Итак э... Жертва Ради Мира 2.0👍

Макио, Хинацуру и Сума, затаив дыхание, продвигались вглубь мрачного коридора, преследуя ускользающую тень клона демона Танджиро. Воздух здесь был густым и тяжёлым, пропитанным древней пылью и сладковатым, тошнотворным запахом крови, а единственным звуком, нарушающим звенящую тишину, был приглушённый шелест их собственных шагов по холодному деревянному полу. Гнетущая атмосфера давила на плечи, словно невидимая мантия, заставляя сердца биться чаще, а инстинкты кричать об опасности, исходящей от каждой тени, колышущейся у края зрения. Спустя время, показавшееся вечностью, они наконец вышли из тесного туннеля в невообразимо огромный, залитый ярким светом зал. Резкий переход от кромешной тьмы к ослепительному сиянию заставил их на мгновение ослепнуть. Когда зрение адаптировалось, перед ними открылось поразительное зрелище. Пространство вокруг было украшено небольшими, кристально чистыми водоёмами, в которых плавали величественные белые и розовые нимфеи, а их широкие листья служили изящными постаментами для тёплого света бумажных фонарей, отбрасывающих на стены и воду замысловатые узоры. В самом центре этого неестественно прекрасного помещения стоял колоссальных размеров общий стол, чья форма напоминала горизонтально растянутую и изогнутую букву "П". Он был сделан из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева и ломился от изысканных яств и драгоценной посуды, сверкавшей в свете фонарей. Во главе этого импровизированного пиршества, на массивном позолоченном кресле, больше похожем на трон, восседал сам оригинальный демон Танджиро. Его властная и устрашающая аура немедленно доминировала над всем залом. По обе стороны от него, словно преданная и бездушная свита, или подобно апостолам, сидели двенадцать его идеальных копий — шесть по левую и шесть по правую руку, создавая симметричный и оттого ещё более жуткий ряд. Оригинальный демон Танджиро легко отличался от своих двойников роскошным алым кимоно, расшитым золотыми нитями, которое казалось ярким пятном крови в этом освещённом зале. Его клоны же были облачены в скромные, но отчётливо узнаваемые зелёные клетчатые хаори, что делало их похожими на обезличенную, единую массу. А дальше, по внешней стороне стола, сидели все женщины, насильно попавшие в его бесконечно расширяющийся гарем. Их позы были скованными, а глаза опущены вниз. Контраст между выражениями лиц был разительным: Танджиро и все его клоны сидели с абсолютно идентичными, жестокими и самодовольными садистскими ухмылками, в то время как на бледных, почти прозрачных лицах женщин застыли маски глубокой настороженности и неподдельного, всепоглощающего страха, что было совершенно неудивительно и абсолютно понятно. Макио, Хинацуру и Сума, повинуясь безмолвному приказу, исходившему от собравшихся клонов, молча и нехотя двинулись к столу, чтобы занять свои предназначенные места. Их взгляды скользили по сидящим, и они не могли не заметить одну пугающую деталь: из всех многочисленных стульев, свободным и, казалось, нарочно приготовленным, оставалось лишь одно. Оно находилось в самой гуще, в эпицентре этого безумия — поближе к оригинальному Танджиро и его безмолвной свите из десяти ухмыляющихся двойников, словно являясь главным призом в какой-то ужасной игре. ####В ДРУГОЙ КОМНАТЕ#### — АААААААА!!! БОЛЬНО-О-О-О!!! — В кромешной тьме комнаты, изолированной от веселья и шума праздничного стола, царила атмосфера абсолютного страдания. Жертвой в этой камере пыток была Кибуцуджи Мурэй, некогда могущественная прародительница демонов, а теперь беспомощная и униженная пленница. Она сидела на холодном каменном полу, подогнув под себя онемевшие ноги, а её тело сотрясалось от каждого нового приступа невыносимой, огненной боли, вырывающей из её горла непрекращающиеся душераздирающие крики. Она была полностью обнажена, и эта нагота делала её беззащитной и уязвимой перед любым воздействием. Её бледная, почти фарфоровая кожа, которая когда-то была идеальной, теперь была испещрена алыми, сочащимися болью пятнами. Это был жуткий калейдоскоп из жестоких отметин, гематом и кровавых ссадин, покрывавших её с головы до ног. Не было ни единого участка, от шеи и чувственных плеч до тонких лодыжек и изящных ладоней, который бы не был испорчен яркими следами недавних ударов. Её конечности были скованы не просто верёвками, а массивными, холодными цепями из обожжённого демонического железа. Они впивались в её плоть с неестественной жестокостью, затянутые настолько туго, что полностью пережимали сосуды и блокировали любой приток крови. Её кисти и ступни, лишённые жизненного потока, потеряли всякую чувствительность, став тяжёлыми, ледяными и парализованными, словно чужими придатками. В этой сцене бесчеловечного насилия присутствовали лишь два безмолвных исполнителя — идеальные клоны Танджиро. Их лица, обычно полные доброты и сострадания, сейчас были искажены маской холодной, безэмоциональной жестокости. Один из клонов, стоявший впереди, с методичной, почти механической точностью взмахивал своим орудием — длинным и тонким кожаным кнутом, который с свистом рассекал воздух и с каждым ударом впивался в её кожу. Удар был настолько сильным и точным, что кнут будто бы сливался с её телом, становясь его частью и оставляя после себя новые полосы обжигающей агонии. Второй клон расположился сзади, его задача была куда более утончённой и от того ещё более пугающей. Он с невозмутимым спокойствием вонзил указательный палец прямо в основание её черепа, пробивая плоть и кость, чтобы получить прямой физический доступ к её мозгу. С помощью этого чудовищного проникновения он манипулировал её нервной системой, как кукловод нитями. Он искусственно заблокировал её врождённую способность к регенерации, оставив её наедине с болью от всех нанесённых ран, и одновременно заострил каждое нервное окончание в её теле до немыслимого максимума. Каждое прикосновение, каждый удар кнута, даже простое движение воздуха по коже отзывалось в её сознании взрывом гиперболизированного страдания, превращая и без того невыносимые пытки в абсолютный, бесконечный ад. — Какая упрямая сука. А что если вот так? — Клон Танджиро, чьё лицо оставалось бесстрастным и холодным, разжал пальцы, и окровавленный кнут с глухим стуком упал на землю, поднимая легкое облачко пыли. Не сводя с Мурэй пустого, лишённого всякой эмпатии взгляда, он медленно, с преувеличенной аккуратностью, кончиками пальцев извлёк из своего рта тонкую, почти невесомую зубочистку. Солнечный свет зловеще сверкнул на её заострённом кончике. В это самое время второй клон, не прекращая своих манипуляций, довёл нервную систему Мурэй до абсолютного предела, до состояния, когда малейшее прикосновение воспринималось как взрыв атомной бомбы в каждом нервном окончании. Её тело стало гигантским, открытым нервом, готовым сгореть от любого воздействия. Медленным, почти хирургическим движением клон поднёс зубочистку к её груди. Не было ни тени сомнения, ни капли жалости — лишь холодная, расчетливая жестокость. Острый кончик коснулся кожи у основания соска, и затем, с непреодолимой силой, пронзил плоть. Это не было простым проколом. Это была волна чистого, нефильтрованного страдания, которое пронзило её всё существо, разорвалось внутри мозга ослепительной вспышкой боли. Каждая клетка её тела кричала одновременно, агония была столь всеобъемлющей и интенсивной, что её сознание помутнело, сравнимое лишь с мучительной казнью через четвертование, когда тело разрывают на части. Не давая ей и секунды на передышку, клон его железной хваткой впился пальцами во вторую грудь, сжимая её с такой чудовищной силой, что казалось, ткани вот-вот разорвутся под давлением. Новый, ещё более пронзительный вопль вырвался из её пересохшего горла, вопль, в котором не осталось ничего человеческого, лишь первобытный ужас и невыносимые мучения. Ту же самую зубочистку, с которой ещё капала её кровь, он воткнул теперь во второй сосок. Боль, удвоившись, достигла нового, немыслимого пика, создавая симфонию чистого страдания. Завершая свой садистский замысел, клон Танджиро, не меняя выражения лица, провёл зубочистку под кожей, соединив оба проколотых соска тонкой деревянной перемычкой. Это действие не только физически скрепило их, создав новый, извращённый источник непрекращающейся боли при малейшем движении, но и стало финальным актом унижения, превратив её тело в объект для пыток, в холст, на котором была нарисована картина абсолютной жестокости. — ПРОШУ ПРЕКРАТИ-И-И-И!!! УА-А-А-А!!! — Её вселенная сжалась до единственного, всепоглощающего ощущения — белого каления боли, которая прожигала нервные пути, выжигала сознание, превращала разум в хаотичный вихрь из огня и стальных осколков. Казалось, сама материя её существа трещала по швам, не в силах вместить эту пытку. Её крик был не просто звуком, это был раздирающий пространство вопль чистой агонии, вырывавшийся из самых глубин её существо, из той части, что оставалась ещё жива и потому могла страдать. Слизистая гортани рвалась под этим нечеловеческим напряжением, голосовые связки, истончившись до предела, вибрировали с частотой, готовой их уничтожить, наполняя воздух хриплым, сиплым визгом, больше похожим на звук ломаемого металла, чем на голос живого существа. В ответ на эту симфонию страдания клон Танджиро отреагировал с леденящей душу методичностью. Его рука, та самая, что мгновение назад наносила удары кнутом, резко и коротко взметнулась в воздух. Это не был эмоциональный, яростный удар. Это было холодное, расчетливое движение, лишенное даже тени гнева, что делало его в тысячу раз ужаснее. Удар пришелся не по щеке, не пытаясь унизить или оглушить — его целью была височная кость, самая уязвимая часть черепа, хранилище сознания. Шлепок ладони о висок прозвучал с пугающей, влажной твердостью, это был звук не просто касания, а мощного, сконцентрированного давления, направленного внутрь. Целью было не оставить синяк, а вызвать резкую контузию, сотрясти мозг в его костяной темнице, вызвать короткое замыкание в нейронных сетях, чтобы на миллисекунды прервать этот невыносимый крик. Удар был рассчитан с ужасающей точностью — достаточной, чтобы вызвать взрывную волну боли в и без того агонизирующем сознании, но не достаточной для потери сознания или физического разрушения. Он не желал дать ей милосердное затуманивание разума, он хотел добавить новый слой к её мучениям. Эффект был мгновенным и чудовищным. Её голова резко дернулась в сторону от силы удара, в ухе зазвенел пронзительный, высокочастотный звон, заглушающий на мгновение всё остальное. Мир перед глазами поплыл, распался на мозаику из слепящих вспышек и темных пятен. Но безжалостно повышенная до максимума чувствительность, ставшая её проклятием, немедленно вернула её в реальность, усиливая и без того адские ощущения. Новый, ещё более отчаянный и хриплый визг вырвался из её груди, смешивая первоначальную агонию от проколов с новой, свежей болью от контузии и унижения. Сознание не отключилось — оно, наоборот, зацепилось ещё крепче за якорь страдания, чтобы ощущать его во всем новом, ужасающем объеме. — Нет, нет, нет, ни за что. Ты, Кибуцуджи, будешь страдать до тех пор, пока я не кончу на твой еблет~ — Пальцы клона Танджиро с холодной, почти хирургической точностью сомкнулись вокруг торчащей деревянной зубочистки. Его захват был твердым и уверенным, без тени сомнения. Медленно, с чудовищным расчетом, он начал её вращать, заставляя тонкую деревянную перемычку скрипеть и продираться сквозь уже разорванные ткани. Каждый миллиметр движения отзывался в нервной системе Мурэй взрывом новой, невообразимой агонии. Соски, неестественно стянутые и перекошенные, изгибались под немыслимым углом, растягивая и деформируя мягкие ткани груди. Из свежих ран вокруг проколов сочилась алая кровь, сначала отдельными каплями, а затем густыми струйками, которые стекали по её телу, окрашивая кожу в багровые узоры. В это же время его огромный, возбуждённый член с грубой силой втиснулся в пространство между её окровавленных, истерзанных грудей. Плотная, горячая плоть с отвратительным, влажным звуком ударялась о её подбородок и тыкалась в ноздри, заставляя её давиться и захлёбываться собственным криком. Запах её собственной крови смешивался с мужским потом, создавая удушливую, тошнотворную атмосферу. Он установил свой садистский ритм: одной рукой он методично тянул, дёргал и проворачивал зубочистку, заставляя её тело биться в конвульсиях от боли, а бёдрами совершал мерные, толкательные движения вверх и вниз. Его член с отвратительным трением скользил по окровавленной коже, смазываясь её кровью, каждый раз с силой ударяясь о её лицо, заливая его горячей, липкой жидкостью. Трение было жёстким, почти болезненным даже для него, но именно это, вкупе с её безостановочными рыданиями, доставляло клону самое наибольшее удовлетворение. Из её глаз, широко распахнутых от ужаса, непрерывным потоком текли слёзы, смешиваясь с кровью и потом на её щеках. Второй клон, всё так же удерживая связь с её мозгом, чтобы боль не ослабевала ни на секунду, с наслаждением наклонился к её лицу. Он ловил её слёзы кончиком языка, слизывая их с её кожи с видом гурмана, пробующего редкий нектар. Эта унизительная ласка, этот акт абсолютного надругательства над её горем, очевидно, доставлял ему невероятное возбуждение, что читалось в его остекленевшем, лишённом души взгляде. Эти пять минут растянулись для Мурэй в вечность чистого ада. Её мир сузился до боли в груди, до удушающего давления между грудями, до хлёстких ударов по лицу и отвратительного запаха. Её горло было разорвано в клочья, и её крики уже больше походили на хриплый, надрывный визг, но она не могла остановиться. — У~АХ~! — Первый клон, его движения становясь всё более резкими и некоординированными, наконец достиг кульминации. С низким, животным стоном он изверг из себя мощный, горячий поток спермы. Густая, вязкая жидкость, похожая на цунами, обрушилась на её лицо и шею, заливая всё вокруг. Поскольку её рот был широко открыт в беззвучном теперь крике, основная масса спермы попала прямиком в горло, заставляя её давиться и кашлять, пытаясь выплюнуть отвратительную на вкус жидкость. Часть струи разлилась по её шее и груди, смешиваясь с кровью и образуя липкую, розоватую пасту. Ещё часть, благодаря силе напора и её судорожным вдохам, забрызгала ей в ноздри, вызывая жгучее, удушающее ощущение, заставляя её слепо и беспомощно мотать головой, пытаясь очистить дыхательные пути. — Эй, Мурэй, ты будешь делать то что тебе велит Господин Танджиро или нет? Мы можем продолжать это вечно.(Первый клон) — ДА-А! Я ВСЁ СДЕЛАЮ ПРОСТО ПРЕКРАТИТЕ ЭТО-О!(Мурэй) — Не ори, шкура, я слышу тебя.(Первый клон, дав ей пощёчину за крики) ####ЗА СТОЛОМ#### Огромный, тяжёлый стол из тёмного дерева, казалось, растянулся на всю комнату, его полированная поверхность почти полностью была скрыта под длинной, нарядной скатертью. Скатерть была насыщенного кроваво-красного цвета, а по её краям шла широкая кайма, вышитая сложным узором из причудливо переплетающихся золотисто-жёлтых линий, образующих тройные полосы, перемежающиеся с изображениями пышных, неизвестных цветов с изогнутыми лепестками. Эти же цветочные мотивы, словно рассыпанные кем-то рукой, были разбросаны по всему алому полотну, создавая ощущение роскошного и слегка зловещего убранства. Вдоль стола, занимая свои места, восседали многочисленные клоны Танджиро, их лица отражали единое, спокойное выражение, создавая гипнотизирующий и тревожный эффект множества идентичных существ. Рядом с ними, контрастируя своей хрупкостью, сидели его женщины, каждая уникальная, но объединённая молчаливым страхом в глазах. Несколько клонов, выполнявшие роль слуг, двигались с зеркальной синхронностью. Они беззвучно подходили к столу, ставя на красную скатерть большие фарфоровые тарелки, каждая из которых была произведением кулинарного искусства. Ароматы смешивались в воздухе, создавая густой, насыщенный букет. Вот дымится тако с нежным мясом и яркой сальсой, рядом золотистая, пузырящаяся лазанья с толстым слоем сыра. Далее, на отдельной тарелке, аккуратно разложены суши и сашими — идеальные рулетики с лососем и туной, от которых веет свежестью океана. Рядом, в ещё горячей сковородке, подана шакшука — яйца, утопленные в ярко-красном томатном соусе с перцем и пряностями. Пространство между ними заполнили салаты — зелёные, с орехами и сыром, овощные радуги с заправками, а также тарелки с вяленым мясом, сырами, оливками и тёплым хлебом. Стол ломился от изобилия, представляя собой пиршество вкусов и культур, собранных в одном месте. — Дорогие дамы, прошу вас, не стесняйтесь. Ешьте, пейте и наслаждайтесь ужином. Всё что вы видите перед собой, мы приготовили для вас. И не бойтесь, она не отравлена. Надеюсь вам понравится приготовленное нами(Оригинальный Танджиро, радостно восклицая) — Кто это "мы"?(Канаэ Кочо со злобным лицом) — Я и мои клоны, разумеется.(Оригинальный Танджиро, удивившись смелости Канаэ) — А ваши клоны... Они такие же, как и вы? Или они хуже вас?(Канаэ) — Мы одинаковы во всём. Если не веришь, можешь проверить ночью. Пха-ха-ха!(Один из клонов) — Ах, ты ублюдок! Как ты смеешь такое говорить моей сестре!?(Шинобу Кочо, вскочив со стула) — Шинобу, успокойся.(Канаэ, схватив сестру за плечо и посадив на стул) — А-ха-ха! Ты серьёзно нарвалась против меня? Ты храбрая, настолько же насколько и глупа.(Ориг.Танджиро) — Да что тут происходит!? С хера ли мы должны быть твоими игрушками!?(Саки Шинадзугава, также вскочив со стула) Едва последний возмущенный крик Саки Шинадзугавы сорвался с её губ, едва её тело напряглось в порыве вскочить со стула, как пространство вокруг неё сдвинулось. Воздух за её спиной сгустился, исказился, и в этой внезапной дымке материализовался один из клонов Танджиро. Он возник беззвучно, словно тень, отбрасываемая внезапно вспыхнувшим пламенем, его появление было настолько мгновенным и неестественным, что казалось нарушением самих законов физики. Его обычные руки оставались спокойно сложенными, но из спины, прямо сквозь ткань одежды, с тихим шелестящим звуком рванулись наружу толстые, жилистые щупальца цвета старой крови и тусклого металла. Они двигались с змеиной быстротой, не оставляя ни миллисекунды на реакцию. Одно из них, упругое и холодное, обвилось вокруг её торса, сжимая диафрагму и прижимая её спину к твердой спинке стула с такой силой, что дерево затрещало под напряжением. Второе щупальце, более тонкое и цепкое, молниеносно обмотало её запястья, скрутило их за спиной и приковало к ножкам стула, лишая малейшей возможности пошевелиться. Ещё одно плетевидное отросток с мерзкой, шершавой текстурой рванулось к её лицу. Оно грубо впилось в её щеки, с силой раздвинуло челюсти и вползло в рот, глубоко проникая в горло, давя на корень языка и вызывая немедленный рвотный спазм. Звук её крика превратился в глухое, захлебывающееся бульканье, а слёзы непроизвольно хлынули из глаз, смешиваясь со слюной на её подбородке. Всё произошло за долю секунды. Один момент — она была полна гнева и протеста, а в следующий — уже была абсолютно обездвижена, привязана к своему же креслу плотными, пульсирующими узлами плоти, с горлом, забитым живой, отвратительной глоткой, неспособная издать ничего, кроме тихого, беспомощного хрипа. — Во-первых, игрушки не спорят, а лишь повинуются, потому что они не живые. Но раз у тебя есть голос — значит ты жива. Радуйся и будь благодарна мне за мою милость. Во-вторых, у тебя как будто бы есть выбор, снежочек.(Ориг.Танджиро, поедая блюдо перед ним) — Тандж... Господин Танджиро... А у ваших клонов есть собственные мысли? Или они просто ваши отражения?(Канао Цуюри) — Для тебя просто Танджиро, мой цветочек~ А что насчёт моих клонов...(Ориг.Танджиро улыбнулся Канао, из-за чего она смутилась) — Он есть мы. Мы есть он. Но иногда нам нравится притворяться, что мы другие.(Один из клонов) — Я вижу, вам одна девушка нравится больше другой?(Даки) — Неужели ревнуешь? Не ожидал что это произойдет так быстро. Мва-ха-ха-ха-ха!(Ориг.Танджиро) — Гхх!.. Ублюдок...(Даки бурчит и бормочет себе под нос) — Господин Танджиро. Если я правильно поняла, то вы демон который не горит на солнце. То есть, мы будем тут вечно? — Вечность — очень длинная вещь. Привыкай.(Ориг.Танджиро) — Но вы забираете у нас выбор.(Тамаё) — Я дал вам выбор: быть рядом со мной или же умереть. Разве это не честно?(Ориг.Танджиро) — Ты называешь это выбором? Это самая настоящая ловушка.(Тамаё, нахмурив брови) — Любой выбор — это ловушка. Разница лишь в том, кто её расставил(Ориг.Танджиро) — Значит мы для тебя всего-лишь пешки?(Шинобу, злобно поедая рамен) — Пешки, фигуры, жертвы... Всё зависит от того как он захочет сыграть в партию.(Один из клонов) — Вы же не будете убивать нас, ведь так?(Аманэ) — А зачем мне мертвые женщины? Я не некрофил. Живые боятся и умоляют лучше. Хотя, мне ли не всё равно.(Ориг.Танджиро) — А что будет если появятся новые женщины? Мы станем мусором для тебя?(Аманэ) — Ну, это зависит от того, как хорошо вы будете держаться за свои места.(Ориг.Танджиро) — А что будет если мы... Ну... Забеременеем? Вы думали об этом?(Котоха, когда она задала этот вопрос, на неё посмотрела Рука Ренгоку) — Конечно. Разве ты думаешь что я делаю что-то не обдумав?(Ориг.Танджиро) — Но дети... Что будет с ними?(Котоха) — Они будут продолжением моей воли, разумеется. Я хочу, чтобы они были свободнее, чем я когда-либо был. Свободнее… и сильнее. В их жилах не будет слабости.(Ориг.Танджиро) — А что если они не захотят жить так?(Аманэ) — Тогда у них будет тот же выбор, что и у вас. Я не создаю слабых. Мои дети не будут спрашивать, чего они хотят. Они будут брать.(Ориг.Танджиро) — Братик... Кем же ты стал?.. Ты совсем потерял человеческое сердце...(Незуко шепча, прикрыв лицо ладонями и плача) — Я стал тем, кем я стал. Я стал сильнейшим. А моё сердце до сих пор бьётся. Просто теперь оно бьётся ради силы и власти. Разве ты не счастлива, Незуко-чан? Твой братик стал Совершенным Существом. Он может всё. Разве ты не рада за меня?(Ориг.Танджиро, телепатически) Потрясение, охватившее Незуко Камадо, было настолько всепоглощающим, что оно парализовало не только ее тело, но и самый поток ее мыслей. Голос брата, прозвучавший прямо в ее сознании, был одновременно и бесконечно родным, и до ужаса чужим. Это невыносимое противоречие между любовью к Танджиро и ужасом перед тем, во что он превратился, разорвало ее душу на части. Шок был таким оглушительным, что внутренний монолог, тот самый тихий голос, который всегда утешал ее в трудные минуты, замер, оставив после себя лишь леденящую пустоту и гулкое эхо невысказанного ужаса. Ее тонкое тело дрогнуло, будто от порыва ледяного ветра, мурашки побежали по коже. Казалось, еще мгновение — и она рухнет на землю, сломленная тяжестью этого открытия. Но вместо этого, движимая глубоким, почти животным инстинктом найти хоть какое-то укрытие от невыносимой реальности, она снова прижала ладони к лицу. Пальцы вцепились в кожу, пытаясь физически заблокировать мир, который внезапно перестал иметь смысл. Из ее сжатого горла вырывались лишь прерывистые, почти беззвучные всхлипы, а плечи мелко и беспомощно вздрагивали. Эти тихие слезы были красноречивее всех других громких рыданий — в них была вся глубина ее отчаяния, растерянности и бесконечной боли за любимого брата. На это душераздирающее зрелище молча смотрела их мать, Киэ Камадо. Ее материнское сердце, всегда готовое принять на себя любую боль своих детей, разрывалось на части от осознания собственного бессилия. Ее взгляд, полный неизмеримой скорби и муки, перешел с рыдающей дочери на фигуру сына, чей облик теперь вызывал первобытный страх. Она понимала, что никакие слова не смогут исцелить эту рану, никакое материнское утешение не в состоянии вернуть прошлое. Горечь этого осознания была настолько горька, что свела горло в тугой узел, лишив дара речи. И потому она могла предложить им лишь одно — свое молчаливое, отчаянное присутствие, разделяя с ними тяжесть тишины, которая говорила громче любых слов. — Чего вы уставились на меня так, будто я картина знаменитого художника в музее? Еда остынет, ешьте. Зря мои клоны её готовили что ли?(Ориг.Танджиро) Повелительным, тихим, но не терпящим возражений тоном демон Танджиро отдал безмолвный приказ. Его женщины, опустив взгляды, с неохотой, движимые страхом и покорностью, взяли в руки столовые приборы. Первые движения были скованными, почти механическими. Они подносили ко рту кусочки еды с видимой осторожностью, будто пробовали незнакомый, возможно, отравленный продукт. Их лица выражали напряженную настороженность, а глаза бросали быстрые, испуганные взгляды в сторону Танджиро. Однако с первым же настоящим глотком что-то изменилось. Вкус, обрушившийся на их рецепторы, был настолько совершенным, настолько сложным и сбалансированным, что на мгновение вытеснил собой весь страх. Их глаза непроизвольно расширились от изумления. Лазанья была идеально пропеченной, с нежнейшими слоями теста, соусом, в котором чувствовалась каждая нота томата и трав, и тающим сыром. Суши поражали абсолютной свежестью рыбы и идеально сваренным рисом. Даже простой салат взрывался букетом хрустящих овощей и пикантной заправки. Внутри каждой из них рождалось молчаливое, потрясенное признание: они сами, при всем своем умении, не смогли бы достичь такого кулинарного совершенства. Танджиро и его многочисленные клоны, наблюдавшие за этой немой сменой выражений, лишь обменялись едва уловимыми, самодовольными усмешками. Казалось, эта реакция лишь подтверждала их ожидания. Только после этого они и сами приступили к трапезе, их движения были зеркально синхронными и лишенными каких-либо эмоций. Тишину за столом, нарушаемую лишь звоном приборов, примерно через пару минут разрезало появление трех фигур, медленно приближающихся к собранию. Две из них, фланкирующие центральную, были хорошо знакомы — это были всё те же безэмоциональные клоны Танджиро. Но та, что шла между ними, заставила женщин замереть с поднесенными ко рту ложками. В центре шествовала Кибуцуджи Мурэй. На ней было роскошное черное кимоно, расшитое замысловатыми золотыми узорами, которые переливались при каждом её движении, словно живые. Оно было безупречно на нее надето, подчеркивая её статность. Самым шокирующим было её лицо. На нем не осталось ни малейшего следа недавних ужасных событий — ни красноты, ни отеков, ни синяков. Её кожа была абсолютно безупречной, мертвенно-бледной и гладкой, словно у дорогой фарфоровой куклы, только что извлеченной из упаковки. В её глазах не было ни жизни, ни отражения перенесенной агонии, лишь пустота и бездонная глубина. Она дошла до своего стула с отрепетированной, почти церемониальной медлительностью. Как только она опустилась на сиденье, два клона, сопровождавшие её, не произнеся ни звука, растворились в воздухе, словно их и не было. Не глядя ни на кого, не произнося ни единого слова, Мурэй с тем же механическим, безжизненным спокойствием взяла свои палочки для еды и молча, с абсолютно пустым взглядом, начала есть то, что было подано на её тарелку. Атмосфера за длинным столом казалась на удивление мирной, почти идиллической. Царящее несколько минут назад напряжение полностью рассеялось, сменившись низким густом удовлетворенных голосов и тихим звоном столовых приборов. Танджиро и его бесчисленные клоны, сидевшие с идеальной симметрией, ели с размеренным, почти церемониальным аппетитом. Даже его женщины, вопреки своему недавнему страху и отчаянию, казалось, поддались магии невероятно вкусной пищи. Незуко, Киэ, Шинобу, Рука, Саки — те, чей дух сопротивления всего несколько минут назад горел ярче всего, — теперь были полностью поглощены трапезой. Их плечи расслабились, суровые складки на лбах разгладились. Они обменивались тихими, одобрительными словами о том или ином блюде, их пальцы то и дело тянулись то к тако с ароматной начинкой, то к идеальному роллу суши, то к кусочку сочной лазаньи. Казалось, совершенство кулинарии, созданное клонами, на время стерло из их памяти весь ужас происходящего, подарив иллюзию нормальности, мимолетную передышку в этом кошмаре. Они ели с искренним, забытым удовольствием, позабыв обо всем на свете. Идиллия была настолько полной, так тщательно выстроенной, что её нарушение показалось особенно резким и леденящим душу. Движение было едва заметным, но его оказалось достаточно, чтобы разорвать хрупкую ткань спокойствия. Танджиро, до этого момента точно так же, как и все, поглощенный едой, замер. Его вилка с кусочком еды остановилась на полпути ко рту. Медленно, с неумолимой, хищной плавностью, он поднял голову. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, будто обоюдоострое лезвие, прорезал пространство стола, мимо всех сидящих женщин, мимо своих собственных копий, и устремился на один-единственный объект. Он прицельно, без тени отвлечения, сконцентрировался на Мурэй. В его глазах не читалось ни гнева, ни удивления — лишь холодная, аналитическая пристальность, полная безмолвного ожидания. Этот внезапный, безмолвный фокус повис в воздухе тяжелой, невидимой грозовой тучей, предвещающей нечто неминуемое. — Эй, Мурэй. — Имя одной из девушек подобно выстрелу вылетело из уст Танджиро. Услышав своё имя, Мурэй дрогнула на мгновение и посмотрела на Танджиро. — Сделай вот так. — Танджиро медленно поднял руки, его движения были лишены всякой спешки, словно он демонстрировал некий священный ритуал. Он вставил кончики обоих указательных пальцев в уголки своего собственного рта. Без тени дискомфорта, с холодной, почти клинической отстраненностью, он начал растягивать кожу и мышцы в стороны. Его губы исказились в широкую, неестественную, пугающую гримасу, обнажая идеальный ряд зубов. Воздух с шипящим звуком прошел сквозь растянутый рот. Не сводя с Мурэй своего тяжелого, гипнотизирующего взгляда, он произнес приказ, его голос прозвучал низко и властно, не терпя возражений. Мурэй, её собственное лицо все еще было маской бесстрастного фарфора, отреагировала с пугающей мгновенностью и абсолютной покорностью. Её руки, тонкие и бледные, поднялись с той же механической точностью. Она в точности повторила его жест: кончики её пальцев уперлись в уголки её губ, и без малейшего колебания она начала растягивать свой рот в стороны. Кожа натянулась, исказив её черты в зеркальное отражение его уродливой улыбки. В её пустых глазах не дрогнул ни один мускул, не отразилось ни понимания, ни стыда, лишь полная, безропотная отрешенность. Зрелище этой абсолютной покорности, этого точного, жуткого повторения унизительного жеста, вызвало реакцию у окружающих клонов. Их рты, до этого момента сохранявшие нейтральное выражение, искривились в единообразных, синхронизированных усмешках. Но самый яркий, самый удовлетворенный отклик исходил от самого Танджиро. На его лице расцвела широкая, довольная улыбка, полная безраздельной власти и глумливого торжества. Он наблюдал за своим творением, за живой куклой, выполняющей любой, даже самый абсурдный и унизительный приказ, и это зрелище доставляло ему очевидное, безмерное удовольствие. — А теперь скажи: "Я не могу есть еду пальцами".(Ориг.Танджиро) — Я не могу есть еду пальцами.(Мурэй, с всё ещё растянутым в стороны ртом) — Тогда жуй дерьмо, недоношенная выблядка. МВА-ХА-ХА-ХА!!! (Ориг.Танджиро) Тишину за столом разрезал ледяной, отточенный голос Танджиро. Он смерил Мурэй взглядом, полным ядовитого превосходства, и произнес слова, вывернутые наружу как нож: недоношенная выблядка. Эти слова сработали как спусковой крючок. Сам Танджиро первым издал короткий, резкий звук, больше похожий на лай, чем на смех. Этот звук мгновенно подхватили его клоны, сидевшие по обе стороны стола. Их смех не был проявлением веселья — это был хаотичный, оглушительный гвалт, нарочито громкий и пронзительный. Они закидывали головы назад, их рты были неестественно растянуты, обнажая сжатые зубы, а из горлов вырывались хриплые, надрывные визги и раскатистые вопли. Казалось, они соревновались в громкости, стараясь перекричать друг друга, словно стремились сорвать собственные голосовые связки, довести свой смех до такой крайней точки, где он уже граничил с физической болью и самоповреждением. Этот адский хор заполнил всё пространство, оглушая и давя на барабанные перепонки. На лице Мурэй застыла растерянность. Сперва её глаза просто расширились, мозг отказывался мгновенно обработать весь яд, заложенный в этом оскорблении. Но затем, сквозь привычную покорность, сквозь наведённый гипноз страха, прорвалась искра чего-то древнего и личного — острой, жгучей обиды. Её брови сдвинулись, губы дрогнули, и её пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались в белые, напряжённые кулаки. Ногти впились в ладони, но голос остался предательски тихим. Она понимала всю тщетность и опасность любого ответа. Гнев, вспыхнувший на мгновение, тут же был подавлен холодным, всепоглощающим ужасом перед неминуемым возмездием. Она знала, что эта вспышка неповиновения не останется незамеченной и за неё придется заплатить новой порцией невыносимых страданий. Остальные женщины наблюдали за этой сценой, и в их глазах, поверх страха, на мгновение вспыхнуло острое, нескрываемое презрение. Их взгляды, скользнувшие по хохочущему Танджиро и его искажённым гримасами двойникам, выражали молчаливое осуждение. Это было то самое чувство, которое возникает при виде ублюдка, издевающегося над беспомощным инвалидом, — отвращение к силе, которая самоутверждается за счёт абсолютно беззащитной жертвы. Однако это чувство оказалось мимолётным, хрупким. Искушение, лежавшее перед ними на тарелках, оказалось сильнее. Аромат идеально приготовленной еды, воспоминание о её божественном вкусе, снова притянуло их внимание. Они опустили глаза, сделав вид, что ничего не видят, и вновь поднесли ко рту кусочки пищи, стараясь утопить свой молчаливый стыд и протест в этом вынужденном, вкусном забвении. — Ха-ха-ха, шутка, шутка. А теперь, принеси мне вон те кисло-сладкие конфеты. — Эхо недавнего хохота еще висело в воздухе, когда Танджиро, его лицо вновь обретя маску холодного спокойствия, медленно перевел взгляд на небольшую фарфоровую вазу с конфетами, стоявшую прямо перед Мурэй. Его голос прозвучал тихо, но с железной повелительной интонацией, не оставляющей места для вопросов. Он приказал ей принести ему кисло-сладкие конфеты. Мурэй, всё так же движимая слепым послушанием, механически протянула руку, взяла несколько разноцветных конфет и поднялась со своего места. Её шаги были тихими и неуверенными по скользкому полу. Она двигалась к нему, сосредоточенно глядя на сладости в своей ладони, стараясь не встретиться взглядом ни с кем за столом. Она почти дошла до Танджиро, уже начала протягивать руку, когда её движение резко и грубо прервалось. Один из клонов, до этого момента остававшийся недвижимым, молниеносно выставил ногу. Мурэй, ничего не подозревая, споткнулась об это препятствие и с глухим, тяжелым стуком рухнула на пол. Звук её падения отозвался грохотом. Прежде чем она успела хотя бы понять, что произошло, тот же клон резко сорвался с места. На его лице расцвел широкий, злобный оскал, полный садистского удовольствия от её унижения. Он грубо наклонился, впился пальцами в ткань её дорогого кимоно в районе затылка, так называемую шкирку, и с силой поднял её с пола. Не давая опомниться, со всей мощи он бросил её вперед, на поверхность стола. Её тело с громким стуком ударилось о дерево, опрокидывая всё на своем пути. Тарелки с остатками изысканной еды, хрустальные бокалы, столовое серебро — всё это с оглушительным грохотом полетело на пол, разбиваясь вдребезги и разбрасывая вокруг себя осколки и куски пищи. Звон бьющегося стекла и фарфора на секунду заглушил все остальные звуки. Мурэй инстинктивно вцепилась пальцами в край скатерти, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом хаосе. Но клон не собирался останавливаться. Одним резким движением он задрал подол её кимоно до поясницы, обнажив её бледную, беззащитную плоть. Не было ни секунды на подготовку, ни тени сомнения или жалости. С жестокой, животной силой он приставил свой возбужденный, готовый к насилию член к её анусу и одним мощным, разрывающим толчком пронзил её. Её первый крик был нечеловеческим — высоким, полным неподдельного ужаса и невыносимой физической боли. Он тут же сменился непрерывными, захлебывающимися стонами и воплями, похожими на визг резаной свиньи. Клон, не сбавляя жестокого ритма, впился пальцами одной руки в её волосы и принялся дергать и тянуть её голову назад, выгибая её шею до хруста. Другая его рука с чудовищной силой сжала её грудь, мня и сдавливая мягкие ткани так, что казалось, они вот-вот порвутся под этим давлением. Его рот прильнул к её плечу, и он начал кусать её плоть, не просто царапая, а впиваясь зубами, высасывая кровь и оставляя на коже темные, уже кровоподтечные следы. Танджиро и все остальные клоны наблюдали за этим актом чудовищного насилия с одинаковыми, отвратительными гримасами удовольствия на своих лицах. Их глаза блестели от садистского возбуждения, они словно получали энергию от её страданий. Реакция остальных женщин была мгновенной и однозначной. Некоторые из них, как Саки или Шинобу, резко ахнули, вскочив с мест, их руки инстинктивно поднялись ко рту, а глаза наполнились слезами чистого, немого ужаса. Другие, как Незуко или Киэ, казалось, были парализованы увиденным. Они замерли, вцепившись в края стола белыми пальцами, их лица побледнели, а взгляды остекленели, не в силах оторваться от кошмарного зрелища. Особенно трогательной и сердцеразбивающим была реакция самых юных. Куина и Каната, их маленькие тела задрожали, а по щекам тут же потекли тихие слезы. Они инстинктивно прижались друг к другу, ища защиты. Их мать, Аманэ, с лицом, искаженным болью и материнским ужасом, молча, но стремительно обхватила их обоих, прижала к своей груди и ладонями закрыла им глаза, пытаясь оградить их от этого непереносимого зрелища, шепча им что-то успокаивающее, хотя её собственный голос дрожал. Но ничто не могло остановить насилие. Клон Танджиро продолжал свои яростные, грубые толчки, его тело двигалось с животной, неумолимой силой, совершенно игнорируя её отчаянные крики, её попытки вырваться и шокированную, испуганную аудиторию. Он был полностью поглощен своим садизмом, а его оригинал и двойники — наблюдением за ним. — Эй, смотрите сюда! Смотрите! Смотрите! — Танджиро медленно поднялся со своего кресла, его движения были исполнены хищной, неторопливой грации. Он прошел несколько шагов, его взгляд скользнул по сидящим женщинам, пока не остановился на Руке Ренгоку. В его глазах не было ничего, кроме холодного, развлекающегося любопытства. Без предупреждения, резким и грубым движением он впился пальцами в её густые волосы, сжав их в тугой пучок у самого основания черепа. С оглушительным криком, вырвавшимся из её губ, он с силой рванул её со стула и швырнул на пол перед столом. Её падение было тяжелым и неуклюжим, она приземлилась прямо в разбитую посуду и остатки еды, которые уже лежали там после падения Мурэй. Острые осколки фарфора впились ей в кожу, а куски пищи размазались по её одежде. Рука закричала от боли и шока, инстинктивно хватаясь за голову, пытаясь ослабить его железную хватку, но его пальцы лишь сильнее впились в её волосы. Танджиро, не отпуская её, лишь шире улыбнулся, наблюдая за её беспомощными попытками высвободиться. Его улыбка была леденящей душу, полной наслаждения от её унижения и страданий. Затем, с той же грубой силой, он заставил её подняться на ноги, её тело дрожало от боли и унижения. Одним резким движением он сорвал с неё часть одежды, обнажив её ягодицы перед всеми собравшимися. Он начал свое отвратительное представление. Крепко держа её за волосы одной рукой, чтобы она не могла отвернуться, он другой рукой начал смачно шлепать её по обнаженной коже, каждый раз громко приговаривая: "Смотрите! Смотрите! Какая прелесть!" Его голос был громким, насмешливым, полным садистского восторга. Он повторял эти слова снова и снова, акцентируя каждый удар, выставляя её унижение на всеобщее обозрение. В этот момент несколько женщин — Шинобу с её стальным стержнем воли, Канаэ, всегда готовая защищать других, Саки, чей дух еще не был сломлен окончательно, и Ино, опытная и решительная, — инстинктивно рванулись с мест. В их глазах горел огонь ярости и отчаяния, их руки потянулись к воображаемым рукояткам мечей. Но они даже не успели сделать и шага. Клоны Танджиро, будто тени, материализовались вокруг них. Их движения были молниеносными и не оставляющими шансов. Одних они грубо схватили за руки, скрутив их за спины с такой силой, что кости хрустнули, других прижали к столу, лишая возможности двигаться. Они не причинили им серьезного физического вреда, их целью было лишь обездвижить и принудить к наблюдению. Словно живые тиски, они заставили женщин смотреть на продолжающееся унижение Руки, не позволяя им отвести взгляд. Тем временем другой клон продолжал свое насилие над Мурэй. Его тело, покрытое потом, двигалось в жестоком, неумолимом ритме. Его толчки были глубокими и резкими, каждый из которых вырывал из её горла новый, хриплый стон. Он сам стонал, как одержимый, его лицо было искажено гримасой животной страсти и абсолютной власти над своей жертвой. Спустя несколько бесконечных минут его движения стали резче, хаотичнее. С низким, хриплым рыком он достиг кульминации, изливая внутрь неё поток горячей, густой спермы. Жидкость заполнила её анус и прямую кишку, поднимаясь так высоко, что создавалось ощущение, будто она вот-вот достигнет толстой кишки, вызывая мучительное чувство распирания и жжения. Когда он закончил, его член с влажным, отталкивающим звуком вышел из неё. Клон, тяжело дыша, с выражением глубочайшего удовлетворения на лице, просто отступил и грузно плюхнулся на ближайший стул, словно только что завершил тяжелую работу. Мурэй, полностью опустошенная, обессиленная болью и унижением, безвольно рухнула на пол, её тело обмякло среди осколков и объедков, и она затихла, лишь слабо всхлипывая. — МВА-ХА-ХА-ХА-ХА!!! ЭТО БЫЛО ВЕСЕЛО! — Окончив свое выступление, довольный произведенным эффектом, Танджиро медленно выпрямился. На его лице застыла маска пресыщенной скуки, словно только что закончившийся акт насилия и унижения был для него не более чем заурядным развлечением, театральной постановкой, надоевшей к финалу. Он бросил беглый, равнодушный взгляд на поверженную Руку, на обессиленно лежащую на полу Мурэй, на остальных женщин, замерших в шоковом оцепенении. Не произнеся вслух ни единого слова, он развернулся и неторопливой, уверенной походкой направился к выходу из пиршественного зала, явно намереваясь удалиться в свои личные покои для отдыха. Однако его уход не означал конца. Едва его спина скрылась за массивной дверью, как в сознании каждого из его многочисленных клонов прозвучала беззвучная, но повелительная и четкая команда, переданная чистой силой мысли. Клоны, до этого момента остававшиеся статичными наблюдателями или активными участниками издевательств, мгновенно оживились. Их движения стали резкими и эффективными, лишенными какой-либо индивидуальности, словно они были частями одного большого механизма, получившего новую программу. Они принялись за уборку с пугающей скоростью и слаженностью. Одни без всяких эмоций на лицах подхватили под руки полностью обессиленную Мурэй и всё ещё дрожащую от унижения и боли Руку, потащив их прочь из зала. Другие принялись собирать осколки разбитой посуды, стирать со стен и пола брызги еды, вина и крови, расставлять новую посуду и скатерти. Работа кипела в полной, зловещей тишине, нарушаемой лишь скрежетом осколков по полу и тяжелым дыханием некоторых женщин. К другим женщинам, всё ещё сидевшим или стоявшим в ступоре, подошли отдельные клоны. Они не проявляли агрессии, но их хватка была неумолимой. Молча, без объяснений, каждого отвели по знакомым коридорам обратно в их личные комнаты. Двери захлопнулись за ними с тихим, но окончательным щелчком. И вот наступила тишина. Гнетущая, тяжелая тишина личных покоев, нарушаемая лишь прерывистым дыханием их обитательниц. Большинство из них, оказавшись в относительной безопасности четырёх стен, не бросились к кроватям и не попытались уснуть. Они оставались стоять посреди комнаты или сидеть на краю постели, их тела были напряжены, а взгляды устремлены в пустоту. Их сознание снова и снова, против их воли, прокручивало только что увиденные кошмарные кадры: искаженное болью лицо Мурэй, унизительная демонстрация Руки, садистский смех клонов, бессилие и страх. Они пытались переварить это, осмыслить, найти в этом хоть какой-то смысл или хотя бы эмоциональную опору, но их разум натыкался лишь на стену ужаса и отвращения. Некоторые беззвучно плакали, другие просто смотрели в стену, ощущая, как холодок страха медленно расползается по их телу, напоминая о их полной беспомощности и о том, что подобное в любой момент может повториться уже с любой из них. Процесс осмысления только начинался, и он обещал быть долгим и мучительным. Одной из тех, кто сидел в своей комнате, пытаясь переварить ужас увиденного за ужином, была Коюки. Миловидная и от природы робкая девушка с большими, выразительными глазами, которые сейчас были красными и опухшими от слёз, она ощущала себя совершенно разбитой. Около часа она неподвижно сидела на краю своей кровати, уставившись в стену, её плечи время от времени вздрагивали от подавленных рыданий. Воспоминания о том, как обращались с Мурэй и Рукой, проносились в её сознании яркими, болезненными вспышками, заставляя сердце сжиматься от страха и сострадания. Постепенно, исчерпав запас слёз, она почувствовала пустую, звенящую усталость. Её нервы, натянутые как струны, немного ослабли. Желая хоть как-то вернуть себе ощущение нормальности, хоть на минуту забыться в простом, механическом действии, она медленно подошла к туалетному столику и опустилась на стул перед большим зеркалом. Её отражение было бледным и заплаканным. Она взяла в дрожащие руки расчёску и начала медленно, почти заторможено, проводить ею по своим волосам. Её волосы, чуть короче плеч, были мягкими и прямыми. Она расчёсывала их снова и снова, монотонные движения действовали на неё успокаивающе, отвлекая от тяжёлых мыслей. Затем, закончив, она привычным жестом взяла свою заколку и аккуратно закрепила прядь волос у виска, пытаясь вернуть себе хоть тень привычного образа. Именно в этот момент, когда в комнате царила почти медитативная тишина, нарушаемая лишь её собственным дыханием, раздался звук. Чёткий, сухой стук в дверь. Негромкий, но абсолютно недвусмысленный. Сердце Коюки ёкнуло и замерло в груди. Вся недавняя истерика, весь ужас мгновенно вернулись, сжав её горло ледяной рукой. Её взгляд в зеркале стал диким, полным паники. Первой и единственной мыслью, пронзившей мозг как удар током, было то, что за дверью стоит Танджиро. Что он пришёл и за ней. Что сейчас её ждёт та же участь, то же унижение и та же невыносимая боль, которую она только что наблюдала со стороны. Её пальцы судорожно вцепились в край столика, костяшки побелели. Она замерла, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук, надеясь, что это просто показалось, что стук не повторится и пройдёт мимо. Но стук повторился. Такой же размеренный и настойчивый. С огромным усилием воли, с телом, дрожащим как осиновый лист, она заставила себя подняться. Каждый шаг к двери давался ей с невероятным трудом, ноги были ватными. Она медленно, будто на эшафот, приблизилась к двери. Рука дрожала, когда она потянулась к ручке. Дверь со скрипом открылась. И на пороге, к её величайшему и оглушительному изумлению, стоял не Танджиро. В проёме был силуэт стоявший в тусклом свете коридора. Он была совершенно иная, незнакомая и оттого ещё более пугающая фигура. В проёме двери, залитая тусклым светом коридора, стояла фигура, чей вид был настолько неожиданным и сюрреалистичным, что сознание Коюки на мгновение отказалось его воспринимать. Это была молодая женщина, чье тело дышало силой и тренированностью — рельефные мышцы пресса, упругие плечи и сильные ноги выдавали в ней прирожденную воительницу. Но её физическая форма была лишь фоном для главного, что бросалось в глаза — её кожи была мертвенно-белой, фарфоровой, и на этом неестественном полотне были нанесены причудливые, извилистые узоры ярко-синего цвета. Эти полосы, словно таинственные руны или прожилки диковинного мрамора, оплетали её руки, ноги, шею и торс, создавая впечатление живого, дышащего произведения искусства или порождения какого-то иного, нечеловеческого мира. Её лицо было обрамлено короткими, бритвенно-розовыми волосами, торчащими в разные стороны с небрежной дерзостью, и такими же неестественно розовыми, тонкими бровями. Но больше всего поражали её глаза. Они были огромными и миндалевидными, с густыми, длинными ресницами того же розового оттенка. Склеры её глаз были не белыми, а пронзительного, ледяного голубого цвета, а радужки светились ярким, ядовито-жёлтым, как у хищной кошки. Этот пронзительный, нечеловеческий взгляд, казалось, видел её насквозь, читая каждый её страх. Её наряд лишь подчеркивал её вызывающую, почти агрессивную откровенность. На ней было накинуто короткое светло-лиловое хаори без рукавов, сшитое из тонкой, струящейся ткани. Оно было распахнуто настежь и совершенно не выполняло своей функции, полностью обнажая торс. Никакой нижней одежды под ним не было. Её грудь, высокая и пышная, пятого размера, была открыта взгляду, но не полностью. Широкая хаори лежала на её плечах, и неслабое движение воздуха или же поворот тела — и ткань готова была соскользнуть, окончательно обнажив всю грудь и соски. Низ её тела был облачен в свободные, мешковатые белые штаны, плотно перехваченные на талии широким голубым поясом с замысловатым узлом. Весь её облик дышал дикой, первобытной силой и абсолютным, бросающим вызов всему миру бесстыдством. — Коюкито!? Почему ты женщина!?(Неизвестная, одновременно с Коюки) — Хак... Хакуджи!? Это ты!? Как ты тут оказался и почему ты... женщина? И... п-похожая на демона?(Коюки, одновременно с Неизвестной) — Хакуджи? Ты обозналась. Раньше меня звали Хакуджа. Но сейчас я Акадзуми. Была Третьей Высшей Луной до тех пор... Пока не попала сюда. А ты кто?(Акадзуми) — Я... Я Коюки.(Коюки) — Коюки?.. Теперь всё ясно.(Акадзуми) — Что ясно?(Коюки) — Для начала, следовало бы в комнату зайти.(Акадзуми, закатив глаза и скрестив руки на груди) — А, ой, простите! Заходите конечно!(Коюки, смутившись своей не гостеприимности) Коюки, всё ещё находясь под впечатлением от неожиданного визита и невероятного облика незнакомки, молча отступила вглубь комнаты, пропуская её внутрь. Акадзуми переступила порог с лёгкостью и уверенностью, которые контрастировали с гнетущей атмосферой этого места. Её нечеловеческие глаза бегло осмотли скромное убранство комнаты, прежде чем она направилась к кровати и опустилась на её край, её поза была расслабленной, почти небрежной, несмотря на полную наготу верхней части тела. Коюки, всё ещё дрожа, робко присела рядом, на почтительном расстоянии, готовая в любой момент отпрянуть. Тишину нарушила Акадзуми. Её голос был не таким, как можно было ожидать — не скрипучим или зловещим, а низким, слегка хрипловатым и полным скрытой силы. Она начала свой рассказ медленно, подбирая слова, будто впервые озвучивала эту безумную реальность. Она объяснила, что её происхождение лежит за пределами этого мира, в альтернативной вселенной, где ход событий, судьбы и сама природа существ были иными. В том мире она была могущественной демонессой, одной из сильнейших, удостоенной титула Третьей Высшей Луны — звания, которое внушало ужас и почтение. Её сила была огромной, а статус — неоспоримым. Но всё это было грубо отнято. Демон Танджиро, чьи возможности, казалось, не знают границ между мирами, каким-то непостижимым образом обнаружил её, проник в её реальность, одолел и силой перенёс сюда, в это измерение, ставшее для неё золотой клеткой. Здесь, в этом мире, он не просто лишил её свободы. Он магическим способом подавил её демоническую сущность, заблокировал доступ к её способностям, оставив от могущественной воительницы лишь физическую оболочку, лишённую её истинной силы. Её титул, её могущество — всё это растворилось, как дым, оставив лишь горькое воспоминание. И именно он, Танджиро, приказал ей явиться сюда, в эту конкретную комнату, к этой конкретной девушке. И затем она обрушила на Коюки самое шокирующее откровение. Она посмотрела на неё своим пронзительным жёлто-голубым взглядом и заявила, что её зовут Акадзуми, и что в той альтернативной вселенной она была демоническим воплощением, женской версией Хакуджи — человека, который в её мире был мужем Коюки, её самой большой потерей и болью. А затем, завершая этот круг сумасшедших зеркал, она добавила, что сама Коюки, сидящая перед ней, в той реальности была не женщиной, а мужчиной по имени Коюкито, и именно он, Коюкито, был её, Акадзуми, супругом. Их души, их связи были переплетены, но отражены в искажённом зеркале иных миров, а теперь насильно сведены вместе в этой комнате под диктовку могущественного тирана.