Бессмертная любовь | A Deathless Love

Если Уилл и удивился или рассердился, узнав, что его шурин объявился так скоро после поспешного отъезда Батлеров — всего две недели назад, — то виду он не подал, когда сестра его жены со своим мужем сошли с поезда. Любой посторонний, ставший свидетелем этой встречи, решил бы, что это обыкновенное событие, о котором можно будет упомянуть за ужином в двух словах. Ни малейшего намёка на скандал. — Скарлетт, рад тебя видеть, — произнёс Уилл, хотя в его голосе ещё слышалось напряжение. — И я тебя, Уилл. Скарлетт надеялась, что со временем их отношения хотя бы с Уиллом удастся восстановить. Но с Сьюлин всё будет куда сложнее. Судя по тому, сколько лет сестра питала обиду за кражу Фрэнка Кеннеди, путь к примирению обещал быть долгим и тернистым. — Уилл, — Ретт протянул руку в приветствии. — Рад, что моё послание дошло вовремя. Как поживают Сьюлин и девочки? — Дошло, Ретт. Сьюлин всё ещё сердится, но девчонки скучают по кузенам, — он тяжело вздохнул. — Поехали, если не возражаете. В дороге они почти не разговаривали. Скарлетт, которая обычно глубоко вдыхала воздух, едва подъезжая к Таре, теперь, напротив, невольно придвинулась ближе к своему мужу, сидевшему рядом. У поворота к Таре Уилл придержал лошадей, передал вожжи Ретту и спрыгнул. Сняв шляпу, он коротко кивнул обоим и зашагал к дому. Не оборачиваясь, махнул рукой над головой: — Скажу Сьюлин, что вас ждать позже сегодня. Уверен, она будет рада. — Разве что свиньи полетят, — тихо буркнула Скарлетт. Ретт усмехнулся, бросив на неё быстрый взгляд, и крепче взялся за вожжи. Лошади послушно потянули упряжь. — Ха! — с лёгким щелчком кнута они перешли на рысь. — Знаю, ты вряд ли скажешь, Ретт… но куда мы всё-таки едем? — Увидишь, когда приедем. Скарлетт, тебе когда-нибудь придётся научиться терпению. — Ретт, ты же знаешь, что это почти невозможно, — поддела она. Лошади тронули повозку, и Скарлетт ощутила, как её слегка толкнуло к Ретту. Их плечи соприкоснулись, и он повернулся к ней с той самой улыбкой, что она помнила с их первой встречи. Вздох облегчения сорвался с её губ: несмотря на прерванный в Джонсборо разговор, всё у них с Реттом будет хорошо. Если бы она не увязла в собственных мыслях, то раньше догадалась бы, куда он её везёт. — Двенадцать Дубов? Ретт, зачем ты меня сюда привёз? — Скарлетт вскинула голову, вглядываясь в лицо мужа. Он лишь улыбнулся и молча повёл повозку дальше. Скарлетт, как ни старалась, уже не могла различить извилистую подъездную аллею, что некогда вела к особняку Двенадцать Дубов, но ей почти почудился запах поджаренного бекона в то утро последнего барбекю. Она содрогнулась, вспомнив, как без памяти любила Двенадцать Дубов, и залилась краской от воспоминаний о том, что произошло во время их последнего приезда сюда с Реттом. Ах он негодяй! Он же не привёз её обратно в Двенадцать Дубов, чтобы… Будто читая её мысли, Ретт заметил: — Нет, Скарлетт. На этот раз у меня другие планы. Он остановил лошадей, закрепил вожжи и, спрыгнув, подал ей руку. — Ретт, я не понимаю. Зачем мы здесь? Они стояли рядом, глядя на руины Двенадцати Дубов. Перед глазами Скарлетт вставали девичьи мечты: хозяйка Двенадцати Дубов, встречающая гостей, воспитывающая детей Эшли, доживающая с ним старость. Теперь, переводя взгляд на Ретта, который внимательно наблюдал за ней, она уже видела в тех картинах только его. Скарлетт смотрела на руины и в глазах вновь увидела прекрасный фасад Двенадцати Дубов её детства. Величественный длинный коридор, великолепная лестница, библиотека. Она вспомнила, как впервые увидела Ретта, стоявшего в том коридоре и наблюдавшего за ней. Воспоминание о том, что он подслушал её кокетливый разговор с Чарльзом, вызвало улыбку. Рядом с седым Джоном Уилксом, о котором она всё ещё вспоминала с теплотой, хотя его не было уже много лет. Она снова ощутила себя той девушкой, что прислонилась к дереву, слушая спор мужчин о войне, которая в итоге уничтожила их уклад и унесла жизни многих из тех, кто был тогда на том весеннем празднике. Перед глазами всплыл широкий шаг Ретта, уходящего прочь после своих откровенных замечаний на лужайке. Его насмешливое выражение лица, когда он дал о себе знать в библиотеке после её унижения с Эшли. Эти воспоминания — особенно встреча с ним, а не с Эшли — оказались теперь самыми живыми. Ретт глубоко вздохнул, переплёл пальцы с её рукой и мягко сжал её ладонь: — У твоей сестры и Уилла есть Тара, а я подумал: почему бы нам не сделать это место своим? — он усмехнулся. — Конечно, придётся дать новое имя. — «Имение Эшли», — шутливо пробормотала она. Ретт посмотрел на неё и громко рассмеялся. — Что-то в этом роде, — съязвил он, изучая выражение её лица. — Постой, Ретт… Ты хочешь сказать, что купил Двенадцать Дубов? — Скарлетт не верила своим ушам. — Это же нелепо! Что люди скажут? — Скарлетт, именно здесь моя жизнь изменилась навсегда, — его ладонь легла ей на талию, и она вздрогнула от горячего прикосновения сквозь ткань. — И потом, разве ты когда-то не мечтала быть хозяйкой Двенадцати Дубов? — Мне было шестнадцать, и я ничего не понимала. Я больше этого не хочу, — Скарлетт отвела взгляд, не желая, чтобы Ретт увидел блеск слёз. Но он мягко приподнял её подбородок, повернув её голову к нему. — Я хочу, чтобы здесь всё расчистили, и мы построили дом. Нет, Скарлетт, не просто дом — наш дом. Представь: широкий балкон, опоясывающий два этажа, где мы сможем спасаться от жары. Огромные окна, спальня с видом на весь участок. Сады, полные цветов. — Ретт смотрел ей прямо в глаза, будто бы желая убедиться, что она слушала его это время. — Любой дом, в котором я живу, принадлежит тебе. Хочу, чтобы Уэйд, Элла и, быть может, другие наши дети выросли здесь и при желании обвенчались тоже здесь. Хочу состариться с тобой здесь. Ты сможешь быть счастлива в этом доме, Скарлетт? Счастлива со мной? — Никогда бы не подумала, что ты, Ретт Батлер, мечтаешь стать сельским джентльменом, — усмехнулась она. — Но тебе ведь не обязательно это делать. Нам не обязательно. — Обязательно, — Ретт уставился на неё. — Главное слово — «нам». Уэйд, Элла и ты — всё, что у меня есть. И я должен начать жить так, словно это понимаю. Это — след, который мы оставим. Это наши дети. Мы сделали их такими, какие они есть. И повторю снова, пока жив: ты — единственная любовь всей моей жизни. Я люблю тебя, Скарлетт Батлер, — твёрдо сказал он. — Я влюблён в тебя. Его рука обняла её за талию, и она прижалась к нему так, как не прижималась ни к одному мужчине. И больше никогда — ни к кому другому. — Ты никогда не пожалеешь, что дала мне второй шанс, Скарлетт, никогда. Мы должны простить друг друга и научиться быть счастливыми. Хватит притворяться, будто мы не любим друг друга. Ты ждала трагедии, чтобы судьба вновь свела нас? Но мы не герои романа, Скарлетт. Мы настоящие. Мы сделали массу ошибок, и нам никто не обещал счастливого конца. Так давай сами его создадим. — Я ведь не особая читательница, Ретт, — кокетливо опустила ресницы Скарлетт, словно когда-то перед своими кавалерами. — Знаю, моя дорогая, — засмеялся он. — Знай же: я никогда не думала разводиться с тобой напоказ и уж точно не собиралась позволять тебе гоняться за мной до края земли. Я хотела тебя слишком много лет. И не будет у меня больше мужей — только ты. Если появятся ещё дети — только твои. Я не желаю принадлежать никому другому. Да и, сказать по правде, временами и тебя слишком много, Но для игр мы оба уже слишком стары. Скарлетт обвила руками его шею и почувствовала, как он сильнее прижал её к себе. Его объятия были властными, и она вдруг ясно поняла — именно этого ей и хотелось: принадлежать ему, зная, что он весь целиком принадлежит ей. В этих руках всегда таились защита и любовь — и теперь она это ощущала отчётливо. Скарлетт подчинилась его поцелую. Его настойчивый поцелуй дарил ей то, чего ей так не хватало долгие годы. Когда поцелуй оборвался, она почти без сил повисла у него на руках. Они оба тяжело дышали, но ни один не произнёс ни слова — говорили только глаза. Обида и взаимные раны ещё не забыты, но Скарлетт знала: ей придётся учиться доверять этому мужчине. Любовь рождается не из одних только признаний и извинений. Она строится из ежедневных выборов и поступков. Им обоим предстояло многое сделать. — Прости меня, Скарлетт. Мне очень жаль. — И ты меня, Ретт. Ретт вновь склонился к ней и поцеловал — мягко, почти застенчиво. По мере того, как поцелуй становился глубже, в ней рождалось умиротворение. Отстранившись, он улыбнулся, и Скарлетт невольно засмеялась. Их лбы соприкоснулись; оба едва переводили дыхание. — Ретт?.. — шепнула она. От поцелуя у неё кружилась голова; Скарлетт закрыла глаза, стараясь выровнять дыхание. Она хотела навсегда остаться в его объятиях, в полной уверенности, что он любит её, что они любят друг друга. — Да? — Давай подарим Двенадцать Дубов Бо, когда он вырастет или женится. Я не хочу жить здесь, Ретт. — Не хочешь? — Нет. А ты? — В сущности, тоже нет. — Я хочу, чтобы мы жили на Таре. — Скарлетт, я не против пожить пару дней у твоей сестры, хотя сомневаюсь, что она нас примет. Но только я не хочу переживать из-за того шума, что мы тут же поднимем. — Ретт! — Скарлетт воскликнула и хлопнула его по руке. — Уилл и Сьюлин вовсе не собираются жить на Таре. — Не собираются? — Нет. Я собираюсь оценить дом, а потом предложить треть его стоимости Кэррин и треть — Сьюлин с Уиллом. Ретт расхохотался, нарушив тишину вокруг. — Всего несколько часов прошло, а ты уже всё распланировала! — воскликнул он, крепче сжимая её талию. — У меня было предостаточно времени на размышления, Ретт. — Несомненно, — он усмехнулся. — Но где будут жить Уилл с Сьюлин? И как, любовь моя, ты собираешься уговорить их уехать? — Пусть строят дом там, где жили Слэттери. А Уилл всё равно сохранит землю для работы, если только ты не собираешься заняться ею сам. Ретт покачал головой: — У меня нет планов, Скарлетт, кроме одного — сделать тебя счастливой. — Хорошо, что ты это сказал, Ретт. Потому что мне понадобится изрядная часть твоих денег… — Наших денег, Скарлетт. И на что же ты собираешься пустить наши деньги? — На ремонт. — Ремонт? Скарлетт, боюсь… — Не будь таким скептиком. Вкусы у меня с возрастом стали куда лучше. — Я должен одобрить любые твои планы относительно дома, Скарлетт, и тогда уж… — Прекрасно. Но детскую я обставлю сама. — Детскую? — Да, детскую. Похоже, она нам понадобится раньше, чем позже. Ретт замер, и Скарлетт увидела, как на его лице сменяется целая череда эмоций. — Ты счастлива, Скарлетт?.. Она горячо закивала: — Я хочу этого ребёнка. Твоего. Нашего ребёнка. Ретт шумно выдохнул, пристально глядя на неё, и только потом ответил: — Я тоже… Но, может быть, обставить детскую стоит доверить мне, Скарлетт? — Ретт Батлер, это мы ещё обсудим. Ведь завтра будет новый день.

***

Тара, округ Клейтон, Джорджия Июнь 1887 года Откинувшись на спинку кресла, чёрные глаза Ретта окинули взглядом зал, и в его мыслях мелькнуло: этого дня могло и не быть. Вернее, день всё равно наступил бы, но он сам его мог бы не увидеть, если бы судьба не вмешалась. Он часто упрекал Скарлетт в том, что она сама отталкивает счастье обеими руками, но ведь и сам чуть не сделал то же самое. Вся его жизнь была бы пустой и бессмысленной без жены и детей. Он почти отказался от них, а Скарлетт чуть не решила, что вовсе не нуждается в нём. Оба были неправы. В его прошлом было немало мрачных, бессмысленных минут, но в конце концов именно Скарлетт показала ему, что действительно важно, а что — всего лишь пустяк. Бесчисленные женщины, безликие и безымянные, до той судьбоносной встречи, казались теперь жалкой и глупой тратой сил. Ни одна из них никогда бы не принесла ему того, что дала Скарлетт: счастье, смысл, принятие и, важнее всего, любовь. Деньги, что он стал копить с того самого момента, как отец выгнал его из дома, предназначались для того, чтобы доказать: старший Батлер не уничтожил сына и не выиграл их публичной войны. Годы спустя Ретт с удовольствием наблюдал, как жена тратит эти неправедно нажитые средства на себя, на детей, на их дом — и на этот сегодняшний блестящий день. Он никогда не мог устоять перед женщинами своей жизни, особенно теперь, когда знал: сердце Скарлетт принадлежит ему. Все его прежние приключения — беззаботные, буйные, авантюрные — меркли по сравнению с тем, что началось, когда дети выросли настолько, что их можно было оставить, а он со Скарлетт отправлялся в путешествия. Показывать ей мир, который он когда-то исследовал в одиночку, было для него как заново открыть жизнь. Видеть города и страны глазами Скарлетт означало для Ретта новое дыхание, новый вкус радости. И всё же было горько-сладким ощущение: кампания, что он некогда начал ради их дочери Бонни, теперь помогала другому ребёнку. Жена — пусть и с неохотой — долгие годы упорно прокладывала себе дорогу в высшее общество Атланты. И Скарлетт добилась большего, чем он мог вообразить. Сегодня старая гвардия Атланты видела свадьбу, подобной которой ещё не бывало. Сегодняшний день был близок к совершенству настолько, насколько только мог пожелать Ретт. И всё это — благодаря Скарлетт. Он оглядел бальный зал их обновлённого дома. Тара никогда не выглядела так прекрасно. За эти годы они со Скарлетт наконец создали тёплый, гостеприимный, любящий дом. Здесь не было ни тяжёлого красного ковра от стены до стены, ни мрачной мебели из резного ореха, ни тёмных драпировок на окнах. Исчезли тяжёлые обои и мрачные зеркала — всё осталось в прежнем доме на Персиковой улице. Джералд и Эллин О’Хара гордились бы этим домом, созданным руками их дочери и её мужа. Зал искрился хрусталём бокалов, наполненных шампанским. В нарядных платьях и смокингах гости возбуждённо переговаривались, в воздухе звучала мягкая музыка. В их прежнем доме бальный зал пустовал, но в Таре он был полон — здесь собрались самые близкие люди Ретта. Почти все. За исключением двоих: его матери и его маленькой Бонни Блу. Даже среди смеха и радости толпы воспоминание о его девочке хлынуло в сердце. Красавица, живая, бойкая, с улыбкой, способной растопить камень. Его сердце не растаяло — оно было украдено в тот самый миг, когда её впервые положили ему на руки. И только годы спустя после её смерти он смог вернуть его себе. Долгое время он верил, что смерть Бонни разбила его навсегда, но постепенно Скарлетт склеила его сердце, и дочери почти полностью исцелили его. Если бы Бонни жила, её свадьба следовала бы за свадьбой Эллы. А сегодня именно Эллу Ретт Батлер имел счастье вести под венец. И всё же боль от утраты Бонни жила в нём. Иногда она накатывала остро, будто чья-то невидимая рука сжимала его сердце; в другие дни становилась приглушённой, но никогда не исчезала. Бонни было бы сейчас семнадцать. Она, как и Элла, блистала бы на балах, и, несомненно, тоже стала бы прекрасной невестой. Пять лет назад скончалась его мать, так и не сумев примириться с ним. С братом и невесткой он не разговаривал уже много лет. Зато Розмари и Джеймс оживлённо беседовали с Кэррин и её мужем, а их дети весело играли в детской. Хью Элсинг всего за несколько недель прошёл путь от простого сотрудника магазина до жениха Кэррин. Ретт до сих пор помнил нервный взгляд юноши, когда тот обратился к Скарлетт за разрешением ухаживать за её сестрой. Она, не раздумывая, согласилась. Уже к осени Кэррин и Хью обвенчались, а следующим летом у них появился первенец — мальчик, которому дали имя Брент Джералд. Спустя год родилась Бонни Эллин Элсинг. Хью вряд ли стал бы первоначальным выбором Скарлетт на роль зятя, но и она, и Ретт радовались счастью Кэррин. Ретт закурил сигару и глубоко затянулся. Он был в шаге от того, чтобы лишить себя этого момента. Он надеялся, что брак Эллы окажется безупречным. Его собственный был далеко не идеальным. Они со Скарлетт — два упрямых и страстных мула. Первые годы почти уничтожили их союз, но теперь они были по-настоящему счастливы. Им потребовалось время, но они выстояли. Да, они всё ещё ссорились, но Ретт улыбался, вспоминая, что Скарлетт уже почти перестала швыряться в него предметами. Она научилась заставлять его оставаться, и они почти никогда не выходили из комнаты, не помирившись, и уж точно не ложились спать, не разрешив споров. Они задавали вопросы и слушали друг друга. Это было тяжело и потребовало усилий, но брак стоил того. С годами Скарлетт доверила ему самые сокровенные мысли, и теперь он знал о ней всё. Он видел худшее и продолжал любить её — его чувства не ослабли. Оглядывая зал, полный гостей, Ретт вдруг ощутил усталость, почти истощение. День был идеальным, но изнурительным. Воспоминания упрямо не желали уходить. Он понимал, что должен подняться, найти жену и пройтись по залу, приветствуя гостей, но ноги словно не слушались. Он не сомневался: где-то в этом же зале Скарлетт улыбается и оживлённо беседует, льстит дамам насчёт их нарядов, заботится, чтобы все веселились, и чтобы об этом дне судачили ещё долгие годы — или хотя бы до следующего бала Батлеров. Впервые Ретт так остро почувствовал семнадцать лет разницы между ними. Его взгляд блуждал по залу, пока вдруг не наткнулся на чарующую зелень глаз, что поразили его много лет назад, на том далёком барбекю, и затем бесчисленное количество раз — и в жаркие дни, и в душные ночи. Скарлетт улыбнулась, и Ретт в который раз спросил себя, как мог хоть на миг вообразить, будто его любовь угасла, или что она способна любить кого-то другого. Никогда он не видел, чтобы она смотрела так на какого-то мужчину, кроме него, особенно сегодня. Ретт улыбнулся в ответ и отметил, как она всё ещё прекрасна. Самая красивая женщина в зале. Тонкая талия, изящная фигура — даже после всех её беременностей. Он задумался: изменил бы он что-нибудь в своей жизни? День в библиотеке Двенадцати Дубов изменил всё. Встреча со Скарлетт стала якорем и переломом. Может быть, стоило тогда же сделать ей предложение, убедить выйти за него замуж. Сказать, что любит её, несмотря на страх быть отвергнутым. Но тогда всё было бы иным. Не было бы Уэйда. А ведь все эти годы они старались воспитать детей так, чтобы их жизнь не повторяла ошибок родителей. Ни один из них не был избалованным или невежественным. Ретт усмехнулся, глядя на сына. Скарлетт ещё давным-давно заявила, что именно он должен провести Уэйда в мир мужчин, но, если поведёт его в бордель и она об этом узнает — худо ему придётся. И Ретт знал: жена говорила всерьёз. Но, учитывая характер Уэйда, беспокоиться было не о чем. В свои двадцать с лишним он уже был адвокатом с дипломом Гарварда, как дядюшка Генри, и женат на прелестной девушке из лучшей семьи Чарльстона. И всё же Ретт сожалел, что когда-то не помог Скарлетт добыть деньги на уплату налогов за Тару. Тогда она бы не вышла вторично замуж, и не родилась бы Элла. Он хотел изменить всё и ничего одновременно. Они причинили друг другу столько боли, но теперь были неразрушимы, счастливы — одно целое. Из пары, чьи имена звучали в шёпоте и насмешках, они превратились в образцовое семейство. Ну… почти. Если бы он мог дать совет самому себе юному — сказал бы любить Скарлетт открыто. Она была не похожа ни на одну женщину, встречавшуюся ему прежде. Всё то, за что её порицали — независимость, упрямство, решимость, — были именно те черты, которые он любил больше всего. Эти «недостатки» лишь прикрывали её умение заботиться о тех, кого она по-настоящему любила. Ретт наблюдал, как Скарлетт пригубила шампанское, беседуя с новой женой Эшли. В памяти всплыл их медовый месяц, когда несколько бокалов шампанского сделали её игривой и беззаботной, и он подумал, что стоило бы ещё больше наслаждаться такими моментами. С Эшли Уилксом он не встречался уже десяток лет. Ретт прекрасно знал об их редкой переписке, но это его не тревожило. Скарлетт исправно писала племяннику письма каждую неделю, а весточки Бо были полны рассказов о друзьях, школе, новой жизни. Мальчик часто спрашивал о матери, и Ретт подозревал: он видел в тётке Скарлетт якорь памяти о Мелли. С Эшли он никак не мог быть друзьями. Они говорили, когда приходилось, но друзьями не стали бы никогда — слишком многое разделяло. Но, наблюдая, как Скарлетт смеётся рядом с ним и его новой женой, Ретт не испытывал ревности. Увидеть Уилкса в своём доме — было странно. Но мысли Ретта обратились к Мелани. Её он по-прежнему вспоминал с печалью. И ещё ему хотелось бы, чтобы рядом оказался Генри Гамильтон, ведь во многом именно благодаря ему Ретт сидел здесь сегодня. Питтипэт тоже радовалась бы празднику. Он скучал по Генри и Питти так, как никогда не мог предположить. Питтипэт ушла из жизни вскоре после того, как Ретт и Скарлетт примирились. Генри вскоре оставил работу, и вместе с Индией они перебрались к Эшли в Лондон. Там же Индия нашла достойного человека и через год вышла замуж. Ретт до сих пор ясно помнил тот день, когда в Таре узнал о смерти Генри. Он искренне скорбел и долго оплакивал его. Сейчас, глядя на Скарлетт, Ретт с благодарностью отметил, как спокойно и непринуждённо она выглядела. Их дочь вышла замуж, и сама мысль об этом слегка мутило его. Скарлетт научилась скрывать эмоции. Жизнь с ним в этом, пожалуй, помогла: его собственные маски равнодушия служили ей хорошим примером. Видимо, его судьба и вправду — быть отцом дочерей. И всё же сегодня он в очередной раз пожалел о некоторых молодых выходках и о том, как обращался с женщинами в своей прежней жизни. Теперь, имея дочерей, он сожалел об этом больше всего. Мелани Кэррин и Розмари Эллин, восьми и шести лет, сидели в детской с кузенами. Но уже сейчас в их капризных губках и настойчивых просьбах «пустить на свадьбу Эллы» угадывалась их мать. К счастью, у Ретта был Уэйд и двухлетний Генри Джералд — некий противовес женскому царству в его жизни. Каждый раз, глядя на девочек, Ретт думал о той, кто могла бы подсказать ему, как справляться: о Мамушке. Мамушка ушла из жизни через два года после его возвращения. Ретт был единственным, кто по-настоящему знал, что чувствовала Скарлетт. Она была уверена, что разочаровала всех — детей, родителей, сестру, но больше всего — Мамушку. Скарлетт думала, что та вернулась в Тару после похорон Бонни потому, что осталась недовольна ею. Лишь Ретт понимал правду: Мамушка восприняла смерть Бонни так же лично, как он. Она уехала домой, чтобы умереть, считая, что не сумела уберечь семью. Мамушка бы обожала девочек и маленького Генри. Ретт перевёл взгляд и нашёл свою дочь. Элла превратилась в красавицу, поражающую всех, как когда-то её мать. Мысль о Фрэнке Кеннеди мелькнула, и Ретт мысленно поблагодарил его за Эллу. Бедняга почти не знал собственной дочери, и его смерть обернулась для Ретта обретением. С самого начала Элла была его ребёнком. Он притворялся, что это его дитя растёт под сердцем Скарлетт, ещё до того, как сам успел осознать. Элла была его. Он смотрел, как дочь кружится в танце с новым мужем. Её улыбка сияла, глаза светились счастьем, и ни одна тень не омрачала её лицо. Он знал Эллу всю её жизнь, был рядом почти на каждом шаге. А теперь его девочка стала женщиной, принадлежавшей другому. Как он переживёт это ещё дважды? Элла больше не ребёнок. Сегодня она — невеста, завтра — мать. А он скоро станет дедушкой. Ретт вспомнил тот день на веранде у Питти, когда впервые взял Эллу на руки. Тогда он влюбился в неё, потому что она была частью Скарлетт. Теперь он понял: он полюбил её за то, что она стала его маленькой девочкой. Перед глазами пронеслась малышка, которая тараторила без умолку, перескакивала с темы на тему; девочка, что забиралась к нему на колени, засыпала у него на груди, бежала к нему за утешением, когда падала и разбивала коленку. Теперь за утешением она будет обращаться к другому мужчине. Когда Элла подросла, Скарлетт сама рассказала ей всё, что должна знать девушка, и предупредила: никому не верь, если станут твердить о «супружеских правах». Та ложь едва не разрушила её собственный брак, и она не желала повторения. Она учила Эллу быть леди, но не прятаться за спиной мужчин. И ещё — не красть чужих ухажёров. И вот Элла с мужем, Раулем Пикард, подошли к нему. — Спасибо, папа, за всё. Это был невероятный день. Воспоминание о том, как он вёл её к алтарю, было ещё таким свежим, что Ретт смог лишь улыбнуться и прошептать: — Я люблю тебя, Элла. Она взяла его руку, поднялась на цыпочки и легко поцеловала в щёку: — Я тоже люблю тебя, папа. В этот миг зал стих, и рядом оказалась Скарлетт, обняв его за руку. Ретт поднял бокал, оглядел собравшихся — столько лиц, которых он никогда не ожидал назвать своими друзьями. — За мою прекрасную Эллу и её мужа, Рауля! — он коротко взглянул на жену и добавил: — Просто помните: делайте всё наоборот тому, что делали твоя мать и я в первые годы брака, и всё будет хорошо, моя прекрасная девочка. — Ретт Батлер, вы — негодяй! — громко пошутила Скарлетт. Зал разразился смехом и аплодисментами. А Элла уже снова была в танце, унесённая мужем. Но с ней уходила и частица сердца Ретта. И ещё одна уйдёт, когда придёт очередь младших дочерей. Скарлетт протянула ему мешочек, скрытый до этого в её ладонях. — Что это? — спросил он, повертев в руках. — Сто пятьдесят долларов, — улыбнулась она. — Но не золотом. Его смех разнёсся по залу, привлекая внимание. — Я хочу «купить» танец со своим мужем. Как думаете, этого хватит? Или кто-то перекупит меня за моего негодяя? — Думаю, вы в безопасности, — ответил он. — А я эти деньги положу в наш счёт в банке, миссис Батлер. — Нам ведь ещё двух дочерей замуж выдавать, — поддразнила Скарлетт. Когда его жена оказалась в его объятиях, Ретт заметил блеск слёз в её глазах. Скарлетт оставалась всё той же южной красавицей, в которую он влюбился так много лет назад. — Ты счастлива, моя дорогая? — Да, — искренне ответила она. — Я люблю тебя, Ретт. — И я тебя люблю, Скарлетт. И только теперь Ретт понял, как щедро его наградила судьба. Сегодня Элла начала новую главу своей жизни, и он всем сердцем надеялся, что её история будет счастливее и проще, чем та, что выпала ему и Скарлетт. Их история была историей примирения, историей бессмертной любви — той самой, что никогда не изнашивается. Конец