Храм Голубого Лотоса

Захлопнув за собой дверь в молитвенный зал, Бай Ченлэй принялся за уборку. Протёр пыль на столе для подношений, очистил курильницу для благовоний от старого пепла и возжег новые. Когда простенькая уборка была закончена, старший послушник сел на низкий деревянный помост и начал медитацию. Не было сделано и пары вздохов, как со стороны главного старая тяжелая дверь была открыта. Пришли прихожане. Их глазам предстала прекрасная картина: старый, но аккуратно прибранный молитвенный зал, мягкий солнечный свет, просачивающийся сквозь бумажные окна, и тонкий аромат благовоний в воздухе. В центре зала, на низком деревянном помосте, сидел слепой монах-послушник. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, а руки сложены в дхьяна-мудре – символическом жесте, выражающем сосредоточенность и гармонию. Глаза его были закрыты лентой, но это лишь усиливало его присутствие: казалось, он видит глубже, чем те, кто обладает зрением. — Приветствую вас, братья и сестры. — Приветствуем, Фаши. Когда все немногочисленные прибывшие расселись на циновки перед ним, Бай Ченлэй начал негромко, но чётко и уверенно зачитывать сутры. Обычно, столь молодые монахи делали это по священным писаниям, но Бай Ченлэй не мог – поэтому решил проблему иначе: выучил основные тексты наизусть. Кто ему предъявит за их неправильность, если здесь никто не знает их наизусть? Миряне, сидящие перед ним, пришли сюда за советом, утешением или благословением. Каждый терпеливо ждал своей очереди, чтобы подойти к монаху. Когда настал черёд первой прихожанки – пожилой женщины с морщинистым лицом и усталыми глазами, – та почтительно поклонилась и села перед монахом. Он слегка наклонил голову, словно ощутил её присутствие. Его голос, тихий и мягкий, но наполненный внутренней силы, разрезал тишину: — Что привело тебя сюда, сестра? Женщина заговорила о своих тревогах – о болезни мужа, о страхе потерять его. Голос её дрожал, будто осенний лист на ветру, но монах слушал её с непоколебимым спокойствием. Когда слова иссякли, монах помолчал несколько мгновений, словно погрузившись в её историю, а затем заговорил. — Река жизни несёт нас через радости и печали, — начал слепой монах, и голос его был подобен тёплому свету в предрассветных сумерках. — Страдание – это берег, к которому мы все когда-нибудь пристаём. Но помни: даже в самых тёмных водах отражаются звёзды По мере того как он говорил о сострадании, что смягчает боль, морщины на лице женщины разглаживались. Когда она поднялась, чтобы уйти, в её движениях появилась странная лёгкость – не от забытья, а от понимания. Глаза теперь отражали тихий свет принятия. Следующим вперёд шагнул молодой парень, почти ровесник слепого монаха. Каждая мышца его тела была напряжена, будто готова сорваться в бег, а пальцы, сжатые в кулаки, побелели от напряжения. Он жаловался на злость и несправедливость, которые почувствовал в своей жизни. Бай Ченлэй слушал, его лицо оставалось неподвижным, но в голосе появилась лёгкая строгость: — Гнев – это пламя, что горит внутри тебя. Оно может согревать и придавать сил. Когда огоня слишком много, он может спалить тебя без остатка. Ты волен выбрать – поддаться ему или найти в себе силу отпустить. Мужчина поначалу сопротивлялся, его голос становился громче, но постепенно, под влиянием спокойствия монаха, начал успокаиваться. К концу разговора его кулаки разжались, а в глазах появилась задумчивость. Бушующее пламя гнева угасло, превратившись в тихий огонёк свечи. Так прошёл день. Монах выслушал каждого прихожанина, и в каждом его слове чувствовалось желание помочь и направить их на путь истинный. Когда за последним человеком закрылась дверь, Бай Ченлэй потянулся и хрустнул суставами плеч. — Хаа, почему только я принимаю гостей. В следующий раз отправлю сюда настоятеля! Парень встал, разминая затёкшие мышцы и вышел обратно во двор. И хотя на улице солнце склонялось к горизонту, а сам он слеп, всё равно протянул руку, прикрывая глаза. В духовном восприятии его настоятель Ван Цинхуа сиял подобно солнцу. Непреднамеренно испуская волны духовной энергии, его силуэт слепил Бай Ченлэю «‎‎‎глаза»‎. Он медленно подошёл к дереву, на ветке которой сидел настоятель, и сел меж его мощных корней в позу для медитации. — А вы всё также изображаете из себя солнце, настоятель. — Я всегда был солнышком, как прошла сегодняшняя исповедь? — Ужасно. В следующий раз будете вы принимать, устал выслушивать их. — Они всего лишь бедные заблудшие мотыльки, ищущие свет. Очередная мудрость от настоятеля храма. — Почему брат Хуэй не занимается этим? Настоятель с таким лицом взглянул на парня, словно говоря «‎ты серьёзно?». Вряд ли Бай Ченлэй мог это увидеть, но многозначительная тишина настоятеля заставило переосмыслить сказанное, затем последовал звук шлепка. Парень шлёпнул себя по лбу. — Точно, совсем забыл. Брат Хуэй не блистает навыками общения. Парень повертел головой, словно высматривая что-то. — А где он? — Как обычно, прячется в огороде, чтобы не пересекаться с людьми. Время близилось к закату, и это значит, что пора отыскать Хуэй Удзина и заняться готовкой. Сегодня был тяжёлый и насыщенный день, поэтому парень решил вознаградить себя мясной отбивной, и в этот раз не позволить Хуэй Удзину наложить овощей. Довольный Бай Ченлэй зашагал в сторону огорода, настоятель смотрел ему вслед. — Интересно, стоило его предупредить? — подумал он, но, вспомнив, как парень всучил ему «‎постный» суп, передумал — Хотя… не нужно. Мужчина, сидя на ветке дерева, хихикал и злобно потирал ручки. Что же задумал Ван Цинхуа? ⊱━━━.⋅❈⋅.━━━⊰ Огород – это уголок, где Хуэй Удзин проводил больше всего времени и прятался от прихожан. Сюда не часто заходили Бай Ченлэй или Ван Цинхуа, поэтому это было идеальным местом для уединения. Хуэй Удзин бережно полол грядки, окучивал растения и поливал посевы. Огород был небольшой, но все овощи в нём были отличными. Жаль, что Бай Ченлэй не может это оценить. Увлечённый заботой о своём огороде, Хуэй Удзин не слышал, как к огороду приблизился парень в поисках его. Поэтому спокойно продолжал заниматься делом, болтая со своими овощами: — Растите большими и сильными, из вас выйдет прекрасный суп. А потом скормлю этот суп Бай Ченлэю – дети должны есть овощи. Ченлэй остановился и прислушался: ему не показалось, что Хуэй Удзин разговаривает с… овощами? Парень решил послушать, может, ему послышалось. — Мы с Лань-ер мечтали о детях. У неё всегда вкусно получалась тушённая тыква, детям понравилось бы, просили бы добавки… Лань-ер… Бай Ченлэй застыл, как вкопанный, от услышанного и сразу же юркнул за дерево. Он только, что подслушал монолог о личном наболевшем Хуэй Удзина с капустой... С капустой? Парень прислушался к духовному восприятию и убедился, что мужчина разговаривал с кочаном капусты. «Вот так дела, Хуэй Удзин умеет разговаривать! Только он беседует с кочаном… Ладно, у каждого свои тараканы в голове.» — размышлял Бай Ченлэй. Он был заинтригован происходящим. — Бай Ченлэй избалованный, много чего не умеет делать. Родители неправильно воспитали его, не научили нужным вещам. «Ха?! Да я с пелёнок постигал учения своего клана! В смысле, я многого не умею? И нормально меня родители воспитали!»‎ — мысленно злился парень. — Был бы моим сыном, натаскал бы его, как следует. «Кто-кто там был бы твоим сыном? Да с тебя и слова не вытащишь! Чёрта с два я буду твоим сыном!»‎ — Пропадёт бедолага. «Не пропаду!» — Ван Цинхуа – изврат, каких ещё поискать. «Не поспоришь…Стоп, он так тему сменил, что ли?» — Он тратит половину бюджета на отвратительные книги, о храме не заботится. Ужасный он. Но он обещал помочь. Обещал… Долгая пауза. — Обещания пустые, все до единого. Никто не держит слово. Разорву его книги. «Злится? Если поймает, точно стану удобрением для грядок. Спасибо, Будда, что Хуэй Удзин не чувствует моего присутствия! Хотя, я сам тоже не прочь разорвать те похабные книжонки! Надо, разожгу ими печь!» — только промелькнула эта мысль и Бай Ченлэй пустился наутёк, подальше от чужого огорода. Увидев возвращающегося парня, настоятель спросил с ехидной ухмылкой: — Ну как, нашёл А-Дзина? — ...Кажется, я узнал то, чего не должен был знать…. Настоятель расхохотался, глядя на непередаваемое выражение лица парня. Едва успокоившись, он внезапно осознал – готовкой всегда занимались эти двое, и если сейчас Бай Ченлэй вернулся ни с чем, то… — А что же с ужином? Неужели сам готовить будешь? — Сегодня без ужина. Простые люди не ужинают, и мы не будем. Сказал как отрезал, и собрался удалиться в свою комнату. Где-то у него была маленькая заначка вяленой говядины. Не отбивная, но лучше, чем ничего. Однако что-то не давало ему покоя, будто он упускал из виду какую-то важную деталь. Неужели… — Настоятель, вы ведь знали об этом? — А я думал, когда же ты спросишь об этом… — улыбнулся настоятель. — И как давно? — Достаточно. — И не предупредили меня об этом? Вдруг он прознал бы, что я подслушиваю его душевные… излияния овощу?! Бай Ченлэй не знал, смеяться ему или паниковать. Зато настоятелю было весело наблюдать за терзаниями юноши, который только что осознал всю абсурдность ситуации. — Забыл, — развёл руками Ван Цинхуа — Главное же, не узнал, лучше и дальше помалкивать об этом. — И не собирался трепаться об этом! — фыркнул парень. — Перед Сяоху и Маоху тоже помалкивай. Может, котята и хорошие слушатели, но не стоит забывать, что они ЕГО звери. До слуха Бай Ченлэя дошли едва сдерживаемые смешки настоятеля, и, стоило ему отвернуться, как тот уже держался за живот, разрываясь от смеха. Отдышавшись после смеха, Ван Цинхуа по-отечески посмотрел на парня, плотно сжимающего губы от недовольства, и спрыгнул вниз. — Сяо-Лэй, пойдем вместе готовить! — Нет. Ван Цинхуа не унимался, вцепившись в парня. Настоятелю приспичило заняться готовкой, но не одному. В компании с кем-то веселее. И этим кем-то должен быть именно Бай Ченлэй. Других тут и нет. — Попросите брата Хуэя! — Не хочу, он занят своими овощами! А ты нет, поэтому составишь мне компанию! — не отпускал его настоятель. — Как будто я горю желанием готовить вместе с вами! Отпустите, настоятель-извращенец! Несмотря на все протесты, настоятель потащил парня к кухне, напевая странные строчки на весь двор: Идём-идём, с Сяо-Леем готовить, Вкусно так, что император завидует! Травы и специи, смех наполняет храм, Вместе творим, в сердце — счастье! За сумбурной сценой песнопения наблюдали два тигра, услышавшие возмущения парня и песню настоятеля. Звери ничего не предпринимали, лишь спокойно наблюдали за ними, и, как только они исчезли за дверью, тигры разлеглись под деревом. Едва половина палочки благовония успела догореть, как со стороны кухни раздались звуки разбиваемой посуды. Тигры, услышав шум, настороженно повернули головы в сторону кухни. — Сяо-Лэй, куда ты несёшь этот горшок! Осторожнее! — Настоятель Ван, не кладите их туда, это испортит вкус! — Ты зачем усилил огонь? Сгорит же все! Вдалеке появился Хуэй Удзин с корзиной овощей в руках, направляясь к двум нерадивым растяпам на кухне, надеясь, что они не успели полностью разрушить её. Открыв дверь, его взору предстала глупая картина: оба монаха были все в муке и пятнах. На полу лежала груда разбитой глиняной посуды, а железный таз был помят, как будто его кто-то сильно пнул. Местами стена обгорела, и в воздухе витал запах подгоревшего. В углу кухни валялись остатки овощей, а на столе – нечто, что когда-то должно было стать блюдом, но теперь выглядело, как каша из хаоса. Как так вышло у них, остаётся загадкой для Хуэй Удзина. — О, А-Дзин, рады видеть тебя! Мы тут готовкой балуемся! — размазывая сажу по лицу, улыбался Ван Цинхуа. Удивлению Хуэй Удзина не было границ; он был в шоке и ярости от увиденного. — Что вы тут устроили? — лицо мужчины потемнело. Бай Ченлэй, почувствовав угрожающую ауру Хуэй Удзина, попытался оправдаться: — Брат Хуэй, я не при делах! Это была идея настоятеля! Он меня насильно притащил! — Ван Цинхуа! Бай Ченлэй! Выметайтесь оба! Бай Ченлэю дважды повторять не нужно – он мгновенно испарился из кухни, оставив настоятеля наедине со злым Хуэй Удзином. — А-Дзин, не горячись ты так… Бывает всякое… — Ван. Цин. Хуа. — Попытаться стоило… И настоятель, не успев опомниться, вылетел из кухни от смачного пинка Хуэй Удзина. Отлетев к дереву, Ван Цинхуа заметил две пары чёрных лап, поднял взгляд и увидел злых тигров. Ему пришлось изо всех сил убегать от них. ⊱━━━.⋅❈⋅.━━━⊰ Бай Ченлэй, чтобы не испытывать судьбу, сразу спрятался в покоях. Вопреки ожиданиям, комната монаха оказалась совсем не скромной. Здесь не было привычной аскетичной простоты – вместо этого помещение дышало тонким изяществом и сдержанной роскошью, будто здесь пересеклись два мира: отречённый путь монаха и наследие знатного рода. Комната была просторнее, чем покои обычных монахов, но всё же далека от бессмысленной роскоши. Обстановка казалась скромной для наследника знатного и могущественного клана, но при этом слишком богатой для простого монаха. Стены были выложены простой глиняной плиткой, а оконные рамы, изящные и тонкие, затянуты плотной бумагой. Мебель, явно привезённая извне, выделялась на фоне аскетичного интерьера. У левой стены стояла широкая кровать, на которой с легкостью могли бы уместиться все обитатели храма, если бы прижались друг к другу. Рядом с кроватью располагался небольшой узкий столик с курильницей и благовониями, источающими мягкий, успокаивающий аромат. Прямо у окна возвышался массивный деревянный стол. Он был почти пуст: лишь стопка заготовок для талисманов и одинокая кисть для каллиграфии лежали в углу. Рядом стояло кресло, выполненное в том же стиле, что и стол. Его мягкая обивка и искусная резьба на подлокотниках и ножках выдавали настоящий статус владельца. У двери разместился небольшой шкаф и ширма. Шкаф был почти пуст – лишь несколько комплектов повседневной одежды и запасная монашеская ряса. С другой стороны двери стоял горшок с деревцем, которое Бай Ченлэй каждое утро заботливо поливал водой из большого керамического кувшина, стоящего рядом. Заходя вглубь своих нескромных покоев, парень внезапно зацепился за что-то и едва не встретился лицом с полом. Однако годы ежедневных тренировок дали о себе знать – инстинктивно перенёс вес на одну ногу, ловко развернулся и удержал равновесие. — Кто это оставил здесь?! — раздраженно бросил он, оглядывая комнату, хотя и не мог видеть её. Почувствовав тонкий пульсирующий поток энергии, он нахмурился и «посмотрел» вниз. Это был бамбуковый шест, оставленный кем-то прямо посреди комнаты. Прям копия того, что уже был у него, но этот был не обычным. Касаясь его кончиками пальцев, он ощутил прохладную, идеально гладкую поверхность. Шест не был просто куском бамбука – даже без зрения он ощущал ци, вплетённую в саму структуру одревесневшей оболочки. Это не было чем-то явным – скорее, лёгким, неуловимым потоком, впитанным в каждую волокнистую жилку. Это был духовный бамбук. Как и любое другое растение, наполненное духовной энергией, он был очень редок. Такой и за тысячу золотых не купишь в цзянху. Сосредоточившись на ощущениях, Бай Ченлэй понимал, что этот предмет был идеальным инструментом для него: лёгким, гибким и наполненным энергией ци. От кого мог быть этот подарок? Неужели от настоятеля Вана? Через три палочки благовония в дверь постучали. За дверью стоял Хуэй Удзин, который, не входя, сунул что-то парню в руки и быстро ушёл, оставив Бай Ченлэя в недоумении. Тем, что оставил мужчина, оказался поднос со скудным ужином: миска овощного супа, кусочек хлеба, чайник чая, чашка, ложка и палочки для еды. «Как обычно, суп пресным будет и навалом овощей» — мысленно поморщился парень, опуская поднос на стол. Он не ошибся: суп действительно оказался пресным, а чай горчил так, что его невозможно было пить. Последнее – заварка чая – было настоящим издевательством над чайными листьями! Хуэй Удзин постоянно так делал: кипятил чайные листья в котле или просто заливал их кипятком, запросто мог передержать настой. Бай Ченлэй, будучи знатного происхождения, с детства наблюдал, как семья использовала изысканные чайные наборы и следовала сложным ритуалам заваривания. Ему было трудно смириться с тем, что Хуэй Удзин относился к чаю так халатно. Лишь из уважения к труду Хуэй Удзина, который, хоть и был в ярости из-за него и настоятеля, приготовил ему поесть. Бай Ченлэй выпил безвкусный бульон, закусывая его полосками вяленого мяса, а чай и овощи так и остались нетронутыми. В покоях настоятеля Хуэй Удзин оставил точно такой же поднос, пока отсутствующий хозяин прятался на дереве от тигров. Мужчина не пожелал долго оставаться там, чтобы ненароком не наткнуться на извращённый сборник, купленный на деньги храма. В противном случае он разорвал бы его в бешенстве и разнес бы комнату. Оставив еду двум чудо-поварам и мысленно разогнав тигров у старого древа, Хуэй Удзин вернулся обратно на кухню, чтобы до конца вычистить последствия их «готовки». Времени у него было навалом, поэтому он мог спокойно и не спеша восстанавливать помещение. Сначала он собрал осколки глиняной посуды и выбросил их, затем поднял помятый таз и осмотрел его на предмет повреждений. Умелые руки, закалённые многолетним трудом, с лёгкостью выровняли железный таз. Остатки овощей в углу он перебрал прежде, выбросив испорченные, а оставшиеся использовав для приготовления супа. Это был тот самый суп, который был оставлен в покоях двух монахов, как жест доброй воли. Маленькая месть. За окном была поздняя ночь, когда Хуэй Удзин закончил уборку. В это время все обитатели храма уже спали в своих постелях, наслаждаясь отдыхом, но только не Хуэй Удзин – он не нуждался во сне. Тем не менее, он решил заскочить в свою комнату, чтобы проверить кое-что важное. Свет луны падал на пол, когда он вошёл в свою скромную обитель. Покои были у него минималистичными, отражая его аскетичный образ жизни. Стены были лишены украшений, за исключением двух полотен с изображениями людей: на одной была изображена супружеская пара, а на другом – молодая девушка. На полу лежал лишь тонкий матрас из рисовой соломы, покрытый изношенной, но чистой тканью. В углу комнаты стояла низкая деревянная полка, на которой аккуратно располагались несколько свитков и счётных книг, заполненные подсчётами бюджета храма. У стены стоял стол, сделанный из грубо обработанного дерева, на котором лежали лишь несколько предметов: пергамент, обрывок угля, кисть и несколько незаконченных эскизов. Рядом стоял единственный стул, тоже деревянный, с потёртыми краями. В воздухе витал запах туши, смешанный с ароматом свитков и свежести ночи. Только сейчас Хуэй Удзин заметил на столе маленький свёрток. Раскрыв его, он обнаружил внутри очки в тонкой оправе и записку. Записка гласила: Дорогой Хуэй Удзин, эти очки были созданы специально для тебя. Они помогут скрыть твою истинную сущность, и в глазах окружающих ты будешь выглядеть, как обычный человек. Хотя Бай Ченлэй и слеп, он всё же проницательный ребёнок. С первой встречи заметил твою необычность, но не переживай – парень не глуп и не станет задавать лишних вопросов. Носи на здоровье. С любовью, твой настоятель Ван. Хуэй Удзин, прочитав записку, переключил своё внимание на подарок. Очки выглядели как ничем неприметный, обычный предмет, поэтому он долго их разглядывал. Затем посмотрел на полотна: люди на них смотрели на него добрыми глазами. Не отрывая взгляда, мужчина смотрел на полотна, разглядывая каждую деталь рисунка, словно пытался ухватиться за что-то важное. Он приблизился к стене, протянув руку, и дотронулся до портрета девушки. Пальцы мягко скользили по контурам рисунка, очерчивая линии её лица, словно пытаясь запомнить их. По щеке пробежала одинокая чёрная слеза, оставляя за собой грязную дорожку на лице мужчины. Он дотронулся до лица и посмотрел на грязные пальцы, а затем прошептал: «Лань-ер…» Переключил внимание на второе полотно. Лица, выведенные тонкими, уверенными мазками, казались живыми – будто супружеская пара вот-вот заговорит, взглянув на него сквозь вековую тишину. Он закрыл глаза, сложил руки в молельном жесте. Тишина. Лёгкий порыв воздуха дрогнул в комнате, едва заметно покачнув тонкую ткань полотна. ⊱━━━.⋅❈⋅.━━━⊰ Настоятель Ван Цинхуа привычно отсиживался на дереве, ожидая, когда Хуэй Удзин сменит гнев на милость и прогонит своих тигров. Солнце только скрылось за горизонтом, утопив храм в тени других гор, небо ещё не полностью потемнело, но уже виднелись первые звезды, когда чернильно-чёрные создания наконец потеряли к нему интерес и разбрелись в разные стороны. — В этот раз он быстро остыл… — фыркнул Ван Цинхуа и ловко спрыгнул вниз. Заложив руки за голову, он широким лёгким шагом направился в свою комнату. Пружинящей походкой настоятель Ван быстро добрался до двери и наткнулся на поднос с едой на столе. Но первым делом, заметив поднос, он развернулся в сторону большого книжного шкафа, что занимал собой целую стену. В шкафу хранилась огромная коллекция книжек неприличного содержания, собранная со всех уголков поднебесной. И эту коллекцию его послушники любили уничтожать раз за разом в качестве наказания. Ну ладно, только Хуэй Удзин. Настоятелю хотелось верить, что Бай Ченлэй совершенно случайно сжигал, рвал и уничтожал всякими разными способами его книжки. Он слеп, и не может знать, что там написано, да. Именно так. Однако, в этот раз коллекция была цела. Возможно, её спасла ширма, отделявшая внутренние покои от взора остальных. Радостно выдохнув, Ван Цинхуа достал один из новеньких сборников с полки и уселся за стол, отведать супчика с чаем, что старательно приготовил для него младший послушник. К счастью, он не успел открыть сборник, когда делал глоток чая. Чай был столь крепок, что он тут же выплюнул всё, забрызгав стену и бумажные окна. Откашлявшись, он с подозрением посмотрел на миску супа. Она не будет такой же несъедобной, правда? Дрожащая рука потянулась к ложке. Суп, к его радости и разочарованию, был полной противоположностью чая. Наваристый, густой, но совершенно безвкусный. Кажется, Хуэй Удзин сильно пожадничал специй во время готовки. Мимолётная заминка и настоятель хлопнул себя по лысой макушке. Точно, он же не чувствует вкуса, это многое объясняет. От безысходности настоятель на ужин давился безвкусным овощным супом. Невероятно крепкий чай он трогать не стал. Когда суп был съеден, настоятель тяжёло вздохнул, складывая посуду обратно на поднос: — Больше эти двое по отдельности готовить не будут…. Себе дороже… Так закончился один из многих дней в этом необычном храме.