Бессмертная любовь | A Deathless Love

На следующее утро Ретта разбудил вовсе не ослепительный солнечный свет, ударивший в лицо, а нетерпеливая Элла, которая забралась к нему в объятия, пока он лежал в постели Скарлетт. Нет — в их постели. — Папа? — прошептала Элла. — Папочка? Ретт болезненно сощурился и слегка приоткрыл глаза, увидев рядом лицо Эллы. — Доброе утро, малышка, — ответил он, крепче прижимая её к себе и меняя позу. Протёр глаза, распахнул их шире — и заметил в нескольких шагах Уэйда. Мальчик, которого он когда-то впервые держал на руках совсем младенцем, теперь превращался в красивого юношу. Сев на постели, Ретт провёл руками по волосам и ощутил, как тело ломит от неподвижности, а рука онемела после неудобной ночи. Господи, он и правда стареет! Он глухо застонал и тут услышал смех Скарлетт, стоявшей в дверях и крепко запахнувшей на груди халат. — Доброе утро, Ретт. Уэйд, Элла, давайте дадим вашему отцу проснуться. Элла выпрыгнула из его рук и бросилась к матери. — Папа вернулся домой! — с восторгом возвестила Элла. Ретт не смог удержать улыбку. Накануне вечером, как только поезд стал приближаться к вокзалу Атланты, у него пересохло во рту, а ладони покрылись липким потом. Сердце билось так, что казалось — вот-вот выскочит. Он вовсе не обязан был выходить из вагона. Вовсе не обязан был ехать домой. Почти охваченный паникой, Ретт терзался: что ждёт его впереди? Разгневанная жена? Дети с разбитыми сердцами? Что, если Скарлетт обернёт против него признание и откровения? Что, если она решит, что не желает его в своей жизни? Сможет ли он жить без неё? Но миг неуверенности быстро прошёл, и вот уже Ретт стоял на платформе, вбирая знакомые виды и звуки ночной Атланты. Наняв извозчика, он отправился на дом на Персиковой улице. С облегчением убедился: его ключ всё ещё открывает дверь. В доме царила тишина, но вскоре Порк встретил его с радостными приветствиями. А ещё через минуту по лестнице, визжа от восторга, скатились Элла и, чуть более сдержанный, Уэйд — и кинулись прямо в его объятия. Их безусловная любовь чуть не сломила его. Ретт ясно понимал: он её не заслуживает. Перехватив Эллу на левое бедро, Ретт протянул руку и положил ладонь на плечо сына. — Где твоя мама? — спросил он, надеясь, что мальчик не услышит дрожи в голосе. Когда же Скарлетт спустилась по лестнице и бросилась к нему в объятия, Ретт испытал стыд: он ведь чуть не потерял всё. А наутро сожаление стало ещё тяжелее, когда Скарлетт, уведя детей, оставила его одного в комнате, где они накануне осторожно и нерешительно вновь нашли друг друга. На ходу бросила: «Порк приготовил твои вещи, можешь привести себя в порядок перед завтраком», — и скрылась, готовясь к новому дню. Откинувшись на подушку, всё ещё пахнущую вербеной, Ретт впервые за долгое время ощутил покой. Когда Ретт вышел из их общей спальни — заметив между делом, что все его вещи уже вернули на прежнее место, — Скарлетт нигде не оказалось. Тёплый приём оказался для него неожиданностью. Но, как всегда, Скарлетт поступила по-своему, не спросив его мнения: решение было принято в его отсутствие. — Где ваша мама? — поинтересовался Ретт у детей, которые играли в комнате Уэйда. — В лавке, с тётей Кэррин, — гордо сообщила Элла, явно наслаждаясь тем, что знает ответ. — Ваша мама и тётя — обе в лавке? — уточнил Ретт, обращаясь взглядом к сыну. — Да, сэр. Тётя Кэррин однажды пошла с мамой в магазин, и мама решила, что она может помогать управлять лавкой, — объяснил Уэйд. Ретт улыбнулся довольному сыну. К завтраку, слушая их бесконечные рассказы, Ретт уже чувствовал себя восстановившимся. Уэйд и Элла щебетали без умолку о том, что происходило в его отсутствие, расспрашивали о его путешествиях. Он, конечно, приукрашивал рассказы, но дети слушали, затаив дыхание. А ведь его не было всего меньше двух недель. Оставив детей с Присси, Ретт отправился в лавку «Кеннеди». Сквозь окна он наблюдал, как Скарлетт и Кэррин работают бок о бок. Две сестры смеялись и оживлённо болтали, когда в магазине не было покупателей. Даже бедняга Хью выглядел довольным — хотя обычно при виде Скарлетт на его мельницах предпочитал скрыться. Удивительно, что жена умолчала о новом помощнике. Но едва Ретт переступил порог и подошёл к прилавку, весёлое щебетание умолкло. — Доброе утро, дамы, — сказал Ретт, снимая шляпу. — Миссис Батлер. Скарлетт отложила карандаш и улыбнулась ему. — Мистер Батлер. Кэррин посмотрела на сестру и шурина с каким-то странным выражением. — Я позавтракал с детьми и решил навестить жену. И привёз тебе подарок, Скарлетт. — Разве это не мило, Скарлетт? — поддела её Кэррин. Скарлетт ответила ему тем же холодным взглядом. Но Ретт, заметив, как она с трудом скрывает любопытство, откинул голову и рассмеялся. — Ах, Кэррин, реакция твоей сестры на подарки всегда была легендарна. Помнится, в медовый месяц… — Ретт, что ты мне привёз? — не выдержала Скарлетт, и на лице мужа появилась улыбка. — Хотел удивить тебя вечером, но думаю… Ретт сунул руку в карман сюртука, достал два конверта и положил их на прилавок перед ней. Улыбка Скарлетт чуть потускнела — и Ретт с облегчением понял: кое-что в ней не изменилось. — Недавно я был в Саванне и видел дом, который твой дед Робийяр построил для вашей бабушки. Должно быть, он сильно её любил. Напомнил мне о нашем чудовище. — Ретт! Это совершенно очаровательный дом, и я его обожаю! — возразила Скарлетт. — Как скажешь, Скарлетт. Поблагодари своего дядюшку Эндрю за этот подарок, — он указал на более толстый конверт. — Бумаги оказались среди его вещей после смерти. — А более тонкий конверт он подвинул к Кэррин. — А это — для вас, Кэррин. — Для меня? — Кэррин взяла конверт и нерешительно пробежала глазами по строчкам. Лицо её сменило любопытство на изумление. Она резко подняла взгляд. — Но как вам это удалось? Скарлетт выхватила письмо из её рук и с удивлением пробежала глазами текст. Там было всего лишь указано, что приданое, некогда переданное Кэррин церкви, возвращается в полном объёме. Сердце Скарлетт забилось быстрее при мысли, что Тара может быть вновь восстановлена в правах её семьи. Она подняла глаза на Ретта с изумлением: как он сумел это устроить? — Порой, когда захочу, я умею быть весьма убедительным, — усмехнулся Ретт. — Церковь, как оказалось, тоже не слишком жалует… нечестность. Мне сказали, что они уже подыскивают более благочестивую настоятельницу. — Роберт? — спросила Скарлетт. Ретт лишь пожал плечами, но их обмен взглядами ясно дал понять: Скарлетт догадывалась, кто на самом деле приложил к этому руку. Однако сейчас было не время и не место раскрывать, что именно Белль убедила настоятельницу превратить жизнь Кэррин в настоящий ад. — Скарлетт, твоё письмо? — напомнила Кэррин. Скарлетт взяла второй конверт, достала из него связку бумаг и развернула. Рука её подлетела к губам: перед ней оказался документ, который она искала повсюду и который столько лет ускользал из рук. Завещание Джералда О’Хары. Она, Сьюлин и Кэррин тщетно обшарили все закоулки после его смерти, но так и не нашли, а всё это время копия хранилась у её дяди в Саванне. Хорошо, что рядом оказался стул — Скарлетт буквально опустилась на него, не дочитав и страницы. Перед глазами плыло, голова кружилась, но сквозь этот туман она всё же слышала голос сестры, читающей вслух строки: Я, Джералд О’Хара, оставляю мою плантацию Тара, расположенную в округе Клейтон, штат Джорджия, и всё своё имущество моей жене, Эллин Робийяр О’Хара. В случае смерти жены, всё имущество передаётся моей дочери Кэти Скарлетт О’Хара Гамильтон. Дата: 1 июля 1861 года, Тара, округ Клейтон, Джорджия. — Ретт, я не понимаю, — Скарлетт подняла на него ошеломлённый взгляд. — Как тебе пришло в голову искать его именно в Саванне? — Мне — никак. — Что значит — «никак»? — На самом деле это твой кузен, отец Шон, подсказал мне, когда я видел его в Чарльстоне. — Вот как?.. Ретт кивнул и, внимательно наблюдая за женой, подмигнул Кэррин, а затем спросил: — Неужели ты уже размышляешь, как выселить свою сестру? Скарлетт вскинула голову: — Ретт, я бы никогда!.. — воскликнула она, но спустя миг всё же добавила: — Хотя… после того, как она кичится тем, что Тара принадлежит ей, это было бы ей в самый раз. Ретт расхохотался, а затем посерьёзнел: — Скажи, Скарлетт, ты согласишься провести со мной этот день? — Ретт, у меня впереди ужасно суматошный день, — возразила она. — Скарлетт, я прошу только один день с моей женой. Мне есть, что тебе показать. И кое-что мы должны обсудить. — Скарлетт, я присмотрю за лавкой и за детьми, когда закончу здесь, — предложила Кэррин. — Тебе нужен отдых. Ретт наблюдал за обменом взглядами сестёр, которые он не смог до конца разгадать. Лёгкий, почти незаметный кивок. — Ретт… пожалуй, я могла бы взять выходной, — наконец улыбнулась Скарлетт, кокетливо склонив голову. — Но сперва ты обязан отвезти меня домой. Я ведь совсем не одета для прогулки с своим мужем.

***

Скарлетт взглянула на своё отражение в зеркале. Она была довольна, что уговорила Ретта отвезти её домой переодеться во что-то более изящное; выбор пал на светло-зелёное платье, выгодно подчёркивающее цвет её глаз. Нет, она вовсе не хотела, чтобы Ретт подумал: это ради него она старается. Но Скарлетт самой хотелось чувствовать себя красивой. И, в глубине души, в ней теплилось желание, чтобы муж вновь посмотрел на неё так, как умел только он. От румян она отказалась — их надевала лишь по особым случаям. Скарлетт с удовлетворением оглядела простую, но аккуратную причёску, которую Присси соорудила из её густых волос. Спустя час её рука уже тянулась к дверной ручке, ведущей на террасу. Ретт стоял у края веранды, безукоризненно одетый, со скрещёнными на груди руками. Скарлетт и без слов знала: он смотрит на то самое место в саду, которого она сама тщательно избегала с того рокового дня. Днём она почти не выходила сюда — и не было причин. Где бы она ни находилась, ей всё равно слышались радостные крики Бонни, звон копыт по камням, а потом — тот пронзительный вопль, перечеркнувший её жизнь. Она даже помнила, что в тот миг сидела с расчёской в руках. Стоило закрыть глаза — и перед внутренним взором вспыхивал голубой отблеск, а затем мир замирал. Теперь же её муж стоял, уставившись в ту самую точку, где оборвалась жизнь их дочери. Так же, как в ночь смерти Мелли, Скарлетт медленно двинулась к нему, но, дойдя до половины, передумала. Рядом стояли два кресла, из которых она недавно привыкла наблюдать за играми детей. Скарлетт опустилась в одно из них и молча следила, как Ретт обернулся и, пристально вглядываясь в её лицо, подошёл ближе. Сев рядом, он небрежно закинул ногу на ногу и продолжал рассматривать её. — Ты выглядишь прекрасно, Скарлетт, — сказал Ретт. И, бросив взгляд на злополучное место, добавил: — Впрочем, ты всегда прекрасна. — Спасибо, Ретт, — прошептала она. Это было нелепо, но Скарлетт осознала: время её жизни навсегда разделилось на до смерти Бонни и после. Она посмотрела на Ретта, и его пристальный взгляд заставил её вздрогнуть. К счастью, в его глазах мелькнула прежняя искра. — Дети, похоже, в порядке. После прошлой ночи эта тема казалась более безопасной. — Да. Мы все в порядке. Когда они были маленькими, Ретт, меня раздражало, что приходится заботиться о них. Я едва могла справиться сама с собой, — она запнулась, и ей показалось, что его взгляд стал мягче. — А в Таре я узнала их ближе. А теперь, когда мы дома… Я хожу в лавку каждый день, но ловлю себя на том, что спешу обратно — к ужину, чтобы поболтать с ними, провести с ними вечер. Уэйд так похож на Мелли, Ретт — тихий, задумчивый и безмерно преданный. Элла тоже стала спокойнее. Думаю, ей просто нужно было моё внимание. Ах, Ретт, я наслаждаюсь своими детьми. — Рад это слышать. Они замечательные. Я скучал по ним. — Они тоже скучали по тебе, Ретт. — И подумать только, что прошёл уже год, — сказал Ретт, мягко поглаживая её пальцы большим пальцем. Она не отдёрнула руку. — Мы должны вместе навестить её. — Да, — кивнула Скарлетт. Скарлетт опустила взгляд на свои обручальное и помолвочное кольца, представив, как выглядели бы её руки без них. С шестнадцати лет на её пальце всегда красовалось кольцо — и она решила, что кольца Ретта будут последними. Слёзы защипали глаза. Она подняла взгляд — и встретила его пристальное ожидание. И тогда впервые ясно поняла, что должна сказать: — Ты как-то сказал, Ретт, что извинений иногда недостаточно, чтобы искупить вину. Но всё же позволь мне попросить прощения… и поверь, что я говорю это от всего сердца. Словно узел, стягивавший её грудь, развязался. Плечи расслабились. Скарлетт знала: прошлое не исправить — жестокие слова не вернуть, поступки не стереть. Но этим признанием она открывала себе дорогу вперёд. И ему — тоже. Ретт, сам того не заметив, выдохнул, словно всё это время сдерживал дыхание. — Спасибо, Скарлетт, — Ретт поднялся и протянул ей руку. — Нам пора. — Подожди, Ретт. Я должна сказать ещё… — Мама! Мама! Куда вы идёте? — на террасу выбежал Уэйд. — Ретт не говорит, куда везёт меня, — досадливо произнесла Скарлетт. — Обещаю вернуть твою мать к вечеру, — успокоил сына Ретт и, повернувшись к жене, предложил ей руку. Скарлетт ничего не ответила. Даже не спросила Ретта, куда он её везёт. Лишь приняла протянутую руку и тихо поблагодарила, когда он помог ей подняться в карету. Устроившись на мягком сиденье, она позволила себе унестись прочь. — Интересно, понравится ли Бо в Лондоне? — заметил Ретт, когда колёса покатились от дома. — Откуда ты знаешь про Бо? — Эшли сказал мне перед отъездом. Сказал, что берёт мальчика и уезжает. Мол, хочет изгнать своих призраков. — Я буду скучать по нему, — тихо сказала Скарлетт и поспешила добавить: — Я говорю про Бо. — Я знаю, Скарлетт. — Я ведь так и не поблагодарила тебя за то, что купил мельницы у Эшли. — Значит, ты всё-таки послушала мой совет и сходила к Генри? — Ретт пожал плечами. — Эшли в любом случае потерял бы их банку. А я знал, как бы это тебя разозлило. — Я только не уверена, что смогу уделять им достаточно времени. — Ты не хочешь заниматься мельницами? — удивился Ретт. — Не очень, Ретт. Он уловил в её голосе сомнение. — Ты уверена? Звучишь так, будто колеблешься. — О да, Ретт, я уверена. Возможно, нам стоит их продать, — задумчиво произнесла Скарлетт, а потом добавила: — Буду честна с тобой… Когда Эшли сказал, что уезжает, первая мысль у меня была: «Я счастлива, что он уезжает». Ретт промолчал, а Скарлетт, поколебавшись, решилась продолжить. Её слова оказались для него неожиданными. — Похоже, Белль тоже покинула город. Кто-то сказал, что её заведение… — начала Скарлетт. — Скарлетт, сегодня я не хочу говорить о Белль. Всё, что тебе нужно знать, — я сделал так, чтобы она больше не тревожила нас. Где она сейчас — мне всё равно, и что с ней станет — тоже. — А как же Доминик? — С ним всё будет в порядке, как всегда. Но в нашей жизни места ему нет. Мальчик не знает, кто его родители, и видит во мне лишь заботливого опекуна. И пусть так и останется. Всё, чего я прошу у тебя в этой истории, — это прощения за тайну, которую я скрывал. Скарлетт прикусила губу, и Ретт понял: она хочет сказать больше, но, к счастью, сдержалась. Остаток дороги они молчали, каждый уносясь в собственные мысли. Скарлетт устроилась поудобнее на мягких сиденьях и впервые за долгое время с наслаждением позволила себе отпустить бразды правления. Она смотрела по сторонам и только потом заметила, куда именно они подъезжают. — Ретт, зачем мы у вокзала? Я думала, мы едем к Бонни. — Потерпи сегодня, Скарлетт, — с лукавой усмешкой ответил он. — Всё узнаешь на месте. Бонни это бы понравилось. — И, взяв её под локоть, мягко повёл к уже готовому отправиться поезду. — Джонсборо? Зачем нам в Джонсборо? Ретт, мы едем в Тару? — в её голосе прозвучала тревога. — Нет, в Тару мы не едем. Будь терпелива, Скарлетт. Всё откроется в своё время. Дети под присмотром, можешь не волноваться, — он сказал это твёрдо и замолчал, ясно показывая: расспросы бессмысленны. Он был всё тот же невыносимый Ретт. Скарлетт устроилась у окна в отдельном купе, которое Ретт каким-то образом сумел достать. Когда поезд тронулся, она закрыла глаза и пожалела, что согласилась на его затею. Джонсборо для неё означал Тару, а после последнего визита она не чувствовала к ней прежней привязанности. Возможно, однажды связь возродится, но не сейчас. Правду Скарлетт не могла сказать даже себе: Тара больше не была её домом. Домом был Ретт. И теперь она наконец поняла, что такое любовь. Всё просто: любовь — это Ретт Батлер. Но почему же так трудно произнести это вслух? Что её сдерживает? За окном мелькали пейзажи: сначала Атланта, затем — сельская Джорджия, ещё хранящая следы пожара, устроенным Шерманом в городе. Скарлетт отвернулась от окна и взглянула на мужа. И снова поймала на себе его пристальный взгляд. Она повернулась всем корпусом. Ретт сидел молча, как будто ждал. — Тебе не любопытно, Ретт, почему я изменила своё решение насчёт нас? Ретт удивлённо приподнял бровь. Скарлетт знала: его ошеломила её реакция прошлым вечером и ещё больше — её согласие принять его в постель. Но тогда она увидела усталость долгой дороги и решила: откровенный разговор можно отложить. Сейчас, пожалуй, был подходящий момент. — Я и правда гадал, — признался он ровным тоном. — Рад… нет, скорее, облегчён, что ты… — Ретт, помнишь, ты сказал, что лет к сорока пяти я, может быть, начну лучше понимать себя? Так вот, я не стала ждать. Пока тебя не было, я заставила себя подумать… и, кажется, начинаю понимать, о чём ты говорил, — Скарлетт неловко заёрзала, затем продолжила: — Ретт, я хотела чужого мужа. В своей глупой, девичьей манере я уверяла себя, что люблю Эшли. Но как могла я поступить так с Мелли? С женщиной, которая до самой смерти защищала каждую мою слабость. С тётей моего сына. С моей подругой. — Она отвела взгляд от его пристальных глаз. — Господи, я делала это, будучи замужем за тремя разными мужчинами. Я была жестока и глупа. Я целовала Эшли, когда его жена наверху убивалась из-за его возвращения на фронт. Я целовала его в саду Тары, пока Мелли в доме заботилась и о своём ребёнке, и о моём. Она ожидала от Ретта язвительной реплики, но он лишь молча слушал, поражённый её признанием. — События последнего года заставили меня задуматься о собственных ошибках. Знаешь, как трудно отказаться от мечты, Ретт? От детской иллюзии, которая долгие годы помогала мне жить. Она казалась реальнее самой жизни. И, наверное, я буду мучиться вопросом, почему держалась за неё так долго, до конца своих дней. Но я поняла и другое. Что завтра, каким бы оно ни было, — лишь завтра. А я живу не завтра и не вчера. Я хочу быть счастливой. И… думаю, мы сможем быть счастливы вместе. Пока Ретта был в отъезде, у неё оставалось много времени думать — когда дети спали, Кэррин была у себя, а она лежала в постели одна. Она вновь и вновь перебирала их ссоры и неловкие минуты, и решила: с Реттом она больше не станет поднимать стены. Прежняя Скарлетт гнала бы от себя неприятные мысли, но прежняя Скарлетт была несчастна и одинока. Теперь гордость уступала место честности, а обвинения — прощению. — Я никогда не изменяла тебе физически, Ретт, но теперь понимаю: мои увлечения ранили тебя ничуть не меньше. И мне жаль… — Скарлетт, не обязательно… — Если мы хотим, чтобы наш брак был настоящим, нам придётся быть полностью честными. Ретт, я могу кое о чём спросить? Только скажи правду. — Он кивнул, не зная, сможет ли сдержать обещание. — Обещаешь? — Да, дорогая. — Зачем ты на мне женился, Ретт? Зная или хотя бы подозревая, что я люблю другого. Зачем? Ты говорил, что любил меня с самой войны, но я никогда до конца этого не понимала. Несколько минут слышался лишь ритм колёс по рельсам. Скарлетт сидела тихо, когда Ретт отвернулся к окну. Он молчал, и она уже испугалась, что он не ответит вовсе. Он размышлял над её словами? — До встречи с тобой, Скарлетт, я слишком долго жил один. У меня были деньги, власть, свобода. Я мог ехать куда хотел, говорить всё, что думаю, и делать, что заблагорассудится. Были друзья, но не было никого, кто любил бы меня по-настоящему. Я не был готов к встрече с тобой, но вот ты появилась, — тяжело произнёс он и наконец повернул к ней свои тёмные глаза. — Сначала… — он запнулся, — сначала меня влекло к тебе лишь физическое желание. Я хотел тебя. Слишком долго хотел. И убедил себя, будто смогу слепить из тебя женщину своей мечты. Но время шло, и мы оба менялись. Где-то по дороге к Таре та девчонка, в которую я влюбился, исчезла. Мне не следовало оставлять тебя тогда, пока ты не вернулась к семье. В ту ночь я потерял твоё доверие — и так и не сделал ничего, чтобы вернуть его. Скарлетт вздрогнула, вспомнив тот ужас и последовавшие за ним дни. — Ты была для меня вызовом, моя дорогая. Я рискнул и ошибся. Я думал: однажды ты переболеешь своей одержимостью Эшли. Но я мало что сделал, чтобы помочь тебе полюбить меня, — продолжал Ретт. — Скарлетт, ты гналась за Эшли с самого первого дня. Ты привела его в наш дом. Ты впустила его в нашу постель. До самой смерти Мелли он был частью нашего брака — не меньшей, чем ты и я. А втроём брак невозможен. — Я знаю это теперь, Ретт, — кивнула Скарлетт, стараясь сохранить самообладание. — Но и четверо в браке — тоже слишком. — Четверо? — Да. Если считать Белль. Я не могла отпустить Эшли, так же как ты не мог отказаться от неё. Она давала тебе то, чего я не умела или не хотела дать. И я сейчас не о ребёнке. Скарлетт отвернулась к окну. Солнце ослепляло, и она прищурилась. Когда снова посмотрела на Ретта, он уже внимательно изучал её лицо. — Я знаю, Скарлетт, но то, что она мне давала, было ненастоящим. Он понимал: или сейчас, или никогда. Нужно искупить прошлое, и Ретт лишь надеялся, что Скарлетт позволит ему это последнее признание. — Может быть, именно я был причиной того, что мы никогда не были счастливы, Скарлетт. Я никогда в жизни не знал одобрения или любви отца. И я не мог позволить себе ещё одного отвержения. Я говорил тебе не раз, что не создан для брака, но это была лишь защита. Скарлетт изо всех сил старалась не перебивать. Ретт поднял ладонь, словно заклиная её дослушать. — Я был слишком зол, обижен и горд, чтобы признаться самому себе, что влюбляюсь в тебя. А позже — что и ты влюбляешься в меня. Я знал это, но убеждал себя, что ты не способна любить. Я скрывал слишком много, я должен был рискнуть и доказать тебе свою любовь. Дать тебе понять, что я действительно люблю тебя. И вдруг, словно волна смыла следы на песке, его взгляд прояснился. Скарлетт это увидела — и наконец поняла: маска, за которой он столько лет прятался от неё, исчезла. Она была всего лишь прикрытием его уязвимости. — Я никогда не должен был предлагать тебе быть моей любовницей. Скарлетт, ты должна знать: я никогда не рассматривал это как вариант для нас. Если хоть раз за эти тринадцать лет я заставил тебя поверить, что мне нужно от тебя только это, то прости меня искренне. Скарлетт знала: она слишком долго злилась и обижалась на него. Да, он должен был понимать больше, должен был поступать иначе. Но Ретт был таким, каким его сделала жизнь — насмешливым, жестким, упорным. — Я не должен был повторять тебе раз за разом, что ты эгоистична, жадна или безжалостна. На самом деле я слишком часто боялся тебя. Боялся, что, узнав о моей любви, ты обратишь её против меня. Плотина прорвалась, и слова, копившиеся годами, хлынули наружу. И впервые в жизни Скарлетт слушала его молча, не перебивая. Она вдруг поняла: ей нужно было это услышать. — Но как я мог ждать взаимности, если ты даже не знала, что я чувствую? Я не доверял тебе, боялся, что ты разобьёшь меня. Теперь понимаю: было ошибкой жениться на тебе при таких обстоятельствах. Волна страха и тоски накатила на Скарлетт, дыхание перехватило. Месяцами она пыталась понять, где они свернули не туда. Но ответы ранили сильнее, чем она ожидала. — Я боялся признаться, как сильно люблю тебя, Скарлетт. Я обвинял тебя в жестокости к тем, кого ты любишь, но и сам причинил тебе немало боли. Ретт заставил себя не отводить взгляда от своей жены. Если хотели мира, если хотели закрыть прошлое — они должны были увидеть всё, что сделали друг другу. — Я понял в разлуке: я ни разу по-настоящему не извинился за то, что разрушало наш брак. Я был незрелым. Слабым. Я называл тебя высокомерной и эгоистичной, но сам поступил как трус в тот день, когда вынудил тебя выйти за меня. Ты была моей лучшей подругой — и я потерял её после медового месяца. Скарлетт весь их брак ждала увидеть в его глазах искру подлинного чувства. И теперь, когда это случилось, ей стало и страшно, и отрадно. — Я был жесток после дня рождения Эшли. Я сбежал от тебя после нашей ночи и оскорбил тебя сразу по возвращении из Лондона, появившись с Бонни. Я заперся в своей комнате, когда ты мучительно поправлялась, и я же был виноват в смерти нашего ребёнка, едва не стоившей и твоей жизни. Я бросил тебя тогда, когда ты нуждалась во мне сильнее всего. Скарлетт смотрела на него потрясённо, заставляя себя не опустить глаза. Слишком много признаний, слишком много боли. Её мысли не поспевали за его словами. Ретт внезапно почувствовал усталость. За всю их историю это был самый честный разговор. Впервые Скарлетт не приходилось гадать, что у него на душе. И она поняла: пора быть такой же откровенной. Когда-то он был её лучшим другом, и они могли говорить обо всём. Она хотела вернуть это. — О, Ретт, это не только твоя вина. Я сама стыжусь многого. Я была эгоистичной, жестокой, но иначе не умела. Я хотела бы исправить ошибки, стать лучше, но не уверена, что сумею. Я бы хотела сказать, что не бегала бы за Эшли, не клялась бы ему в любви… но это была бы ложь. Что, отказалась бы я от предложения Чарльза? Ради Бога, Ретт! Кого мы обманываем? Мне было шестнадцать. Я наверняка повторила бы всё снова. Знаешь, сколько раз за этот год я спрашивала себя: почему я не поняла, что ты любишь меня? Что я люблю тебя? Я должна была догадаться… но не догадалась. — Это изменило бы для меня всё, Скарлетт. — До смерти Бонни? — Да. — А теперь? Ретт заметил, как жена нервно вертит на пальце обручальное кольцо. Он не мог представить себе счастливую жизнь с ней — картины прошлого вставали перед глазами. Но ещё меньше он мог вообразить жизнь без неё. Он давно перестал думать о ком-то, кроме этой упрямой и сильной женщины рядом. — Ты могла бы найти лучше меня, Скарлетт. — Возможно, — призналась она, и голос её дрогнул. — Но никого другого я не смогу любить. Никого, кроме тебя, Ретт. Скарлетт тяжело вздохнула. Другой любви у неё никогда не будет. — Ты упрекал меня, что я не знаю, что такое любовь, Ретт. Хочешь знать, откуда я знаю, что это — любовь? Каждый миг, проведённый с тобой и с нашими детьми в последние месяцы, доказал мне: любовь существует. — Скарлетт, для меня каждый миг с тобой и детьми за эти десять лет был доказательством того же. Я так отчаянно этого хотел… Слова остались невысказанными, но оба поняли: они простили друг друга. Правда, которой они поделились за эти часы, стала их отпущением. — Ретт, а вдруг этим разговором мы всё разрушили? Я просто… — Скарлетт, это не меняет того, что я к тебе чувствую. А для тебя? — Нет, — призналась Скарлетт. — Думаю, я начинаю лучше понимать тебя… нас… себя. — Значит, нам нечего бояться, моя дорогая, — сказал он и, взяв её дрожащие руки, почтительно поцеловал их, не сводя глаз с её лица. Оба почувствовали: поезд замедляет ход. Когда состав остановился на станции Джонсборо, в окне они увидели Уилла Бентена, ждавшего их на перроне.