сэр? — донёсся приглушённый ответ изнутри. Ретт услышал шарканье ног и скрип половиц — Порк поднимался к двери. После событий последних часов слуга, должно быть, изрядно удивился, увидев хозяина на пороге своего жилья. — Мне нужна твоя помощь. — голос Ретта звучал сдержанно, но устало. — Собери мои вещи и отправь их в Чарльстон… ну, скажем, в течение этой недели. Он заметил, как на лице Порка, обычно безупречно невозмутимом, мелькнуло выражение, похожее на понимание… или, может быть, на лёгкое неодобрение. По правилам слуга не имел права высказывать суждения о жизни и браке мистера Батлера, но в эту секунду Ретт уловил его молчаливую оценку. — А прямо сейчас, Порк, мне нужна карета. Отвези меня на вокзал. Если поторопимся, я, может быть, успею на последний вечерний поезд. — Слушаюсь, сэр. Порк торопливо обогнул его и почти бегом направился к каретному сараю. Ретт остался стоять на тёмном крыльце дома для прислуги, остро ощущая, что выбора у него почти нет. Он вовсе не собирался уезжать из Атланты — ни сегодня, ни, пожалуй, никогда. Но после того, что сказала Скарлетт, он не мог вообразить, что проведёт под одной крышей с ней ещё одну ночь. А это означало, что он пропустит похороны Мелани. Скарлетт вынудила его сделать этот шаг, и теперь ничего не оставалось, кроме как снова бежать. Мысль о том, что он не простится с Мелли, тяжело давила на него, но иного выхода не было. За двенадцать лет, проведённых в Атланте, у Ретта так и не появилось места, куда можно было пойти, или человека, к которому можно было обратиться. Его манера обращаться с людьми оставила за ним закрытые двери почти всех домов, кроме собственного. Старая гвардия, хоть и пожалела его после смерти дочери, всё же вряд ли пригласила бы его к себе. Кроме Белль — а её он в расчёт не брал — у него не осталось друзей в городе. Да, будут сплетни о его внезапном отъезде, но через несколько месяцев они утихнут. Ретт с трудом подавил желание свернуть к дому Белль. Появление на её пороге означало бы ночь пьянства и разврата — а это было последнее, чего он хотел. За время, что Скарлетт с детьми пробыли в Мариетте, он, наконец, протрезвел. Чёрт возьми, Белль даже выгнала его, когда он напился до такой степени, что другие клиенты начали жаловаться. То, что он помог ей когда-то поставить на ноги её заведение, теперь для неё не значило ровным счётом ничего. Даже Белль в конце концов отвернулась от него. Ретт горько усмехнулся, вспомнив собственные слова, брошенные жене всего несколько часов назад. И Скарлетт, и Белль оказались, мягко говоря, неудачными вложениями. Разумеется, он ни за что не признался бы в этом ни одной, ни другой. Когда Скарлетт спросила его напрямую, он солгал без запинки. На самом деле он не собирался покидать ни жену, ни Атланту. Если бы он хотел уйти безболезненно, то сделал бы это в ту же минуту, как её поезд отправился бы в Мариетту. Но слова вырвались — холодные, жестокие лишь для того, чтобы защитить себя и ранить Скарлетт в ответ. Детская, безрассудная реакция. И теперь Ретту было стыдно, что он выбрал смерть Мелани Уилкс как момент, чтобы, наконец, высказать всё. Идя по дорожке к фасаду дома, чтобы дождаться карету, Ретт бросил взгляд на окно Скарлетт. Там было темно. Значит, она всё ещё сидела в его — уже бывшей — спальне. Он поднял глаза к ночному небу: лёгкий дождь и туман рассеялись, и в вышине мерцали звёзды. В годы, когда он прорывал блокаду, он часто смотрел на них, надеясь, что их сияние отвлечёт его от воспоминаний о зелёных глазах, которые не давали ему покоя. Может быть, когда-нибудь так и будет. Может, однажды зелёный станет для него просто цветом травы или морской водоросли, а не ошеломляющими глазами его жены. Стоя перед домом, Ретт глубоко вздохнул. Дом выглядел одиноко и запустело. Зачем он вообще позволил Скарлетт уговорить себя на его постройку? Чудовищное, безвкусное здание, но оно приводило в восторг его новоиспечённую супругу — и тогда Ретт лишь махнул рукой. Библиотека была единственным уголком, принадлежавшим только ему. А спальня — лишь после того, как его изгнали из её постели. Всё остальное напоминало ему вычурный, кричащим борделем. Даже у Белль было куда более сдержанное убранство. Скрип колёс заставил его обернуться — карета подкатила и остановилась прямо перед ним. Поднявшись внутрь, он устало откинулся головой на мягкую обивку. Пока экипаж медленно катился по улицам Атланты к вокзалу, Ретт с удивлением отметил, что Скарлетт не бросилась за ним, не пыталась его остановить. Она, наконец, услышала его. Глядя на тёмные дома, где изредка теплился свет в окнах, Ретт ощутил злость на самого себя. Он ведь вовсе не собирался говорить Скарлетт всё это сегодня. С того момента, как она переступила порог их дома, он видел: она уязвима, сломлена. Её ближайшая — а, возможно, и единственная — подруга умерла. И он повёл себя как подлец, объявив о своём уходе именно тогда, когда Скарлетт не могла или не хотела сражаться по-настоящему. Его речь была попыткой опередить возможную просьбу жены о разводе. Многие слова он произнёс лишь потому, что не ожидал от своей Скарлетт возражений. А верил ли он сам в то, что наговорил? Во что-то — да. Но в остальное — нет. Если быть честным, Ретт знал: он умеет быть жестоким с ней. Долгое время это было его привычной реакцией на кажущееся безразличие жены. Он отвечал ей ударом на удар. И да, когда-то в этом был и свой особый азарт — разжечь в ней гнев. Какую же чёртову шкатулку Пандоры он открыл, бросив фразу, что вернётся — лишь бы избежать сплетен? Он был уверен, что всё между ними кончено… и в следующую же секунду Ретт понимал: не совсем. Если бы это было правдой, он бы не оставил ей этих слов надежды, которые Скарлетт теперь, несомненно, будет обдумывать и перебирать, словно гончая, взявшая след. Он сам превратился в её добычу. Следовало промолчать и быть с ней жестоким до конца. Следовало сжечь все мосты — так же, как Шерман сжёг Атланту почти десять лет назад. Но, в отличие от Шермана, он оставил дверь приоткрытой. Жизнь со Скарлетт давно стала психологической войной, и сегодня он сам показал ей слабые места в своей броне. Ретт всё ещё не мог понять, ошеломила ли его до глубины души её внезапная признательность… или нет. Эта проклятая, глупая женщина умудрилась ляпнуть про то, что Мелли сказала ей перед смертью: «Он тебя любит». Ретт задумался: а поняла бы Скарлетт это сама, если бы Мелли в последние минуты жизни не проговорилась? Позволила бы она ему уйти, не вмешайся Мелли? Он сомневался в этом. Скорее всего — нет. Но Скарлетт опоздала со своим прозрением, и Ретт не был уверен, что верит ей. Сейчас он слишком напуган и ещё не примирился с потерей Бонни. Он не мог одновременно справляться и с этой болью, и с виной, которую сам на себя возложил, и с внезапным «откровением» жены. Он не собирался подпитывать надежду. Он не доверял себе настолько, чтобы поверить, что она и вправду его любит. И уж точно не собирался становиться для неё новой навязчивой идеей — вроде Эшли Уилкса. В отличие от того труса, Ретту не нужно было женское обожание. Смерть Бонни не изменила всего, но он ни за что не дал бы Скарлетт узнать это. Он с намеренной жестокостью заявил, что его любовь износилась. Умерла ли она на самом деле? Нет. Не в тот момент. Но, с достаточной дистанцией и временем вдали от своей холодной жены, он вполне мог представить, что это случится. Он всегда твердил, что её чувство к Эшли было одержимостью, но чем, по сути, отличалась его любовь к Скарлетт? Он гнался за ней, когда шансов завоевать её не было, и, женившись, продолжал упорно надеяться, что однажды она ответит взаимностью. Быть может, его чувство рассеется так же быстро, как исчезло её увлечение Эшли, — и тогда он сможет дышать без этой жгучей боли. Какой же я, чёрт побери, лжец, — подумал Ретт. Если бы он её не любил, то ушёл бы гораздо раньше. Он уверял жену, что сделал всё возможное ради их брака — и в этом крылась ложь. С тех пор как родилась Бонни, он всё реже думал о женщине, которую считал своей великой любовью. Если уж ему не суждено было завоевать Скарлетт, то он готов был без остатка отдать сердце их дочери. Он женился на Скарлетт, прекрасно зная, что её сердце отдано другому, но был уверен, что сумеет переменить её чувства. Медовый месяц в Новом Орлеане, огромный особняк, драгоценности, роскошные платья и полная свобода распоряжаться его сомнительно добытым богатством — всё это не покорило Скарлетт. Он мог заполучить любую женщину, какую только пожелает, но единственная, кого он любил, оставалась равнодушна к его обаянию и деньгам. Ретт знал: он и лжец, и трус. Он сам бросил жене идею о разводе — прежде чем это сделала она. Он обвинил её в инфантильности, а сам повёлся как мальчишка. Сорок пять лет, а она всё ещё заставляла его вести себя, как зелёный гимназист. Правда была проста: он всё испортил. Её признание в любви спровоцировало Ретта на разговор, и теперь он с трудом вспоминал, что именно сказал. Какие ещё глупости сорвались с его языка? Бегство вверх по лестнице было лишь тактическим манёвром, чтобы выиграть время и собраться с мыслями. Но, чёрт возьми, она пошла за ним. Он пытался оттолкнуть её, но даже тогда, когда слова уже слетали с губ, Ретт знал — он не способен отрезать себя от Скарлетт полностью. Фраза о том, что он вернётся «ради того, чтобы меньше судачили», была для него в первую очередь предлогом… чтобы снова увидеть её. Он мог провести несколько месяцев за границей, вернуться в Атланту и, если она всё ещё будет тосковать по Эшли, тогда уже довести дело до развода. Он бросил эти слова лишь затем, чтобы избежать унижения, если вдруг окажется неправ и Скарлетт кинется к Эшли. После смерти Бонни, в минуты пьяного отчаяния, он не раз подумывал о том, чтобы уйти, но устал от вечного бегства. Возможно, время вдали от Атланты пойдёт на пользу. Если он не уедет сегодня, не решится уже никогда. Странным образом, смерть Мелани вытолкнула его из многолетнего оцепенения. Но даже теперь, когда вокзал был уже рядом, каждый инстинкт шептал ему одно: останься. И вот Ретт уже на станции. Тут кипела жизнь — прибывал последний поезд из Мейкона, а состав, идущий в Чарльстон через Огасту, готовился к отправлению. Времени оставалось только на то, чтобы взять билет в первый класс. Ретт поспешил выйти из кареты — он не хотел застрять в Атланте на ночь. Заселиться в «Националь» — значило бы тут же вызвать лавину пересудов среди неугомонных сплетниц из окружения его жены. Как миссис Мерриуэзер и миссис Элсинг умудрялись узнавать последние новости так быстро, он до сих пор не мог понять. Окинув взглядом перрон, Ретт облегчённо отметил: ни одного знакомого лица, ни единого свидетеля его отъезда в ночь смерти Мелани Уилкс. И это было к лучшему. — Порк, проследи, чтобы мои вещи… — Капитан Батлер! Это вы? Чёрт! Голос Генри Гамильтона, прозвучавший на весь перрон, был невозможно не узнать. Пожилой мужчина уже спешил к нему, и несколько человек невольно обернулись в сторону Ретта. — Генри? — Я приехал, как только узнал, — тяжело дыша, произнёс Гамильтон. Он выглядел измученным: седые волосы, обычно аккуратно зачёсанные, теперь торчали во все стороны, словно он десятки раз проводил по ним рукой в волнении. — Как моя племянница? Ретт внимательно посмотрел ему в глаза и тихо сказал: — Мне жаль, Генри. — Господи… значит, их обоих нет, — сдавленно произнёс он. На лице Генри, обычно каменно-сдержанном, проступили глубокие морщины — выражение человека, которому худшую в мире весть сообщает ещё и тот, кого он презирает. Никогда ещё Ретт не видел в его взгляде такой тоски. Тёмные глаза увлажнились, черты лица осели. И только теперь Ретт осознал: в живых из семьи остались лишь Генри и его сестра Питти. Племянница и племянник умерли, оставив после себя лишь Уэйда и Бо — новое поколение Гамильтонов. — Вы пришли встретить меня, капитан Батлер? — голос Генри дрожал. — Э… нет, я как раз уезжаю. — Уезжаете? Да вы не можете уехать, — в его интонации слышалось искреннее непонимание. — Боюсь, что должен, — Ретт почувствовал, как на него устремился испытующий взгляд Генри, и надеялся, что тот не заметит слишком явных эмоций, наверняка отпечатавшиеся у него на лице. — Меня вызвали… по личным делам. — Капитан Батлер? Ретт кивнул, бросив взгляд в сторону своего поезда. Если он не поторопится, то наверняка опоздает на последний рейс. — Вы уважали мою племянницу? — Мисс Мелли? — Разумеется, я имею в виду Мелани. Окинув взглядом вокзал, где люди спешили к поездам и своим чемоданам, Ретт тихо выдохнул. Мелани Уилкс уже не было, а жизнь вокруг продолжала идти своим чередом. — Да, Генри. Очень уважал. Мелани Уилкс была одной из добрейших и благороднейших женщин, которых я встречал в своей жизни. Он не позволил себе сказать больше, опасаясь, что бездна скорби захлестнёт его. Перед мысленным взором всплыл их разговор после падения Скарлетт, её участие после смерти Бонни. Он был в долгу перед Мелани: она была настоящей подругой не только ему, но и Скарлетт, даже тогда, когда та поступала с ней дурно. А Скарлетт делала это… много раз. — Тогда как вы можете думать об отъезде? Её лучшей подруге, вашей жене, нужна ваша поддержка… — Нет. Ей нужен Эшли. — Слова сорвались раньше, чем он успел их сдержать. — Вы этого не думаете, — резко возразил Генри и подошёл ближе, чтобы перекрыть гул вокзала. — Это гадкая сплетня. — Увы, Генри… Хотел бы, чтобы это было так, но нет. Генри перевёл взгляд на Порка, стоявшего чуть в стороне: — Порк, забери мои вещи. Капитан Батлер едет со мной. Ступай. Ретт наблюдал, как Порк поспешил к Генри и переложил его багаж в карету. — Генри, боюсь, я не могу… — Ретт, поехали со мной, — сказал он тоном, не допускавшим возражений. И Ретт, словно провинившейся мальчишка, последовал за ним, покидая платформу. В карете оба молчали. Ретт и сам не понимал, почему позволил увезти себя обратно — и почему сейчас не сидит в вагоне, наблюдая, как Атланта исчезает за окнами. Чистое безумие. Теперь ему придётся снять номер в отеле и уехать утром, тихо, без свидетелей. Когда экипаж остановился у отеля «Националь», оба мужчины выбрались наружу. Ретт невольно улыбнулся — вспомнил, что когда-то и он, и Генри жили в отеле «Атланта», пока янки его не разрушили. А медовый месяц с Скарлетт они провели именно в «Националь», в номере-люкс для новобрачных, пока шёл ремонт их дома на Персиковой улице. Очевидно, в какой-то момент Генри тоже перебрался сюда. Похоже, он, как и Ретт, чувствовал себя в отеле куда свободнее, чем где-либо ещё. — Порк, ступай домой. Я сам организую поездку на вокзал утром, —сказал Ретт, бросив на слугу взгляд, в котором читалась надежда, что тот не проболтается Скарлетт о его ночной «остановке». — Слушаюсь, сэр. Ретт повернулся и последовал за Генри в вестибюль, а затем наверх, в его комнаты. Он машинально окинул взглядом холл — хотя и понимал, что вероятность встретить здесь кого-то значимого ничтожно мала. Старая гвардия Атланты «Националь» не жаловала. Комнаты Генри — две, просторные, хоть и не столь роскошные, как свадебный люкс — вполне подходили для холостяка его лет. На миг Ретту стало любопытно: какая же история скрывается за этим уединением? За все годы знакомства он так и не удосужился узнать Генри поближе — кроме редких встреч на политических собраниях, тот не представлял для него особого интереса. Поставив багаж, Генри направился к шкафчику с подносом, уставленным бутылками. Ретт заметил, что руки его заметно дрожали, пока он наливал себе виски. — Выпьете, Ретт? — спросил он, обернувшись наполовину и чуть приподняв бутылку. Ретт, оставаясь у двери, отрицательно качнул головой: — Лучше не буду, Генри. Уже поздно, а мне вставать рано, чтобы успеть на поезд. Это было лишь наполовину правдой. С тех пор как Скарлетт уехала в Мариетту, он не прикасался к алкоголю. Это было испытанием на пределе сил, но необходимым. За все годы он ещё ни разу не был выставлен за дверь из борделя… пока Белль, всерьёз опасавшаяся, что он загубит себя, не выгнала его. С тех пор — ни капли. Ретт знал: стоит начать снова, и это его убьёт. — Тогда садитесь, — приказал Генри, указывая на диван. Налив себе ещё, он сделал большой глоток. Ретт почти физически ощутил, как жгучая волна скатилась по горлу, и отвернулся. — Ретт, если позволите… куда вы направлялись этим вечером? — В Чарльстон, — ответил он и заметил, как старший собеседник задумался над этим. — В Чарльстон? Не хочу показаться бестактным, но можно задать вам довольно личный вопрос? Ретт кивнул. Генри залпом допил остаток виски и поставил пустой стакан на стол. — Это из-за Бонни? — Бонни? — Да, ваша малышка недавно умерла, и все понимают горечь утраты, которую вы, должно быть, испытываете… — Дело не в Бонни, Генри. Это… самосохранение. Я не могу жить с женщиной, которая любит другого. Её сердце всегда принадлежало ему — с того самого дня, как я её встретил. Я поставил всё… и проиграл. Я слишком стар, чтобы играть в игры Скарлетт. Хочу уехать туда, где не Атланты. Здесь для меня слишком больно. Поискать скуку и респектабельность в другом месте. — Значит, вы уходите от Скарлетт? — и Ретту показалось… или в глазах Генри промелькнула печаль, почти поражение? Ретт снова кивнул. Он устал от этого разговора и, по правде говоря, не понимал, зачем вообще всё ещё здесь находится. — Вы… разводитесь с ней? — Генри будто споткнулся на самом слове. — Предпочту не отвечать. Генри недовольно сжал губы, но Ретт не стал обращать внимания и лишь встретил его прямой, испытующий взгляд. — Как вам, конечно, известно, Ретт, я знал и представлял интересы Скарлетт много лет. Для меня она навсегда останется вдовой Чарли и матерью Уэйда. Я слишком стар, чтобы быть ей отцом, и, хотя не всегда одобрял её… э-э… методы, я беспокоюсь о ней и ребёнке. Детях, — поправился он. — Простите за прямоту, но, не будучи женатым, я не понимаю, почему вы считаете нужным бросить её и отправиться в Чарльстон. Что вы там ищете? Ретт видел: Генри его недолюбливает и думает лишь о Скарлетт и детях. С учётом того, что Уэйд — единственный Гамильтон-мужчина, кто продолжит фамилию. Репутация племянника явно тревожила Генри не меньше, чем судьба Скарлетт. — Хочу понять, что именно вы собираетесь достичь, уехав в Чарльстон, — добавил он, когда Ретт не ответил. — Нам со Скарлетт нужно время порознь. Мы хотим разного. Я хочу вернуть хоть что-то из своей репутации и, возможно, немного душевного покоя. Я сказал Скарлетт, что вернусь, чтобы в Атланте было меньше сплетен, — признался Ретт. — Вы глупец, молодой человек, — резко сказал Генри. — Поехав в Чарльстон, вы добьётесь прямо противоположного. Как быстро, по-вашему, дойдут туда слухи, что вы оставили Скарлетт? А главное — уехав, вы сами подтвердите и жителям Атланты, и жителям Чарльстона, что вы с женой в разладе. И что тогда станет со Скарлетт и детьми? Тон Генри был твёрд, а слова грубыми. Ретт понимал, что он наверняка осведомлён о всех сплетнях, которые крутились вокруг него и Скарлетт ещё со времён войны. Генри, конечно, не сказал этого прямо, но Ретт был уверен: старик догадывался, что теперь, без Мелани, некому будет смягчать отношение общества к Батлерам. И, возможно, он был уже по горло сыт разговорами, грозившими испортить будущее Уэйда. — А сколько времени займёт распространение слухов о вашем скором разводе? — продолжил он. — Вы утверждаете, что хотите снова обосноваться в Чарльстоне, но новость о разводе с Скарлетт закроет вам все двери, которые, между прочим, открыла именно она. Генри был прав. В панике Ретт упустил из виду, что развод не только лишит его шансов на признание в Чарльстоне, но и нанесёт непоправимый вред репутации Скарлетт и детей. Слух о разводе всё равно дойдёт до Чарльстона, и тогда его надежды на респектабельность рухнут. Ретт пытался вытеснить очевидное. Оставшись без жены, он стал бы в Чарльстоне изгоем ещё в большей степени, чем сейчас. Никакие деньги не вернули бы ему респектабельность. Он так хотел проучить Скарлетт за увлечение Эшли — «настоящим джентльменом» — что не заметил: именно она вновь открыла ему путь к обществу. Хуже того — он сам поощрял её бросать вызов приличиям, лишь бы Эшли потерял к ней интерес. А ведь Скарлетт была ключом к той самой респектабельности, которой он втайне жаждал, и теперь он стоял на грани того, чтобы лишить её обоих. Ретт знал: его уход погубит Скарлетт. Если они разведутся, он, конечно, сможет провести остаток жизни за границей, когда жители Чарльстона отвернутся от него. Но что будет со Скарлетт, с Уэйдом и Эллой? Сумеют ли они оправиться от позора? Не придётся ли им уехать из Атланты? Куда может податься разведённая женщина с двумя маленькими детьми, чтобы скрыться от скандала? А если он послушает Генри и останется, значит ли это, что он обречёт себя на брак без любви, на односторонние чувства? Сможет ли он жить, ежедневно видя Скарлетт, которая теперь готова дать ему всё, чего он когда-то хотел? И дело было не только в Скарлетт и детях. Сумеет ли его мать выдержать шквал злых сплетен? Пока что они её не касались — у неё были друзья, готовые закрывать глаза на слухи о сыне, — но то были слухи о беспутном молодом человеке, а не о муже и отце. Вряд ли даже сочувствие к его утрате убережёт его от бойкота в Чарльстоне. — И какие у вас условия развода? — голос Генри вывел Ретта из мыслей. — Даже с вашими деньгами и связями в Южной Каролине получить его будет почти невозможно. Если я не ошибаюсь, основания для развода есть у Скарлетт, а у вас — нет. Ретт никогда не скрывал своих визитов к Белль Уотлинг. В разгар ссор он бросал её имя жене лишь для того, чтобы ранить и унизить её так же, как она своими поступками ранила его. Все в Атланте подозревали, что он проводит там слишком много времени — и он не особенно это скрывал в последнее время. — Я не хочу ничего от Скарлетт, — тихо сказал он. — Лавка, дом и земля у вокзала — всё её. Хочу лишь, чтобы она и дети были в достатке. — В достатке? — переспросил Генри с оттенком недоверия. — Вы ведь понимаете, что развод вычеркнет их из общества Атланты. Им придётся уехать. А шансов, что дети смогут жениться или выйти замуж в своём кругу, у них не будет. Разве это вам ничего не напоминает, Ретт? Никто ему об этом не говорил, но Ретт сам знал правду ещё с тех пор, как покинул отцовский дом: ни одна уважаемая семья Юга не примет его в свой род. Его многолетние слова «я не женюсь» были щитом — и он был тайно благодарен, когда Скарлетт согласилась стать его женой. — Ретт, — сказал Генри мягче, — как человек, который заботится и о вас, и о Скарлетт, не принимайте поспешных решений. Дайте себе время. — Сколько? — спросил он, стараясь, чтобы голос не выдал его поражения. — Чёрт возьми, Ретт, я не знаю, — Генри со стуком поставил стакан, расплескав виски на стол. — Судя по всему, вы со Скарлетт уже двенадцать лет кувыркаетесь в этих отношениях. Вам не надоели все эти слухи и скандалы? Вспомните, как вела себя она, будучи вдовой во время войны. Вспомните, как выглядело то, что вы возили по городу беременную женщину, когда её муж был жив. Ваши отношения с шлюхой и её дружба с деверем — всё это не в вашу пользу. Вы оба живёте по своим правилам — и вот результат: несчастны и на грани развода. Сколько лет ушло у вас на то, чтобы «завоевать» её? — Я никогда её не завоевал, Генри, — горько ответил Ретт и и мельком подумал, что стоило бы принять предложенный виски. — Никогда. — Так, может, стоит попробовать? Ретт, не станьте таким, как я. Я люблю свою работу, она держит меня в тонусе, но она никогда не заменит жену и детей. У вас ещё может быть всё это — или вы можете выбросить это прочь. Я, скорее всего, буду работать до самой смерти, потому что мне не к кому возвращаться. И, возможно, не стоит додумывать за Скарлетт, что она хочет, а чего нет, что думает, чувствует, в чём нуждается — выслушайте её. Если слухи верны, вы оба сделали многое, чтобы ранить друг друга. — Я не могу оставаться в Атланте. В этом доме. — Так увезите её на ту чёртову ферму, что она любит, увезите куда угодно. Не обязательно оставаться в Атланте. — Генри? — Да? Ретт не был уверен, вправе ли он спрашивать, но слова Генри задели его любопытство: — Почему вы так и не женились? — Долгая и скучная история, Ретт, — он отвёл взгляд, словно ища глазами что-то в комнате. — Похоже, у меня есть время выслушать, — протянул Ретт с ленивой усмешкой. Генри повернул к нему голову и слегка улыбнулся. — Когда я был молод, была одна девушка, на которой я хотел жениться. Но её семья, несмотря на нашу репутацию, считала, что брак с адвокатом — недостойная партия. Когда я попросил её отца позволить мне ухаживать за ней, он отказал. Вскоре я узнал, что она выходит замуж за сына плантатора. Я так рассердился, что целиком отдал себя работе, — Генри поднял глаза на Ретта. — Вот где я был сегодня вечером. — Простите? — Ретт удивился: он никогда не слышал, чтобы Скарлетт упоминала прошлое дяди своего первого мужа, и подумал, знает ли она вообще эту историю. — Эта женщина теперь вдова и живёт в Мейконе, — Генри слабо улыбнулся и пожал плечами. — Я навещаю её время от времени. И был бы признателен, если вы никому об этом не скажете, особенно моей сестре. — Генри, да почему вашей сестре, да и кому угодно, должно быть дело до того, с кем и как вы проводите время? При упоминании Питти Генри заметно напрягся. Между братом и сестрой всегда существовало напряжение, и никто толком так и не объяснил Ретту его причину. — Как вы знаете, Ретт, мы с сестрой не близки — по причине её, скажем так, недальновидности. Сара была… как бы это сказать мягче… довольно заурядной и робкой. Один молодой человек — кузен той самой девушки, на которой я хотел жениться — обратился к моему отцу спустя пару лет после моего отказа, надеясь жениться на моей сестре. Наблюдая, как на лице Генри сменяются эмоции, Ретт спокойно ждал, не перебивая. Он смутно помнил, как Скарлетт вскользь упоминала размолвку между Генри и его сестрой из-за несуществующей золотой жилы, в которую Питти хотела вложить пятьсот долларов. Но тогда, когда Скарлетт рассказывала об этом, Ретту показалось, что эта история никак не объясняет настоящую причину напряжённых отношений между братом и сестрой. — Стыдно признаться, Ретт, — начал Генри, — но в своём раздражении после неудачной попытки… — он запнулся, словно был готов назвать имя женщины, которую до сих пор навещал, — …я уговорил отца отказать жениху моей сестры по чисто эгоистичным причинам. Мне было больно, и я не мог вынести самой мысли, что Сара будет счастлива. Ретт видел на его лице печать сожаления и вины. — Не знаю, знаете ли вы эту историю, но много лет спустя, когда погибли мой брат с женой — родители Мелли и Чарли, — дети были совсем малы. После смерти матери и с больным отцом на руках, мы с Сарой взяли на себя их воспитание. Я надеялся, что забота о племянниках хоть немного искупит мою вину. Но этого так и не произошло. Сара Джейн «Питтипэт» Гамильтон так и не вышла замуж и не смогла иметь своих детей. Она без остатка посвятила себя Мелли и Чарли, воспитывала их как собственных, любила так, как могла бы любить только своих сыновей и дочерей. Они были её единственными детьми, а их дети — единственными внуками, которых она когда-либо обнимет. И в этом был виноват Генри Гамильтон. — Моя сестра никогда не узнает, что я разрушил её помолвку, — сказал он тихо. — И я рассчитываю на ваше молчание, Ретт. Когда Сара узнает, что я вновь общаюсь с этой женщиной… я не уверен, как она это воспримет. Ретт надеялся, что Питти никогда не узнает о вмешательстве брата в её судьбу. Он подумал о том, как самоотверженно она исполнила свой долг перед семьёй. И невольно задался вопросом: как она переживала смерть Мелани? Теперь у неё не осталось ни одного ребёнка. Беспокоилась ли она о том, кто позаботится о ней в старости? — Генри? — Да? — Я не знаю, хочу ли я уйти от Скарлетт. Но точно знаю, что в Чарльстон ехать не хочу. — Ретт, я устал, а завтра будет тяжёлый день. Можете остаться у меня. Но ни при каких обстоятельствах вы не уедете до того, как Мелли будет предана земле, — сказал Генри, поднимаясь. И, устало глянув на Ретта, добавил: — Ретт, когда вы любите кого-то, вы не убегаете. Возможно, Генри прав, подумал Ретт, наблюдая, как он уходит в свою спальню и закрывает за собой дверь. Может, стоит подождать немного, прежде чем принимать опрометчивые решения. Бонни больше нет, Мелли только что умерла… и всё же Ретт сомневался, что ошибается. Возможно ли, что он неправильно понял Скарлетт? А если она не впустит его обратно в свою жизнь? По натуре он игрок и рисковый человек, но когда на кону его собственное сердце, Ретт не был уверен, что осмелится поставить на карту всё. Если он рискнёт и проиграет, цена поражения будет слишком высока.