Итак э... Жертва Ради Мира 2.0👍

— Акадзуми, это всё так запутанно... Голова кругом... — Акадзуми и Коюки лежали рядом в тишине, их тела утонули в мягкости простыней, а мысли витали далеко за пределами этой комнаты, этой реальности. Последние события обрушились на них лавиной абсурдного откровения, стирая границы возможного. Оказалось, что сущность Акадзуми, её душа, когда-то была заключена в теле мужчины, того самого человека, который был мужем Коюки и чья трагическая гибель оставила в её жизни шрам. И столь же непостижимым образом сама Коюки была зеркальным отражением, женским воплощением того, кто в другой жизни, в другом сплетении реальностей, был мужем для Акадзуми и чью утрату она безутешно оплакивала. Эта идея, эта чудовищно запутанная мультивселенская дичь, создавала в сознании невыносимый диссонанс. Они были одновременно и самыми близкими людьми, и призраками прошлого друг для друга, живым напоминанием о любви, которая существовала в иных формах, и о боли, которая эхом отзывалась в них обоих. Каждая попытка осмыслить эту ситуацию заводила в тупик, рождая новые витки вопросов без ответов. Всё это невыносимой тяжестью давило на сознание Коюки, заставляя её милую головку трещать от напряжения. Она чувствовала, как реальность вокруг теряет свою твердость, становясь зыбкой и ненадёжной, а её собственная идентичность расплывалась, смешиваясь с призрачными воспоминаниями о жизни, которую она никогда не проживала, но которые ощущались с болезненной остротой. — И не поспорить... Ну... Что тут скажешь? Коюки, ты красивая. Хе-хе. — Акадзуми, чувствуя, как голова идет кругом от бесконечных парадоксов и сбивающих с толку переплетений реальностей, сдалась под тяжестью этих мыслей. Она оторвалась от созерцания потолка, этого условного барьера между ней и бесконечностью вселенных, и повернулась к своей спутнице. Ее взгляд, уставший от метафизических блужданий, нашел пристанище в чертах Коюки, в ее ясных глазах, отражавших ту же растерянность, то же изумление перед абсурдом их положения. В этом знакомом лице, которое было одновременно и чужим, и самым родным, она вдруг увидела не мультиверсную загадку, а простую, очевидную истину. Тихо, почти шепотом, срываясь с ее губ, прозвучали слова, такие простые и такие нужные в этом хаосе. Она сказала, что Коюки красавица. Это была не просто комплимент, это было заявление о том, что здесь и сейчас, поверх всех наслоений реальностей, существует только она и ее прекрасное, смущенное лицо. Слова Акадзуми, теплые и искренние, достигли сознания Коюки, прорвавшись сквозь туман ее собственных тяжелых раздумий. Они сработали с мгновенной эффективностью, вызвав мощную, стремительную волну смущения. По ее щекам, до сих пор бледным от умственного перенапряжения, разлился яркий, горячий румянец, будто кто-то вылил на них алое вино. Застигнутая врасплох этим внезапным и таким прямым признанием, Коюки инстинктивно вскинула руки, прижав ладони к пылающей коже, словно пытаясь скрыть доказательство своей растерянности или остудить неожиданный жар. Из-за пальцев на Акадзуми смотрели ее широко раскрытые, полные чистого изумления глаза, в которых смешались стыд, радость и полная потерянность. — Ой, ч-что вы! Я-я... Спасибо! Вы тоже очень красивая! — Сказала Коюки, всё ещё держась ладонями за покрасневшие от комплимента щёки. — Само собой. — Горделиво сказала Акадзуми, хмыкнув и встряхнув прядью своих волос, что заставило Коюки ухмыльнуться. — Ты сильно любила е... Его? Меня? — В тишине, нарушаемой лишь мерным дыханием, Коюки собралась с духом и задала вопрос, витавший в воздухе с момента их странного признания. Ее голос прозвучал тихо, почти робко, но каждое слово было отчеканено четко и ясно. Она спросила, любила ли ее Акадзуми, но не ее настоящую, а ту, кем она была когда-то в другом измерении, в обличье мужчины, погибшего мужа. Повисла тяжелая, почти осязаемая пауза. Казалось, сама комната затаила дыхание в ожидании ответа. Акадзуми не ответила сразу. Ее тело замерло, а взгляд медленно оторвался от лица Коюки и устремился куда-то вверх, на скучную, белую поверхность потолка. Но она видела не штукатурку и не люстру. Ее глаза, затуманенные глубокой внутренней работой, были обращены внутрь себя, в бескрайние архивы памяти, хранящие воспоминания о жизни, которой не должно было быть. Потолок стал для нее экраном, на котором проецировались призрачные образы другого времени, другого тела, другой любви. Она искала в этих обрывках прошлого не просто факт, а истинное чувство, пытаясь отделить его от всей той мультивселенской дичи, что свалилась на них. Молчание затягивалось, наполняясь весу ожидания и невысказанной сложностью их положения. — В ту злосчастную ночь, когда я призналась тебе, вернее, твоей мужской версии, он сказал что любит меня тоже. Позже, когда я вернулась домой ночью, я узрела ужасную картину. Жалкие предатели, ослеплённые завистью, отравили Коюкито и его отца. В порыве гнева, я убила их всех до единого. Все 67 натренированных воина были убиты мной. Голыми руками. Я вырывала им кишки, я размазывал их мозги об стены, я превратила их плоть и кости в ничто. Большинство из них не удалось опознать. Я отомстила за них. Но тем не менее, это не успокоило меня. Я чувствовала как моё сердце будет болеть каждый день. У тебя было такое? — Акадзуми сделала глубокий вдох, и слова полились тихим, но твердым потоком, окрашенные давней болью и неукротимой силой. Она говорила о своей любви, всепоглощающей и яростной, о том мужчине, который был ее миром. И чтобы описать масштаб этой любви, она привела ужасающий пример — историю о том, как ее горе и ярость выплеснулись наружу, когда она, ослепленная потерей, голыми руками лишила жизни шестьдесят семь опытных боевых специалистов, каждого из которых она воспринимала не как человека, а как преграду на пути к мщению, как воплощение той несправедливости, что забрала у нее самое дорогое. Коюки слушала, завороженная и потрясенная до глубины души. Ее сознание отказывалось воспринимать чудовищные детали, но сердце сжималось от осознания той бездны страдания и силы, что таилась в хрупкой на вид Акадзуми. Под грузом этих откровений ее собственный взгляд медленно пополз вверх, упираясь в тот же безмолвный потолок, пытаясь найти в его белизне точку опоры. В этот момент Акадзуми, выдохнув свою исповедь, задала встречный вопрос, тихий и пронзительный. Но ответа не последовало. Вместо слов Коюки внезапно, с порывом, в котором смешались шок, бесконечная жалость, внезапное понимание и вспыхнувшая с новой силой связь, приникла к ее губам. Это был не просто поцелуй. Это было молчаливое, страстное утверждение. Ее язык, горячий и влажный, с робкой настойчивостью коснулся зубов Акадзуми, скользнул по ним, словно пытаясь ощутить вкус ее правды, а затем смело встретился с ее собственным языком. Акадзуми на мгновение застыла от неожиданности, но отстраниться и мысли не возникло. Губы Коюки были неописуемо сладки, а в ее порыве читалась та самая, давно утраченная нежность. Ответное чувство пробудилось в Акадзуми мгновенно. Ее пальцы вцепились в щеки Коюки, нежно, но твердо притягивая ее ближе, усиливая давление, стирая и без того невидимую границу между ними. Ее собственный язык пришел в движение, отвечая на ласку такой же страстной, исследующей взаимностью. Они слились в поцелуе, который был одновременно и сладким, и нежным, и полным той самой горечи утраты, которую они обе перенесли, и той всепобеждающей любви, что не подвластна ни времени, ни обличью, ни законам реальности. — И... Что же это?(Акадзуми, когда их поцелуй прервался) — Компенсация... Компенсация той любви, которую мы таки не смогли получить...(Коюки, заливаясь румянцем) — Хе-хе, ну ты и бесстыжая~ — Улыбка тронула губы Акадзуми, наполненная внезапной, почти хищной нежностью, рожденной из той бури эмоций, что они только что пережили. Она снова приблизилась, но на этот раз ее движение было стремительнее, а поцелуй — не продолжением нежности, а внезапным, властным захватом. В нем чувствовалась вся та грубая сила, о которой она только что рассказывала, просочившаяся сквозь трещины в ее обычной сдержанности. Этот внезапный напор заставил Коюки внутренне сжаться. Инстинктивный испуг, короткая электрическая искра паники, заставили ее резко отпрянуть назад, разрывая контакт. В хаотичном движении отступления, пытаясь найти опору или оттолкнуть источник внезапной агрессии, ее рука непроизвольно метнулась вперед. Ладонь с размаху, с резким и громким шлепком, который эхом разнесся в тишине комнаты, прилипла к обнаженной груди Акадзуми. Резкий звук шлепка по обнаженной коже прозвучал как выстрел, мгновенно заморозив обеих. Акадзуми замерла, ее губы, готовые было снова наброситься на Коюки, остановились в сантиметре от цели. Ее взгляд медленно, почти механически, опустился вниз, на ладонь Коюки, все еще прижатую к ее груди, ощущающую учащенный стук сердца под тонкой кожей. Затем ее глаза поднялись и встретились с широко раскрытыми, полными чистого ужаса и стыда глазами Коюки. Все лицо Коюки залила густая, алая краска смущения. Она сама, казалось, не могла поверить в случившееся, застыв в этой нелепой и предельно откровенной позе, чувствуя под своей ладонью теплоту и упругость чужого тела, к которому она прикоснулась с такой неловкой силой. — Я так и знала~! Я знала~ Я знала~ — Движение Акадзуми было стремительным и решительным, словно сброс оков. Одежда слетела с ее тела в одно мгновение, и перед пораженным взором Коюки предстало все ее существо. Ее кожа была бледной, почти фарфоровой, но по ней струились замысловатые синие узоры, похожие на древние таинственные письмена, подчеркивающие каждую линию ее торса, каждую изгиб мышц, хранящих память о нечеловеческой силе. Не дав Коюки опомниться, Акадзуми крепко взяла ее все еще смущенно застывшие ладони и с силой, не терпящей возражений, прижала их к своей обнаженной груди, заставляя пальцы Коюки вдавиться в упругую, горячую плоть. Одновременно с этим ее собственные руки распахнули тонкую ткань кимоно Коюки, обнажая ее хрупкие плечи и нежные, трепетные груди. Акадзуми прильнула к ним лицом, погружаясь в их теплоту. Ее нос скользнул по нежной коже, вдыхая ее аромат, а затем язык провел влажную, горячую линию, за которой последовал легкий, игривый укус, заставивший Коюки вздрогнуть и тихо ахнуть. Смущение все еще пылало на ее щеках, но в глубине ее широко раскрытых глаз Акадзуми ясно прочитала безмолвную, отчаянную мольбу, призыв, который был красноречивее любых слов. Воодушевленная этим тихим согласием, Акадзуми продолжила с новой силой. Она погрузилась в одну грудь, захватывая сосок губами, лаская его кончиком языка и слегка покусывая, в то время как ее свободная ладонь сжимала и нежно мнула вторую, заставляя волны удовольствия разливаться по телу Коюки. Затем ее ловкие, опытные пальцы нашли пояс кимоно и развязали его одним резким движением. Ткань бесшумно соскользла на пол, обнажая все ее ласковое, изящное тельце, трепетавшее от предвкушения и нервного возбуждения. Акадзуми с силой шлепнула ладонью по ее упругой ягодице, оставив легкое алое пятно, и перевернула Коюки на живот. Сверху, всем своим весом, Акадзуми легла на нее, прижимая к матрасу. Ее губы и язык принялись исследовать нежную кожу затылка, спускаться вдоль линии позвоночника, останавливаясь на плечах и лопатках. Она оставляла за собой тропу из приятно обжигающих красных меток, засосов, которые были и отметинами страсти, и безмолвными клятвами, проступающими на поверхности кожи, словно подтверждая реальность происходящего здесь и сейчас, поверх всех воспоминаний о прошлых жизнях. — Акадзуми, возможно это не к месту, но... То, что мы собираемся совокупляться, это... Измена? Но вы это мой муж из другого мира, поэтому это вторая любовь? Или... Как это назвать?(Коюки) — Какая разница? Главное что нам обоим приятно не так ли~? — Акадзуми грубо поцеловала Коюки, заткнув её и грубо ведя своим языком по её рту. — Ах~ Акадзуми, ты... очень груба... Мх~ — Коюки, всё еще лежащая на животе и чувствуя жжение на спине, робко, сквозь прерывистое дыхание, проговорила, что поцелуи Акадзуми и те отметины, что она оставляет, чуть грубоваты для нее, что эта интенсивность вызывает не только возбуждение, но и легкий дискомфорт. Слова Коюки заставили Акадзуми мгновенно застыть, а затем так же стремительно откатиться в сторону, приподнявшись над ней. Ее глаза, еще секунду назад пылавшие одержимостью, смягчились, в них мелькнула тень осознания и мгновенное желание исправить ситуацию, перевести всё в иное русло. Ее взгляд упал на ногу Коюки, на ее изящную ступню. Быстрым, точным движением, словно хищник, хватающий добычу, Акадзуми обхватила ее лодыжку и приподняла ее, поднеся пятку к своему лицу. Коюки, удивленная таким поворотом, не успела ничего понять. Акадзуми наклонилась, и ее язык, плоский и влажный, с неожиданной нежностью провел по самой чувствительной части пятки, от основания к своду. Это движение было стремительным и точным, как взмах лезвия, и вызвало немедленную, неконтролируемую реакцию. Щекотка, острая и невыносимая, ударила в мозг Коюки, мгновенно прерывая все предыдущие ощущения. Из ее горла вырвался не сдержанный смех, а целый каскад звонких, истеричных взрывов хохота, смешанного с попытками протеста. Она забилась, пытаясь вырвать ногу из железной хватки Акадзуми, но та держала ее крепко, не позволяя убежать. Не останавливаясь, Акадзуми продолжила свое наказание. Ее язык снова и снова скользил по нежной коже пятки, исследуя каждую пяточку, каждую впадинку, вызывая новые приступы безудержного, сумасшедшего смеха у Коюки, которая уже не могла вымолвить ни слова, лишь беспомощно билась и заливалась смехом, слезы выступили на ее глазах от перенапряжения и щекотки. Все ее попытки остановить Акадзуми были тщетны и лишь подливали масла в огонь. — Нет моя милашка, я хорошенько накажу тебя за то что заставил'А меня страдать. — Акадзуми, все еще удерживая нежную ногу Коюки в своей руке, склонилась над ней с игриво-грозным видом. На ее губах играла вызывающая, откровенно пошлая улыбка. Она прошептала низким, соблазняющим голосом, полным обещаний и угроз, что хорошенько накажет ее за все жалобы и непослушание, что ее ждут часы, а может, и целые сутки исправления и перевоспитания. Резким, почти болезненным движением она вновь приникла к коже Коюки, но на этот раз ее губы обжигающе прижались к нежному плечу, а зубы сжались, оставляя на память новый, более глубокий след. Коюки вскрикнула от неожиданной боли, смешанной со странным удовольствием. Но в этот самый миг воздух в комнате застыл и задрожал. Прямо над ними, на прежде пустом и ровном потолке, проступили призрачные очертания традиционной раздвижной двери — сёдзи. Они материализовались из ничего, их бумажные панели слабо светились изнутри неестественным, зловещим светом. С тихим, шелестящим звуком, похожим на вздох самого помещения, сёдзи раздвинулись. Но за ними открылась не пустота чердака, а клубящаяся, темная бездна. Из этой тьмы, словно щупальца спрута, вырвалось множество длинных, гибких и невероятно сильных отростков, сотканных из тени и энергии. Они молниеносно обвили тело Акадзуми, сдавили ее руки, талию, шею, с неумолимой силой отрывая ее от лежащей в смятении Коюки. Акадзуми, застигнутая врасплох, не успела даже вскрикнуть. Ее вырвали из реальности, резко втянув в зияющий проем на потолке. Сёдзи с гулким стуком захлопнулись за ее спиной и растворились, оставив потолок снова идеально ровным и белым. Мир вокруг Акадзуми перекосился, смялся, а затем снова обрел форму. Она очутилась в полной тишине, стоя на коленях на холодном, твердом полу незнакомой комнаты. Помещение было погружено в полумрак, освещенный лишь тусклым, багровым свечением, исходившим откуда-то сверху. Подняв голову, она увидела перед собой массивный, вырезанный из черного, отполированного до зеркального блеска камня трон. И на этом троне, откинувшись на спинку, восседала могущественная фигура. Это был демон Танджиро. Его пронзительный, всевидящий взгляд был устремлен прямо на нее, наполняя пространство между ними немым, но невыносимо тяжелым ожиданием. — Опять ты! Что тебе нужно!? — Оказавшись в холодном, неестественном пространстве перед демоническим владыкой, Акадзуми инстинктивно съежилась. Ее тело, только что бывшее источником силы и страсти, теперь ощущало уязвимость и холод. Она опустилась на одно колено, скрывая наготу, одна рука прикрыла грудь, другая — лоно, в тщетной попытке сохранить хоть каплю достоинства перед всевидящим взором Танджиро. Демон наблюдал за ее жалкой попыткой укрыться, и на его губах появилась легкая, презрительная усмешка. Этот звук, тихий и леденящий душу, прозвучал громче любого крика в гробовой тишине зала. Он медленно поднял руку, его пальцы сложились для щелчка, который прозвучал с резкостью разбитого стекла. Воздух рядом с Акадзуми затрепетал и искривился. Из ничего, материализуясь из самой пустоты, возникла стандартная больничная кушетка с белым металлическим каркасом и жестким матрацем, застеленным простыней. И на этой кушетке, в неестественно прямой и неподвижной позе, сидел мужчина. Он был полуобнажен, его тело представляло собой душераздирающую картину перенесенных страданий. Грудь и торс были открыты, демонстрируя бледную кожу, испещренную шрамами и свежими повязками. Широкая полоса стерильных бинтов туго обхватывала его живот, а такая же повязка скрывала левый глаз. Но самым бросающимся в глаза увечьем была отсутствующая левая рука — культя, заканчивающаяся чуть ниже локтя, была аккуратно, почти бережно, забинтована. Его нижняя часть тела была прикрыта лишь до белым, идеально чистым больничным одеялом, наброшенным на колени. И тогда ее взгляд, застывший от ужаса, поднялся выше, к его лицу и волосам. Они были цвета солнечного света, ярко-желтые, но кончики каждой пряди горели яростным, живым оранжевым огнем, словно его голова была увенчана тихим, но неукротимым пламенем. — ТЫ!!!(Акадзуми) — ТЫ!!!(Ренгоку Кёджуро) — О-хо-хо! Как я вижу, вы уже знаете друг-друга? Неудивительно, вы из одного мира.(Демон Танджиро) — Что это значит!? Где я!? Что происходит!? Где мой меч!?(Кёджуро, ища свой меч) — Кёджуро и Акадзуми, слушайте меня внимательно. Я призвал вас обоих сюда, чтобы увидеть шоу. Покажите мне шоу, а иначе вы оба будете жестоко убиты мной.(Демон Танджиро) — Даже не думайте сопротивляться!(Один из 50+ клонов Танджиро, которые окружили Акадзуми и Кёджуро) — Что нам де... Где моя одежда!?(Кёджуро, обнаружил что он полностью голый под одеялом) — Знакомая ситуация...(Акадзуми) — Во-первых, одежды на вас обоих нет, потому что это я её отобрал. Ибо она вам не нужна. Во-вторых, чтобы поразвлечь меня, вам нужно трахаться как последняя кобель и свиноматка — Повелительный и грубый приказ, прозвучавший из уст демона, повис в ледяном воздухе, ударив по сознанию Акадзуми и Кёджуро с физической силой. Слова о необходимости совокупления, низведенные до уровня животных, до кобеля и свиноматки, вызвали мгновенную, шоковую реакцию. Их глаза, широко распахнутые от изумления, буквально застыли, казалось, на миг выйдя из орбит под давлением чистейшего, неразбавленного ужаса. В синхронном порыве, будто движимые одной и той же невысказанной мыслью, их головы повернулись друг к другу. Взгляды встретились, и в этой мгновенной, молчаливой коммуникации не было ничего, кроме хаоса отрицательных эмоций. В глазах Кёджуро читался немой вопрос и глубокая растерянность, смешанная с приступом физиологической мерзости при одной только мысли о таком акте. Его единственный видимый глаз выражал предельное недоумение, граничащее с отвращением, а затянутая повязками часть лица казалась еще более скорбной. Взгляд Акадзуми был зеркальным отражением этого ужаса. В ее широких зрачках плескался леденящий страх перед приказом и явное, нескрываемое презрение к самой ситуации и к тому, кого ей приказали считать партнером. Мысли о теле, искалеченном и забинтованном, вызывали не сострадание, а лишь волну неприятия. Ни капли симпатии, ни искры взаимного влечения, ни тени понимания — ничего из того, что могло бы хоть как-то оправдать или сделать возможным столь интимное действо, в этом молчаливом диалоге взглядов не было. Была лишь пропасть, заполненная страхом, недопониманием, ужасом, мерзостью, презрением и отвращением, настолько интенсивными, что казалось, они ощутимы физически. — Я не стану совокупляться с демоном! Тем более с той, которая сделала меня одноруким и слепым на один глаз!(Кёджуро) — Сам виноват что был слабаком и отказался от моего предложения стать демоном!(Акадзуми) — Как же надоедливо.(Демон Танджиро, щёлкнув пальцами) Резкий, металлический щелчок пальцев Танджиро прозвучал как приговор. В тот же миг пространство вокруг заполнилось движением. Его многочисленные клоны, до этого стоявшие недвижимо как статуи, синхронно и с отточенным, бездушным изяществом извлекли свои клинки. Клинки были цвета запекшейся крови, алые и тускло поблескивающие в зловещем свете зала. Острие каждого меча было с убийственной точностью направлено на Акадзуми и Кёджуро, образуя вокруг них смертоносный частокол. Дышать стало нечем, воздух наполнился тихим, угрожающим звоном закаленной стали. Мгновенная оценка ситуации не оставила им ни малейшей надежды. Сопротивление было абсолютно бессмысленным. В их глазах, встретившихся в последний раз перед неизбежным, не было ничего, кроме взаимной, горькой ненависти и глубочайшего презрения к той участи, которую им уготовили, и к тому, кого они были вынуждены видеть своим партнером в этом унизительном акте. С низким, яростным рычанием, идущим из самой глубины ее существа, Акадзуми поднялась с колен. Каждое ее движение было наполнено отвращением и злобой. Она сделала шаг к больничной кушетке, на которой неподвижно лежал Кёджуро, и с силой, граничащей с агрессией, опустилась на него, заставив металлическую конструкцию жалобно скрипнуть. Затем, с вызовом глядя в глаза демону и его клонам, она убрала руки, скрещенные на груди. Ее грудь обнажилась, а следом и лоно, теперь открытые и беззащитные перед десятками бесстрастных глаз. Это был не жест покорности, а акт гордого, исполненного ненависти самоуничижения. Кёджуро, почувствовав ее вес и увидев обнаженное тело так близко, не смог сдержать краску стыда, залившую его лицо. Но сквозь этот румянец ясно проступали неизменные презрение и немедленная злоба. Его единственный глаз горел огнем унижения и ярости, устремленный не на нее, а в пустоту, пытаясь отвернуться от реальности, в которой он оказался. — Прежде чем мы начнём, знай: Я ненавижу тебя.(Акадзуми) — Взаимно.(Кёджуро) Молчаливый, полный взаимной ненависти взгляд, которым они обменялись, был красноречивее любых слов. В нем был приговор и принятие неизбежного. Словно отвечая на этот безмолвный вызов, Кёджуро резким, почти яростным движением сбросил с себя стерильно-белое больничное одеяло, отбрасывая его на холодный пол. Его тело полностью обнажилось перед собравшимися, хрупкое и искалеченное, но все еще сохранявшее следы былой силы. Его член, находящийся в вялом, не возбужденном состоянии, имел внушительную длину около десяти сантиметров и был довольно толстым, примерно четыре-пять сантиметров в обхвате, контрастируя с общим истощенным видом его тела. Не теряя ни секунды, движимый отчаянием, злобой и приказом, который нельзя было ослушаться, Кёджуро резко рванулся вперед. Его единственная рука с силой впилась в плечо Акадзуми, его пальцы вжались в ее кожу. Используя инерцию и остатки силы, он резко перекинул ее через себя, заломив ее тело в неестественном прогибе. Спина Акадзуми с глухим стуком ударилась о жесткую поверхность больничной кушетки, заставив ее на мгновение выдохнуть от неожиданности и боли. В следующее мгновение Кёджуро уже навис над ней, заслоняя своим телом зловещий свет, его лицо, искаженное гримасой презрения и ярости, было всего в сантиметрах от ее. Его культя непроизвольно упиралась ей в бок, а единственная рука все еще мертвой хваткой держала ее плечо, прижимая к холодной кушетке. Воздух между ними трещал от ненависти и насильственной близости. В тот миг, когда его тело нависло над ней, подавляя ее своей массой, в нем произошла мгновенная, чисто физиологическая реакция. Его член, до того момента находившийся в состоянии покоя, резко и болезненно напрягся, наполняясь кровью и увеличиваясь в размерах с первоначальных десяти сантиметров до внушительных двадцати, став жестким и готовым к действию. Его единственная рука, движимая слепой яростью и отчаянием, молниеносно переместилась к ее горлу и сжала его с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Он придавил ее шею к жесткой поверхности кушетки, перекрывая дыхание и заставляя ее давиться, глаза ее широко распахнулись от шока и нарастающей паники. Без всякой подготовки, без единого намека на нежность, он грубо, с одним резким толчком, вошел в нее. Сухость и внезапность вторжения вызвали острую, режущую боль. Его движения были не ритмичными, а хаотичными, яростными и глубокими, каждый толчок был похож на удар, на настоящее избиение изнутри, растягивая и травмируя нежные стенки ее влагалища. Акадзуми попыталась закричать, но его стальная хватка на горле не позволяла издать ни звука, лишь хриплый, захлебывающийся стон вырвался наруху. Ее тело напряглось в тщетной попытке сопротивления, но он был сильнее и тяжелее. Все это время его взгляд, полный абсолютной ненависти и презрения, был прикован к ее лицу. Он смотрел на нее не как на человека, а как на последнюю падаль, недостойную ничего, кроме этого унизительного насилия. Наклонившись еще ниже, он впился зубами в ее плечо. Сила укуса была чудовищной, его челюсти сжались с такой жестокостью, что казалось, он действительно намерен оторвать кусок ее плоти, оставляя на коже кровавые следы и синяки. Каждое движение его тела, каждый толчок и каждый укус были наполнены одной лишь разрушительной, всепоглощающей злобой. — ПРЕКРАТИ-И-И-И!!! — Агония стала невыносимой. Инстинкт самосохранения заставил Акадзуми из последних сил вцепиться в единственную руку Кёджуро, сжимавшую ее горло. Ее пальцы, слабые и дрожащие, безуспешно пытались оторвать его железную хватку. Сквозь сдавленное, перехваченное горло, цен нечеловеческих усилий, ей удалось выдавить хриплый, разорванный, но абсолютно четкий крик, полный отчаяния и мольбы: "Прекрати-и-и!!!". Этот крик, вместо того чтобы пробудить в нем что-то человеческое, лишь подлил масла в огонь его ярости. Он не прекратил своих движений, его бедра продолжали с жестокой ритмичностью вбивать его член в ее истерзанное тело. Однако он на мгновение перестал впиваться зубами в ее плечо и чуть приподнялся, чтобы лучше видеть ее искаженное болью лицо. В его глазах вспыхнула новая, дикая ярость. С невероятной, почти сверхъестественной скоростью он убрал руку с ее горла. Мгновение спустя та же рука, сжатая в кулак, описала в воздухе короткую, сокрушительную дугу и обрушилась на ее лицо с чудовищной силой. Удар был настолько мощным, что кость не выдержала. Кулак соприкоснулся с ее щекой с глухим, влажным хрустом, и вся нижняя челюсть Акадзуми отделилась от черепа, превратившись в бесформенную массу из крови, плоти и осколков кости. Ее голова беспомощно откинулась набок, лицо стало неузнаваемым. Не теряя темпа, Кёджуро снова схватился за ее теперь уже беззащитное горло, его пальцы впились в трахею с удвоенной силой, полностью перекрывая остатки воздуха. И в то же время его бедра пришли в движение с новой, звериной яростью. Его член начал двигаться внутри нее с такой бешеной скоростью и силой, что это уже не было похоже на половой акт. Это было настоящее механическое уничтожение. Жесткая плоть с неистовством терла и рвала нежные, уже травмированные стенки ее влагалища, вызывая обильное, болезненное кровотечение. Каждый толчок был пыткой, а его рука на ее горле гарантировала, что даже безгласный крик не найдет выхода. — МВА-ХА-ХА-ХА-ХА!!! Отлично, Кёджуро! Кто-нибудь, помогите ему! — Демон Танджиро восседал на своем троне, наблюдая за разворачивающимся актом насилия с холодным, удовлетворенным любопытством. Вид абсолютной власти и унижения явно доставлял ему удовольствие. Желая усилить зрелище и довести страдания Акадзуми до предела, он немедленно приказал одному из своих многочисленных клонов, стоявших по стойке смирение. Клон, абсолютно идентичный оригиналу, с таким же безразличным и жестоким выражением лица, беззвучно шагнул вперед. Он направился к изголовью кушетки, где лежала Акадзуми, все еще пытающаяся бороться. Несмотря на чудовищную травму, ее демоническая сущность на мгновение взяла верх — плоть и кости на ее лице срослись с мучительным хрустом, восстанавливая челюсть. Этим мгновением слабости она воспользовалась, чтобы снова вцепиться в руку Кёджуро, сжимавшую ее горло. Но клон был уже рядом. С отвратительной, методичной медлительностью он расстегнул и снял свои штаны, обнажая свое тело. Его член, толстый и неестественно длинный, около двадцати пяти сантиметров, уже находился в состоянии полной эрекции и навис прямо перед ее только что зажившим лицом. Сильные, безжалостные руки клона впились в волосы Акадзуми, с силой притягивая ее голову к себе. Без всякой подготовки, грубо и глубоко, он вошел своим членом в ее рот, заставляя ее подавиться и вызвав новый спазм удушья. Кёджуро, почувствовав через руку, все еще лежавшую на ее горле, как что-то массивное и твердое проникает в ее глотку, на мгновение ослабил хватку. Он убрал руку с ее шеи и грубо положил ее на ее грудь, сжимая и мня мягкие ткани своими пальцами с той же силой, что и прежде. Теперь они двигались в ужасающем, извращенном унисоне. Клон Танджиро яростно трахал ее рот, каждый толчок заходил глубоко в горло, вызывая рвотные позывы и стирая слизистую в кровь. Одновременно с этим Кёджуро продолжал свои неистовые движения в ее влагалище, его член с бешеной скоростью терся о воспаленные, разорванные стенки, усугубляя кровотечение и причиняя невыносимую боль. Звуки хлюпающей крови, подавленных хрипов и тяжелого дыхания наполнили зал, создавая симфонию чистого насилия под бесстрастным взглядом их повелителя. Спустя несколько минут неистового, яростного движения, тело Кёджуро внезапно напряглось в финальном, конвульсивном спазме. Его член, все еще глубоко внутри Акадзуми, пульсировал, изливая внутрь нее мощный, горячий поток своей спермы. Густая, вязкая жидкость хлынула в нее, заполняя каждую складку, каждую щель, переполняя ее матку и смешиваясь с темной, сочащейся кровью, которая покрывала его член и ее растерзанные внутренности. Когда он наконец извлек его, между его окровавленным, залитым семенем стволом и ее распухшим, измученным влагалищем на мгновение растянутая, тонкая, мутно-белая и розовая нить, прежде чем порваться. Он тяжело рухнул на край кушетки, его тело дрожало от напряжения и отвращения, грудь поднималась и опускалась в попытке отдышаться. Но для Танджиро это было лишь началом. Пока Кёджуро пытался прийти в себя, демон с наслаждением наблюдал за результатом. Его собственное возбуждение лишь усиливалось. Он приблизился к Акадзуми, его руки, сильные и требовательные, обхватили ее грудь, сжимая упругую плоть с такой силой, что его пальцы впивались в кожу, оставляя красные следы, а ее соски затвердевали от смеси боли и грубого воздействия. Не прекращая играть с ее грудью, он продолжил насиловать ее рот, его мощные бедра двигались с размеренным, но неумолимым ритмом. Каждое движение загоняло его огромный член еще глубже в ее глотку, растягивая ее до предела, заставляя ее тело рефлекторно содрогаться. Звуки, доносящиеся из ее горла, — хриплые, влажные, полные подавления — лишь подстегивали его. Кёджуро, сидя в нескольких сантиметрах, наблюдал за этим с мрачным, отрешенным выражением лица. В его глазах не было ни капли сострадания, лишь глубокая, укоренившаяся брезгливость. Он с презрением отвернулся, уставившись в пустоту, пытаясь отгородиться от происходящего, от тела, с которым его только что так грубо соединили, и от властной фигуры демона, получающего удовольствие от продолжающегося унижения. — В чём дело? Ты устал, Кёджуро? Какого это трахать ту, кто оставил тебя без руки и глаза? Ту, кого ненавидишь?(Демон Танджиро) — Ты думаешь, я сделал это ради удовольствия? Я сделал это, чтобы ты заткнулся хоть на секунду.(Кёджуро) — Твоё тело предало тебя. Ты чувствовал.(Демон Танджиро) — Я чувствовал лишь унижение и презрение...(Кёджуро) — Ты отворачиваешься, будто она чума. Но я отчётливо слышал твои тихие стоны.(Демон Танджиро) — Не путай удовольствие с необходимостью! Я хотел убить её каждое мгновение!(Кёджуро) — Упрямый, как осёл.(Демон Танджиро) Воздух перед Кёджуро сгустился и задрожал, и в следующее мгновение демон Танджиро материализовался прямо перед ним, нарушив его уединение. Его присутствие было подавляющим, заполняя все пространство вокруг. Прежде чем Кёджуро успел среагировать, Танджиро стремительно поднял руку. Его указательный палец, острый и неестественно длинный, пронзил кожу на виске Кёджуро с пугающей легкостью, словно это была не плоть и кость, а мягкое масло. Вместо ожидаемой мучительной боли, в мозг Кёджуро хлынула волна невыразимого, всепоглощающего блаженства. Это было ощущение, превосходящее любое известное ему удовольствие, чистый экстаз, заставляющий каждый нерв петь от наслаждения. Под воздействием этой божественной силы его тело начало преображаться. Он почувствовал, как на культе левой руки защекотало, а затем из ничего начала формироваться кость, обрастать мышцами и кожей, пока на месте увечья не появилась сильная, целая рука, пальцы которой сжались в кулак, полный новой силы. Туман, застилавший его левый глаз, рассеялся, и зрение вернулось с кристальной ясностью, обострившись до сверхчеловеческого уровня. Глубокая, мучившая его рана на животе затянулась без следа, кожа стала гладкой и упругой, как будто ничего и не было. Охваченный благоговейным трепетом и непрекращающимся потоком наслаждения, Кёджуро дрожащими пальцами начал срывать с себя грязные, пропитанные потом и кровью бинты. Ткань падала на пол, открывая взору совершенно новое тело. Его рука, сильная и живая, двигалась в полном согласии с его волей. Он поводил восстановленным глазом, и мир предстал перед ним во всех мельчайших деталях. Каждый мускул, каждый сантиметр кожи был безупречен и полон мощи. Шок от этого чудесного преображения смешался с опьяняющей эйфорией, дарованной прикосновением демона. Он смотрел на свои ладони, на мощный торс, и в его груди бушевала пламя из невероятного облегчения, животной радости и пробудившейся, дикой силы. — Я восстановил все твои раны.(Демон Танджиро) — Я бы сказал "Спасибо!", но только не тебе. Зачем ты это сделал?(Кёджуро) — Перед тем как я отвечу, ответь мне ты. Что ты думаешь и чувствуешь по отношению к Акадзуми? Недавно, она почти убила тебя. А ты взял и трахнул её. Каково это? — Танджиро, наслаждаясь преображением Кёджуро, задал свой вопрос низким, вибрирующим голосом, полным скрытой насмешки. Он спросил, каково это — трахнуть ту, кого он ненавидел всем сердцем, каждой клеткой своего существа. Кёджуро медленно перевел взгляд на Акадзуми, и его новое, идеальное зрение запечатлело картину во всех шокирующих деталях. Пока они разговаривали, клон Танджиро не терял времени даром. Он продолжал свой яростный ритм, и теперь его мощные толчки достигли кульминации. С низким стоном удовольствия клон излил потоки горячей, густой спермы прямо в ее глотку. Акадзуми, не в силах проглотить такой объем, захлебнулась. Ее тело содрогнулось в серии мучительных спазмов, и она начала кашлять, извергая изо рта вязкую, отвратительную смесь алой крови и мутно-белого семени. Эта жидкость хлынула у нее изо рта, залила подбородок, шею и грудь, создавая откровенно грязную и унизительную картину. Она лежала на кушетке полностью обессиленная, ее демоническая сущность была подавлена и сломлена чрезмерностью насилия. Ее грудь тяжело вздымалась, тело было покрыто синяками, следами укусов и блестящими, липкими потоками спермы. Несмотря на свою природу, она выглядела абсолютно побежденной, развращенной и использованной до предела, представляя собой объект одновременно отталкивающий и порочно притягательный для восстановленного, полного сил Кёджуро, созерцающего результат своей ненависти. — Это было очень ужасно. Во-первых, я изнасиловал её. Я никогда не хотел, чтобы мой первый раз был изнасилованием. Во-вторых, она демон, который чуть не убил меня. Возможно, стоит радоваться что я "отомстил" ей, но мне всё равно неприятно. Она демон, грязная, злобная. А я осквернил её... И она меня тоже...(Кёджуро) — Хе-хе, ясненько. Хочешь, я огорчу тебя ещё сильнее?(Демон Танджиро) — И что же может быть хуже, чем потерять девственность с демоном?(Кёджуро) — В общем, теперь... Ты моя шлюха. — Демон Танджиро сделал плавный, почти невесомый шаг вперед, закрывая расстояние между ними. Воздух вокруг него колыхнулся, наполняясь тяжелым, сладковатым ароматом власти и разложения. Он медленно поднял руку, и его пальцы, холодные и невероятно сильные, легли на обнаженное плечо Кёджуро. Прикосновение было одновременно властным и обжигающе-холодным, словно ледяная сталь, проникающая глубоко под кожу. Наклонившись чуть ближе, чтобы его слова прозвучали с максимальной отчетливостью, Танджиро произнес свою фразу. Его голос был низким, бархатным, но в нем вибрировала непререкаемая сила, не оставляющая места для возражений. Он заявил, что отныне Кёджуро принадлежит ему, что его восстановленное тело, его новая сила и сама его жизнь теперь являются собственностью демона, и его роль — быть его шлюхой, его инструментом для утех и проявления власти. Эти слова, такие грубые и унизительные, обрушились на Кёджуро с силой физического удара. Его только что обретенное, идеальное тело напряглось, а глаза, широко распахнутые от шока, буквально застыли в орбитах. Казалось, они вот-вот выйдут из своих глазниц под давлением чистейшего, немого изумления. В его взгляде отразилась вся гамма эмоций — от мгновенного отрицания и ярости до леденящего душу осознания, что это не шутка, а новая, ужасающая реальность, из которой нет выхода. Его новое, сильное тело внезапно показалось ему хрупкой клеткой. ####В ДРУГОЙ КОМНАТЕ#### Просторная комната была залита ярким, но неестественным светом, исходившим от невидимого источника, окрашивая каждый предмет в насыщенные розовые тона. Стены, потолок, даже воздух казались пропитанными этим густым, сладковатым цветом, создавая ощущение нахождения внутри гигантского леденца или драгоценного камня. В центре этой кубической, лишенной окон пустоты, на низком пуфике, сидела демоница по имени Даки. Когда-то она носила титул Шестой Высшей Луны, будучи самой слабой среди сильнейших демонов, но даже это положение давало ей ощущение цели и иерархии. Теперь же ее существование свелось к этому. Единственная дверь, массивная и очевидно древняя, была надежно заперта снаружи, не оставляя ни малейшей надежды на побег или просто иную перспективу. Вся ее бесконечная, демоническая энергия, вся ярость и тоска находили выход лишь в одном занятии — шитье. Ирония не ускользала от нее. Мда, такое простое, такое приземленно-человеческое ремесло стало ее единственным якорем в безумии новой реальности. Это монотонное, повторяющееся действие — вдеть нитку в иглу, сделать стежок, затянуть — помогало ей не сойти с ума, создавая иллюзию контроля и цели. Реальность же, в которой она теперь существовала, была унизительна. Она стала всего лишь одной из многих, одной из женщин в обширном и постоянно растущем гареме демона Танджиро. Ее сила, ее титул ничего не значили здесь; здесь ценились лишь покорность и умение быть приятной взгляду. Ее тонкие, изящные пальцы, способные когда-то разрывать плоть, теперь с кропотливой точностью работали с куском роскошного шелка. Она заканчивала шитье нового кимоно. Ткань переливалась нежными розовыми и фиолетовыми оттенками, а на ее поверхность она нанесла причудливый узор. На спине и полах расцветали искусно вышитые разноцветные реки, струящиеся словно живые, а вокруг них пестрели маленькие, идеальные цветочки. Работа была почти завершена. Оставалось лишь пришить и подшить длинные, струящиеся рукава, последний шаг в создании этого красивого, но абсолютно ненужного в ее заточении предмета. Монотонную тишину розовой комнаты, нарушаемую лишь шелестом шелка и скольжением иглы, внезапно разорвал резкий, отрывистый стук в массивную дверь. Звук был настолько неожиданным и чуждым для этого места, что Даки вздрогнула всем телом. Игла замерла на полпути, а ее пальцы непроизвольно сжали тонкую ткань кимоно. Она медленно, почти неверяще, подняла голову. Ее взгляд, привыкший за долгое время заточения видеть лишь статичные розовые стены, устремился к источнику шума. С тихим, скрипучим звухом, который казался невероятно громким в гробовой тишине, тяжелая дверь начала отворяться внутрь, без скрипа, движимая невидимой силой. В проеме, контрастируя своим темным, подавляющим присутствием с яркой, почти болезненной сладостью комнаты, стоял демон Танджиро. Он заполнил собой все пространство дверного проема, его силуэт казался больше и внушительнее, чем сама комната. Его глаза, холодные и всевидящие, сразу же нашли ее, приковывая к месту. Взгляд Даки, встретившийся с его взором, был мгновенно наполнен такой концентрированной, немой ненавистью, что казалось, воздух между ними должен закипеть. Она смотрела на него как на последнего ублюдка, существо, олицетворяющее все ее унижение и плен, всю безысходность ее положения. В ответ на этот немой вызов Танджиро лишь растянул губы в широкой, хищной улыбке, обнажая ряд острых, идеальных клыков. Это была не улыбка радости или приветствия, а выражение чистого, безраздельного удовольствия от ее ненависти, от ее бессилия. Он наслаждался тем, как она его ненавидит, и тем, что она абсолютно ничего не может с этим поделать. — Здравствуй, Даки, верно?(Демон Танджиро) — В чём дело? Забыл моё имя?(Даки) — Как будто ты достойна того, чтобы я помнил твоё ничтожное имя, шалава редкой масти.(Демон Танджиро) — Тварь! Как ты смеешь! Между прочим, я была самой красивой ойран! Сомневаюсь что ты видел кого-то, кто красивее меня! Уа-а-а!(Даки) — Тамаё, Канао, Незуко, Киэ, Шинобу. Как видишь, я назвал целых пять девушек, которые красивее чем ты. А ведь я могу продолжать. И вообще... — Демон Танджиро не стал медлить. Его тело, до этого момента остававшееся неподвижным, совершило молниеносный рывок, смазанный и абсолютно бесшумный. Нога, движимая чудовищной силой, описала в воздухе короткую дугу и с резким хрустом рассекла шею Даки, отделяя голову от тела с хирургической точностью. Ее голова отлетела и с глухим стуком покатилась по идеально чистому полу розовой комнаты. Слезы, уже выступавшие на ее глазах от ярости и унижения, теперь хлынули с удвоенной силой, смешиваясь с пылью и собственными перекошенными от ужаса чертами. Танджиро наклонился, его пальцы впились в ее волосы, и он поднял отсеченную голову на уровень своих глаз, вращая ее, чтобы насладиться каждой деталью ее агонии. В то же время из его спины и плеч с мерзким, влажным звуком рвущейся плоти вырвалось множество толстых, гибких щупалец, цвета старой крови и отливающих маслянистым блеском. Эти щупальца обвили ее безголовое тело, все еще лежащее на полу в неестественной позе. Они не просто обхватили его, а начали методично, с жестокой любовью, царапать и кромсать кожу, оставляя глубокие, рваные раны, из которых сочилась темная демоническая кровь. Два особенно длинных и острых щупальца сконцентрировались на ее животе. С легкостью они вспороли плоть, раздвинули мышечные ткани и проникли внутрь. Через мгновение они извлекли оттуда клубок дымящихся, еще пульсирующих внутренностей — кишечник, желудок, другие органы, теплые и обреченные. — УА-А-А!!! ПРОШУ ПРЕКРАТИ-И-И!!! УА-А-А-А-А!!! — Одним из этих же щупалец Танджиро ловко обмотал окровавленную голову Даки ее собственными кишками, туго стягивая их вокруг ее шеи и лица, прижимая ее глаза и рот к липкой, теплой массе. Затем, не меняя выражения своей ухмыляющейся физиономии, он начал тянуть щупальца в разные стороны, создавая чудовищное напряжение. Кишки натягивались, сдавливая ее череп с неумолимой силой, угрожая раздавить кости и выплюнуть мозг, в то время как другие щупальца продолжали методично разрывать ее безжизненное, но все еще чувствительное тело на части. — Это за то, что посмела обращаться ко мне на "Ты". Будешь так делать ещё раз?(Демон Танджиро) — ММмМмММммМ!!!(Даки) — Приму за "Да". — С насмешливым, почти ленивым жестом демон Танджиро отозвал свои кровавые щупальца обратно в свое тело. Они втянулись с влажным, шлепающим звуком, оставив после себя лишь окровавленный пол и изуродованные останки. Голову Даки, все еще обмотанную ее же внутренностями и залитую слезами, он швырнул на землю с таким презрением, будто это была не часть живого существа, а отброс, недостойный даже мимолётного взгляда. Она покатилась по гладкой поверхности, оставляя за собой слизистый, кровавый след. Несмотря на чудовищную боль и унижение, демоническая сущность Даки отчаянно пыталась выжить. Из обрубка шеи, все еще лежащего на полу, начали медленно, мучительно тянуться тонкие, похожие на червей, нити плоти и кости. Они сплетались друг с другом, пытаясь сформировать основу нового позвоночника, ребер, мышечного каркаса. Но процесс, обычно стремительный и эффективный для существа ее ранга, теперь был до жути медленным и болезненным. Причина была в Танджиро. Он не просто убил ее — недавно, он систематически поглощал и подавлял ее демоническую силу, целенаправленно ослабляя ее, опуская ее уровень с Высшей Луны до состояния, не превосходящего самого слабого из Низших Лун. Ее регенерация, некогда могущественная, теперь была жалкой пародией на себя. Вместо мощных потоков плоти, мгновенно восстанавливающих тело, были лишь робкие, неуверенные движения едва живых тканей. Кость нарастала с видимым усилием, мышцы ткались медленно, словно ржавый механизм. Каждая секунда этого возрождения была наполнена агонией и осознанием собственной беспомощности, ее унизительной слабости перед тем, кто наблюдал за этим с холодным, удовлетворенным безразличием. Три долгие, мучительные минуты тянулись как вечность, наполненные тихим хрустом нарастающих костей и едва слышным шипением регенерирующей плоти. Наконец, процесс завершился. Даки, дрожащая и ослабленная, с трудом поднялась на ноги, ее новое тело было бледным и казалось хрупким, лишенным былой демонической мощи. Танджиро не сводил с нее взгляда все это время. Его глаза, холодные и пронзительные, рассматривали ее не как равную или даже как противника, а с безразличным, хищным интересом, с каким смотрят на пойманную, беспомощную добычу, которая существует лишь для его услады. В этом взгляде не было ни ненависти, ни гнева — лишь спокойное осознание своего абсолютного превосходства и ее полной принадлежности ему. Даки, в свою очередь, не пыталась больше скрывать свое отчаяние. Вся ее ярость и гордость, выдавленные из нее болью и унижением, сменились детской, беспомощной слабостью. Она сидела на холодном полу, поджав под себя ноги, ее плечи мелко тряслись от беззвучных рыданий. Она всхлипывала, глотая воздух, а ее заплаканные, красные глаза, полные страха и мольбы, были устремлены на Танджиро. Она смотрела на него не как жертва на мучителя, а как капризный ребенок, который надеется, что его обидчик вот-вот сжалится и прекратит причинять боль, хотя в глубине души понимает, что этого не произойдет. Ее поза, ее жалкий вид — все кричало о полной покорности и сломленном духе, что лишь добавляло масло в огонь садизма Танджиро, который был подобен чёрный дыре. — Не так давно, когда я воткнул свой палец тебе в мозги, я сделал тебя гораздо слабее. А также, я успел прочитать твои воспоминания как книгу. И согласно им, ты была квартальной давалкой ещё с детства. Я прав?(Демон Танджиро) — Ну... да...(Даки, всхлипывая) — Расскажи мне всё в подробностях.(Демон Танджиро) — Моя мать скончалась, когда мне было всего семь лет. Ее уход оставил после себя не только горе, но и пустоту в нашем крошечном жилище, которую невозможно было заполнить. Холодный ветер голода и нищеты быстро вошел в нашу жизнь, и мне, еще ребенку, пришлось осознать жестокую реальность: чтобы выжить, чтобы просто иметь кусок хлеба, мне придется ступить на тот же путь, что и она. Моим первым клиентом оказался наш сосед, мужчина, чье лицо я раньше видела только в дверном проеме. Он заплатил пятьдесят йен, монеты холодно зазвенели в моей ладони, а в груди стало тяжело и страшно. Когда он вошел в меня своим членом, моя маленькая, совсем не готовое к этому вагина ответило резкой, разрывающей болью. Я почувствовала, как моя тугая вагина растягивается сверх всякой меры, и затем теплая, липкая влага крови. Я закричала — инстинктивно, от ужаса и невыносимой боли. Но он грубо заткнул мне рот своей большой, потной ладонью, пригвоздив меня к полу. Его дыхание стало тяжелее, а движения — еще более резкими и безжалостными. Каждая секунда растягивалась в вечность, наполненную болью, стыдом и ощущением полной беспомощности. Это длилось одиннадцать мучительных минут. Затем его тело напряглось, и он излил на мое лицо потоки горячей, густой спермы. Большая часть этой отвратительной жидкости попала мне в ноздри, залила их, перекрывая дыхание. Я начала задыхаться, мои легкие судорожно хватали воздух, которого не было. Я захлебывалась, давилась, отчаянно пытаясь очистить нос, пока он, закончив свое дело, просто поднялся и ушел, оставив меня одну на холодном полу, покрытую кровью, семенем и слезами, с пятьюдесятью йенами, за которые я только что продала свое детство.(Даки) — Бедняжка, мне очень жаль тебя. Ты достойна лучшей жизни. Сказал бы я, если бы был таким как раньше. Продолжай. Расскажи мне, хм... Твой первый анал.(Демон Танджиро) — ... Мой первый анальный опыт случился, когда мне было одиннадцать лет. К тому времени я уже находилась в специальной школе для ойран, куда меня определил Господин Доума. Это место должно было обучить меня искусству соблазнения, но на деле оно стало очередной клеткой, где моё тело было товаром. Клиентом в тот вечер стал самурай, высокий и грубый мужчина с холодным взглядом. Он даже не попытался проявить какую-либо осторожность или снисхождение. Когда он вошёл в мой анус, боль пронзила меня — острая, жгучая, знакомая до слёз. Но в отличие от того первого раза, когда я была ещё совсем ребёнком, теперь я была демоном. Боль была терпимой, словно приглушённой плотной пеленой, но от этого не менее унизительной. Он трахал меня всего две минуты — его движения были резкими, лишёнными всякого ритма, лишь грубая сила. Затем он внезапно вытащил свой член. И тут же раздался его гневный возглас. Его член был испачкан моим говном. Самурай пришёл в ярость. Он кричал, что я грязная тварь, что я испортила ему удовольствие. Прежде чем я успела что-либо понять, его ладонь со всей силы ударила меня по лицу. Пощёчина оглушила меня, в ушах зазвенело. Но на этом не закончилось. Наставница, наблюдавшая за всем из угла комнаты, тут же подошла. Её лицо было искажено гримасой злобы и разочарования. Она схватила меня за волосы и принялась избивать — её кулаки обрушивались на мою спину, плечи, голову. Она кричала, что я позорю школу, что я должна была лучше подготовиться, что моя неопрятность — это оскорбление для клиента и для самого Господина Доумы. Я лежала на холодном полу, съёжившись от боли и страха, чувствуя, как синяки расползаются по телу, а унижение проникает глубоко в душу. В тот вечер я поняла, что даже демоническая стойкость не защитит меня от человеческой жестокости. Только мой братик Гютаро, был для меня опорой в те ужасные времена.(Даки) — Тебя потом научили как жопу правильно мыть, да? Ну и как же ойран моют свой зад от говна?(Демон Танджиро) — Клизму делают...(Даки) — А у тебя сейчас жопа чистая? — Отвали! Я ни за что не позволю прикасаться ко мне! — Охваченная животным страхом и непреодолимым желанием скрыться от своего мучителя, Даки резко вскочила с пола. Ее движения были порывистыми и неуклюжими, продиктованными чистейшим инстинктом самосохранения. Она метнулась к своей кровати, единственному подобию укрытия в этой розовой тюрьме, ища взглядом хоть какую-то щель, за которой можно было бы спрятаться, хотя душа подсказывал ей, что выход найти невозможно. В этом резком, паническом движении ее рука задела аккуратно разложенное на соседнем столике кимоно — тот самый плод ее долгого, кропотливого труда, в который она вложила частицу своего угасшего духа, чтобы не сойти с ума. Шелковая ткань, нежная и скользкая, соскользнула с поверхности и упала на пол, развернувшись в воздухе и мягко распластавшись на гладкой поверхности. Яркие розовые и фиолетовые оттенки шелка сразу же привлекли внимание. Искусно вышитые разноцветные реки, струящиеся по полотну, и нежные, идеальные цветочки, казалось, ожили на мгновение в тусклом свете комнаты, представляя собой разительный контраст с только что произошедшим актом чистейшего насилия и жестокости. Взгляд Танджиро, до этого момента с холодным безразличием наблюдавший за ее паникой, скользнул вниз и остановился на упавшем кимоно. Его глаза, обычно выражавшие лишь презрение или скуку, сузились на долю секунды, в них мелькнула тень неожиданного интереса, быстро сменившаяся привычной насмешкой. Он увидел ее творение, этот хрупкий символ ее попытки сохранить остатки себя в этом аду, и это зрелище, вероятно, показалось ему новой, забавной формой ее слабости. — Какое красивое кимоно. Хочу чтобы ты мне кое-что сшила~ Мва-ха-ха-ха... Даже пахнет вкусно~ — Танджиро медленно наклонился, его движения были полны хищной грации. Его пальцы, длинные и утонченные, с почти что церемонной нежностью подхватили шелковое кимоно с пола, словно поднимая не кусок ткани, а нечто хрупкое и ценное. Ткань, мягкая и прохладная, переливалась в его руках, розовые и фиолетовые оттенки играли в призрачном свете комнаты. Он поднес кимоно к своему лицу, закрыв глаза. Его ноздри расширились, вдыхая аромат, впитавшийся в шелк. Это был не просто запах ниток и красителя — это был запах ее долгих часов уединения, запах ее отчаяния, ее сдержанных слез и тихого, упорного труда, ставшего ее единственным спасением. Он вдохнул глубже, как будто вкушая самую суть ее страданий и ее тщетных попыток сохранить достоинство. Затем его губы медленно растянулись в широкую, довольную ухмылку, обнажая острые клыки. Это была не улыбка восхищения искусной работой, а ухмылка обладателя, который нашел новую, пикантную деталь в своем уже надоевшем владении. Ее боль, ее тоска, запечатленные в этом предмете, казалось, доставили ему извращённое удовольствие, еще раз подтвердив его абсолютную власть над ней.