Итак э... Жертва Ради Мира 2.0👍

— Мой милый сыночек~ уж больно женский у тебя голосок. Разве так я тебя растила? Тебе лучше заткнуться. — Шираюки, наслаждаясь своей властью над непоседливым Танджиро, решила найти новый повод для его мучений. Она придралась к его стонам, с насмешкой назвав их "женственными" и недостойными могущественного демона. Ее взгляд скользнул по комнате и остановился на шифоньере рядом с кроватью, на котором стояло изящное блюдо с конфетами. Она подошла к нему и выбрала одну конфету, медленно сняв с нее обертку. На ее ладони лежал леденец, красный и прозрачный, как рубин, отливающий в свете комнаты. Затем она открыла дверцу шифоньера и обнаружила внутри коробку с канцелярскими скрепками. Она взяла две штуки, холодные и блестящие. Используя свои демонические способности, она создала кляп из тонкой, но прочной паутины, которая мерцала в воздухе, словно сотканная из лунного света. В центр этого кляпа она вплела рубиновый леденец. От кляпа отходили две длинные ленты, также сделанные из паутины, на кончиках которых она закрепила скрепки, разогнув их в острые иглы. Она подошла к Танджиро, все еще прикованному к стулу. Кляп из паутины плотно обхватил его рот, а леденец вошел внутрь, эффективно затыкая его. Затем, с холодной точностью, она взяла ленты со скрепками и проткнула его соски насквозь. Металл вошел в плоть с резкой болью, и скрепки, словно серьги, болтались на его груди. — МхМмхХмМх~!!! — В момент, когда леденец коснулся его языка, а иглы пронзили его соски, Танджиро издал приглушенный, глубокий стон. Звук был полным боли, унижения и неконтролируемого возбуждения, похожий на стон шлюхи, которую одновременно заполняют пять мужчин. Его тело напряглось, а глаза закатились от смеси агонии и экстаза. — Мм~ какая вкусная кровь. Так как ты демон, и довольно сильный, я пью твою кровь и становлюсь сильнее. И вместе с этим, кажется моё возбуждение тоже становится сильнее. — Шираюки, чувствуя, как волны собственного возбуждения поднимаются все выше, медленно приблизилась к Танджиро. Ее дыхание стало чуть более частым, а в глубине бирюзовых глаз загорелся холодный, хищный огонек. Она наклонилась над ним, и ее язык, горячий и влажный, медленно провел по его правому соску, слизывая алые капли крови, выступившие вокруг впившейся скрепки. Металлический, солоноватый привкус смешался со сладковатым, мускусным ароматом его кожи, и это сочетание вызвало новый, мощный прилив тепла в ее лоне, заставив ее влагалище сжаться в предвкушении. Ее взгляд, скользя по комнате, остановился на кровати. По ее краям, в качестве декоративного элемента, были укреплены остроконечные шпильки, напоминающие элементы готической ограды. Она подошла к изголовью, ухватилась за одну из них и с приложением силы, с глухим скрежетом отрывающегося металла, вырвала ее из дерева. Шпилька была массивной, около четырех сантиметров в диаметре у основания и пятнадцать сантиметров в длину, холодной и невероятно тяжелой в ее руке. Она вернулась к Танджиро и, не говоря ни слова, освободила его запястья от наручников. Но это была не милость, а лишь часть ее плана. Она резко подняла его со стула и с силой швырнула на пол лицом вверх. Затем она взяла шпильку и положила ее на сиденье стула так, чтобы ее острие было направлено строго вверх. Раздвинув его ягодицы своими коленями, она без малейшего предупреждения, одним резким движением, опустила его таз вниз. Острый конец шпильки с усилием вошел в его анус, растягивая и прокалывая ткани. Танджиро издал громкий, прерывистый стон, в котором боль и шок смешались с извращенным удовольствием от этого грубого вторжения. Видя, как его тело напряглось и затрепетало, Шираюки решила, что этого недостаточно. Она подошла к шифоньеру, достала еще пять металлических скрепок и вернулась к нему. Двумя парами скрепок она методично, с хирургической точностью, проткнула кожу по бокам основания его члена. Из крошечных ранок тут же выступила кровь, а его член, и так находящийся в состоянии сильнейшего возбуждения, болезненно подрагивал от каждого прикосновения. Пятую, разогнутую в прямую иглу скрепку, она медленно, с нажимом, вставила глубоко в его уретру. — МММГГХХХВММ!!! — Этот момент Танджиро закричал так громко и пронзительно, как никогда прежде. Его тело выгнулось в дугу, и из его члена, несмотря на невыносимую боль, вырвалась мощная, непроизвольная струя спермы, смешанная с темной кровью из ран, забрызгав лицо и грудь Шираюки. — Ах! Ты кончил на лицо своей мамочки!? Как ты мог!? Тебя нужно наказать ещё сильнее! — Она не выразила восторга от такого финала. Напротив, ее лицо осталось холодным. Она закричала свои слова ледяным тоном. Она перевернула его на живот, бросив лицом в пол, и, ухватившись за торчащую из его тела шпильку, начала ритмично двигать ею — вгоняя глубже и вытаскивая почти полностью, имитируя грубый половой акт. После этого, используя свою демоническую силу, она создала из плотной, эластичной паутины несколько тугой резинок. Она туго надела их на основание его члена и мошонку, перетягивая их до синевы, чтобы искусственно подчеркнуть его мужественность и причинить новую, давящую боль, которая должна была стать продолжением его наказания. — Вот тебе, ты, плод моего неудачного секса! Ты, сыночек грязной шлюхи! Пусть эти удары будут свидетельствовать об этом! — Шираюки медленно, с подчеркнутой театральностью, провела руками по своим бедрам, пока ее пальцы не нашли холодную металлическую пряжку ремня с выгравированной буквой "М". Расстегнув его с тихим щелчком, она освободила кожаный ремень из петель, позволив тяжелой алюминиевой пряжке свисать в ее руке, ощущая ее вес и гладкую, холодную поверхность. Воздух в комнате, казалось, застыл, наполняясь напряженным ожиданием. Она заняла позицию позади Танджиро, все еще лежащего ничком на полу, его тело напряжено от предыдущих мучений. Подняв ремень высоко над головой, она с резким свистом опустила его, и тяжелая пряжка с силой врезалась в его правую ягодицу. Звук удара — глухой, влажный шлепок — гулко разнесся по комнате, и Танджиро ответил на него протяжным, сдавленным стоном, в котором смешались боль, унижение и неконтролируемое возбуждение. Это был лишь первый удар. Шираюки продолжила методично, почти ритмично, поднимать и опускать ремень, попеременно шлепая его по обеим ягодицам. С каждым новым ударом Танджиро стонал все громче и радостнее, его тело вздрагивало и извивалось, но не в попытке избежать наказания, а как бы впитывая каждое ощущение. Его стоны превратились в нечленораздельные, животные звуки, полные абсолютной покорности и странного, извращенного наслаждения. Каждый раз, когда пряжка касалась его кожи, Шираюки сопровождала удар отборной, грязной пошлостью, произносимой низким, властным голосом, полностью вживаясь в роль безжалостной "мамочки". Она называла его своим непослушным мальчиком, грязной свиньей, которая жаждет наказания, ее собственностью, отмеченной ее знаком, ошибкой её шлюшьей молодости. Ее слова, грубые и унизительные, действовали на них обоих как мощнейший афродизиак. Она чувствовала, как ее собственное влагалище становится все более влажным и горячим, а ее дыхание сбивается. Танджиро же отвечал на ее слова новыми, еще более оглушительными стонами, и его член, несмотря на боль от скрепок и резинок, пульсировал и напрягался еще сильнее. С каждым ударом алюминиевая пряжка, точно штамп, оставляла на его коже все более четкий и яркий отпечаток. Сначала это были лишь размытые красные контуры, но постепенно, по мере того как кожа воспалялась и наполнялась кровью, на его ягодицах начал проявляться идеальный, багровый след буквы "М". Удар за ударом, шлепок за шлепком, она выжигала эту метку на его плоти, делая ее все более явной и болезненной. Вскоре обе его ягодицы были покрыты симметричными, ярко-красными буквами "М", которые пылали на его коже как клеймо, как окончательное и неоспоримое доказательство ее власти над ним. Этот ритуал боли, унижения и маркировки достиг своего апогея, когда его кожа была полностью отмечена ее знаком, а его стоны слились в непрерывный, экстатический реквием его собственного добровольного порабощения. — Милый мой сыночек, кажется твоя мамочка слишком сильно течёт~ — В разгар ритмичных ударов ремнем и произнесения грязных пошлостей, Шираюки внезапно ощутила отчетливую, нарастающую влажность в области своего паха. Она на мгновение замерла, прервав наказание, и опустила взгляд вниз. На тонкой ткани ее трусов проступило темное, влажное пятно, явно образовавшееся от обильного выделения ее собственной смазки. Она медленно провела указательным пальцем по промокшей ткани, собирая капли прозрачной, вязкой жидкости. Поднеся палец к своему лицу, она внимательно изучила его при тусклом свете комнаты. Жидкость блестела на ее коже, и она ощутила ее тонкий, мускусный аромат, который лишь усилил ее возбуждение. Этот простой акт изучения физического доказательства ее страсти на мгновение погрузил ее в созерцание собственной реакции на происходящее. Внезапно ее размышления были прерваны приглушенными, настойчивыми звуками, доносящимися от Танджиро. Он начал сильно мычать, его тело дергалось в наручниках, а из-за кляпа вырывались нечленораздельные, но явно отчаянные попытки что-то сказать. Его глаза, полные мольбы и чего-то еще, что она не сразу смогла распознать из-за повязки, были прикованы к ней. Взглянув на его изможденное, залитое потом и отмеченное ее ремнем тело, на его глаза, в которых читалась не только боль, но и какая-то срочная просьба, Шираюки почувствовала неожиданный приступ чего-то, отдаленно напоминающего жалость. Ее жестокая маска на мгновение дрогнула. С глубоким вздохом, в котором смешались раздражение и любопытство, она решила пойти ему навстречу. Ее пальцы потянулись к замысловатому кляпу из паутины, удерживающему леденец у него во рту. Она аккуратно, чтобы не причинить дополнительной боли, начала ослаблять узлы, готовясь освободить его рот и узнать, что же он так отчаянно пытается сказать. — Что ты хочешь, мой милый мальчик~?(Шираюки) — Ах~! Мамочка~ Я... Я-я... Мха~! Я скоро кончу~! Пожалуйста, мамочка~ Я буду хорошим мальчиком, сделаю всё что ты захочешь, ах~ просто дай мне войти в тебя и кончить в тебя~! Я больше не выдержу~! Я должен сделать это~! — Как только сложный кляп из паутины потерял свою хватку и упал на пол, Танджиро сделал глубокий, хриплый вдох, его легкие жадно вбирали воздух. Он тут же выдохнул свою исповедь, слова вырывались из его пересохшего горла с лихорадочной, неконтролируемой страстью. Он признался, что хочет трахнуть ее так сильно, так отчаянно, как будто это последний раз в его жизни, как будто от этого акта зависит само его существование. Услышав это грубое, животное признание, Шираюки не просто улыбнулась — ее губы растянулись в широкой, торжествующей и немного хищной улыбке, за которой последовала короткая, тихая усмешка, полная власти и удовлетворения. Это было именно то, что она хотела услышать. Она подошла к нему, и одним ловким, уверенным движением ее пальцы нашли замочек наручников. Раздался тихий щелчок, и стальные браслеты разомкнулись, освобождая его запястья. Затем, с грацией, контрастирующей с только что происходившей жестокостью, она отпрыгнула назад и плюхнулась в центр большой кровати, мягко подпрыгнув на матрасе. Ее движение было игривым и вызывающим одновременно. Танджиро медленно, почти болезненно, поднялся с пола. Его мышцы ныли от неудобного положения и перенесенных страданий. Дрожащей рукой он потянулся к повязке, все еще закрывавшей его глаза, и осторожно снял ее. Свет, хоть и тусклый, заставил его зажмуриться на мгновение, прежде чем его зрение привыкло. То, что он увидел, заставило его сердце остановиться, а затем забиться с такой бешеной скоростью, словно оно пыталось вырваться из груди. Перед ним, на белоснежных простынях, лежала его ещё более белоснежная "мамочка" во всей своей обнаженной красе. Ее кожа сияла фарфоровой белизной, контрастируя с алыми точками и темно-красной помадой на ее губах, которая казалась еще ярче без одежды. Ни единая тряпка не скрывала больше ее изгибов и пышных форм, ибо они не достойны быть на такой красоте. Она лежала на спине в позе абсолютной доступности и вызова. Ее ноги были широко раздвинуты, открывая его взору свою вагину, сияющую от обильной смазки, буквально мокрую до нитки. Но самым соблазнительным жестом было то, что она медленно, с преувеличенной чувственностью, высунула свой розовый язык и начала облизывать им свои собственные пальцы, один за другим, ее бирюзовые глаза при этом были прикованы к нему, полные обещания и вызова. Это был безмолвный, но невероятно мощный призыв. Танджиро встав на ноги, вытащил из ануса декоративную шпильку, и вновь посмотрел на Шираюки и внезапно: — ♥️МАМОЧКА~!!!♥️ — Как маленький ребенок, который после долгой разлуки наконец-то увидел свою мать, Танджиро издал ни чуть не сдавленный, а наоборот, полный эмоций звук и совершил порывистый, почти неконтролируемый прыжок вперед. Он полетел прямо на Шираюки, его движение было настолько стремительным и полным необузданной радости и счастья, что сама Шираюки, обычно сохраняющая холодное спокойствие, от неожиданности широко раскрыла глаза от удивления. Он с грохотом обрушился на нее, крепко-крепко обняв ее своим телом и прижавшись к ней так сильно, словно пытался слиться воедино, вдохнуть ее запах и ощутить каждую клеточку ее кожи. Он пролежал так несколько секунд, а затем поднялся с нее, вставая на колени между ее раздвинутых ног. Его член, все еще перетянутый резинками из паутины, был неестественно синего цвета, опухший и пульсирующий от нарушения кровотока. Его мошонка, стянутая двумя такими же тугими как наручники резинками, была так напряжена, что яички отчетливо проступали под тонкой кожей, демонстрируя свою форму невооруженному глазу. Танджиро взглянул на это, и его демонические когти, острые как бритва, мгновенно выдвинулись. Одним быстрым, точным движением он разрезал все резинки — и на члене, и на мошонке. Плоть, освобожденная от сдавливания, болезненно затрепетала. Из ранок, оставленных скрепками на боках члена, все еще сочилась кровь, но прилив крови от возбуждения и внезапного освобождения был настолько мощным, что его синюшный, почти черный от удушья член за считанные секунды наполнился кровью, вновь обретя нормальный, здоровый цвет и мощно встав под углом в сорок пять градусов, напряженный и готовый. Затем его пальцы дотянулись до скрепки, глубоко воткнувшейся в его уретру. Он медленно, с хрустящим звуком, извлек ее и отбросил в сторону. После этого он одной рукой провел по всей длине своего члена, от основания к головке. Его ладонь с силой прижала торчащие скрепки на боках еще глубже в плоть, причиняя острую, режущую боль. От этого болезненного, но невероятно интенсивного ощущения его лицо исказилось в неестественной, жутковатой улыбке. Уголки его губ растянулись так широко и резко, будто их действительно разрезали ножом от рта до самого затылка, обнажая в гримасе, смешанной с болью и экстазом, все его острые демонические клыки. Это было выражение чистого, извращенного наслаждения от собственных страданий. — КЬЯ-Я-Я!!! — Танджиро, более не в силах сдерживать свою яростную страсть, резко, одним мощным толчком, вошел в нее. Его член, все еще украшенный впившимися в плоть скрепками, заполнил ее влагалище, и он начал двигаться с такой неистовой, животной силой, словно это действительно был последний раз в его жизни. Каждый толчок был глубоким, доходящим до самой матки, и сопровождался влажным, хлюпающим звуком. Его лицо прижалось к ее шее, он погрузился в ее аромат, вдыхая его как утопающий глоток воздуха. Его язык скользил по ее коже, оставляя влажные, горячие следы, смешиваясь с запахом ее духов и пота. Он покрывал поцелуями каждую доступную часть ее тела выше груди: его губы прикасались к ее ключицам, нежным и хрупким, затем перемещались на плечи, оставляя легкие укусы, поднимались к шее, где он задерживался дольше, чувствуя пульс под кожей, и, наконец, достигли ее лба, где его поцелуй был почти что благоговейным. Все это время его бедра работали без остановки, вгоняя его член в ее горячую, влажную плоть с ритмичной, почти яростной интенсивностью. Две пары скрепок, торчащие по бокам его ствола, с каждым движением сильнее вдавливались в нежные стенки ее влагалища. Это двойное воздействие — растяжение от его размеров и острые уколы от металла — вызывало у Шираюки волны противоречивых ощущений: боли и невероятного, почти болезненного удовольствия. Ее стоны, сначала тихие и сдавленные, становились все громче и отчаяннее. Она обвила его руками, ее пальцы впились в его спину, и по мере нарастания экстаза ее демонические когти невольно выдвинулись. Она начала царапать его кожу, сначала оставляя красные полосы, а затем и глубокие, кровоточащие раны. Ее ноги обхватили его талию, притягивая его еще ближе, глубже, в попытке слиться с ним в этом вихре боли, страсти и абсолютной близости. — МВА-А-АХ~! ТАААНДЖИРО-О-О! Я СКОРО КОНЧУ!(Шираюки) — АХАХАХАХХА!!! Я ТОЖЕ МАМОЧКА~!(Демон Танджиро) — СЫНОЧЕ-Е-Е-Е-ЕК!!!(Шираюки) Оба они, Танджиро и Шираюки, достигли абсолютного пика, точки, где тело и дух сливаются в едином вихре ощущений. Его движения, и без того неистовые, перешли в какую-то запредельную, разрушительную стадию. Каждый толчок был не просто глубоким, а несущим в себе грубую, первобытную мощь, словно он силой хотел вбить ее тело вглубь матраса, продавить каркас кровати и достичь самого фундамента мироздания. Деревянные балки стонали, металлические пружины издавали пронзительные, жалобные звуки, не выдерживая их объединенного веса и этого яростного, почти механического ритма, угрожающего разнести всю конструкцию на части. Стоны Шираюки, ранее бывшие мелодией страсти, теперь превратились в один непрерывный, высокий и пронзительный вопль. Она кричала так громко и отчаянно, что казалось, ее голос, наполненный чистейшим экстазом и агонией, способен разорвать саму ткань реальности, пробиться сквозь слои бытия и достичь самых высших Небес, чтобы возвестить о том предельном переживании, которое она испытывала. Ее ногти, острые как когти, впивались в его спину все глубже, оставляя кровавые борозды, а ее тело выгибалось в мощных, неконтролируемых конвульсиях, полностью отдавшись этому всепоглощающему потоку. И вот, после нескольких минут этого финального, поистине апокалиптического соития, Танджиро совершил последний, решающий толчок. Это был не просто толчок, а удар невероятной силы, сравнимый с ударом кулака чемпиона-тяжеловеса по тренировочной груше. Все его существо, каждая мышца, каждый нерв, напряглись в финальном, титаническом спазме, который, казалось, длился вечность. Из его члена хлынул поток спермы такой невообразимой мощи и объема, что это бросало вызов любым законам физиологии. Возникало ощущение, будто из него выплеснулось содержимое не одного, а нескольких полных ящиков пива — горячая, густая, почти вязкая жидкость, которой просто не могло физически содержаться в одном теле. Этот обжигающий поток с колоссальной силой заполнил каждую, даже самую микроскопическую складку ее матки и влагалища, буквально промывая их изнутри под огромным давлением. Ощущение было настолько интенсивным и всезаполняющим, что граничило с невыносимой болью, с чувством разрыва. Такое колоссальное количество спермы не могло вместиться внутрь — ее излишки мощным, бурлящим потоком хлынули наружу, заливая ее бедра, живот, затекая между ягодиц и заливая простыни под ними огромной, быстро растущей лужей, которая, казалось, не имела конца. Создавалось впечатление, что спермы из его члена вышло больше, чем жидкости содержалось во всем теле самого Танджиро, как будто он излил саму свою жизненную сущность, свою демоническую душу. — Эй, мамочка, это было прекрасно~ Тебе понравилось?(Демон Танджиро) — Ну да, не спорю~(Шираюки) — Ты очень хорошо вжилась в роль. Такая жестокая мамочка~! Я прямо вспомнил как меня моя родная мать в угол ставила и по попке шлёпала.(Демон Танджиро) — Хе-хе, спасибо что ли?(Шираюки) — Что тебе особенно понравилось? Мне вот, то как я под конец вощёл в тебя.(Демон Танджиро) — Фу, что за вопросы!?(Шираюки, смущаясь) — Ну скажи!(Демон Танджиро) — Мне тоже это понравилось...(Шираюки) — Любишь меня, мамочка~?(Демон Танджиро) — Сыно-! Танджиро! Бесишь!(Шираюки) — О боже, о боже, ты только что почти назвала меня "Сыночек"!? Ура! Я знал! Я знал! Люблю тебя~! — После бурного соития, в комнате, наполненной тяжелым воздухом и запахом секса, воцарилась тишина, постепенно сменившаяся тихим, прерывистым разговором. Танджиро и Шираюки лежали рядом, их тела все еще были влажными и покрытыми следами страсти, и они тихо общались, анализируя каждый момент только что произошедшего. Они шептались о боли, об удовольствии, о грани между ними, которую они пересекли вместе. В конце концов, Танджиро задал ей вопрос, тихий и прямой, о том, что она чувствовала в самый пик его доминирования. Шираюки, услышав это, смущенно отвела взгляд и отвернулась от него, ее щеки залил яркий румянец. В своем смущении она проговорилась, почти, совсем почти, назвав его "Сыночек" — слово сорвалось с ее губ случайно, но было произнесено с такой нежностью, что повисло в воздухе. Услышав это, Танджиро не просто улыбнулся — его лицо озарила широкая, сияющая улыбка, полная чистой, безудержной радости. Он почувствовал прилив тепла и счастья, такого интенсивного, что не смог сдержаться. Он громко, по-детски восторженно крикнул "Ура!", и его голос прозвучал искренне и светло. Он тут же наклонился и горячо, с нежностью поцеловал ее в щеку, его губы прижались к ее пылающей коже. Затем он перевернулся, подвинулся ближе и крепко обнял ее сзади, прижимаясь своим телом к ее спине, как бы заключая ее в защитные объятия. Шираюки сначала лежала неподвижно, все еще смущенная, ее тело было напряжено, и она молчала, глядя в стену. Но постепенно, через несколько секунд, на ее лице начала появляться легкая, почти неуловимая улыбка. Она медленно расползалась по ее губам, смывая остатки стыда. Минуту спустя, набравшись смелости, она медленно повернулась к нему лицом. Ее бирюзовые глаза встретились с его сияющим взглядом, и в них читалась та же нежность. Она мягко, но уверенно обняла его в ответ, ее руки обхватили его торс, прижимая его к себе. В этом молчаливом объятии не было страсти или боли, только тихое, глубокое понимание и странная, новообретенную близость, рожденная в горниле их совместного экстаза и страдания. — Танджиро, куда ты?(Шираюки) — Я до сих пор голоден. Пойду утолять это чувство.(Демон Танджиро) — Обидно честно говоря. Ты так прямолинейно говоришь мне в лицо о том, что идёшь к другой девушке.(Шираюки) — Ревнуешь? Очень миленько. Люблю тебя, мамочка~! Если хочешь, можешь присоединиться. Я только рад!(Демон Танджиро) — Спасибо, воздержусь. Ненасытный.(Шираюки) — Ненасытный? Видишь ли, быть королём — значит справедливо распределять внимание. Я бы назвал это не "ненасытностью", а "борьбой с королевской дискриминацией". Не могу же я обидеть других девушек, оставив всю славу тебе? Мва-ха-ха-ха-ха! — После нежного и смущенного прощания с Шираюки, Танджиро покинул ее комнату, его демоническая сущность уже требовала новой порции ощущений, новой жертвы для своей ненасытной похоти. Он шел по коридорам своей обители, его шаги были легкими и беззаботными, пока его взгляд не упал на одну из многочисленных дверей, надежно запертую снаружи массивным замком. На мгновение он задумался, пытаясь вспомнить, какую именно красавицу он заточил в этой комнате. Память подвела его — их было так много, что лица и судьбы сливались воедино. С легким щелчком замка, поддавшимся его воле, дверь открылась, и он переступил порог. И тут же его охватил шок. — Дыхание Воды:Первый стиль:Рассекающая водная гладь! Вместо ожидаемой покорной пленницы, на него с тихим, яростным криком обрушилась атака. Это была Камадо Танако — девушка, являющаяся зеркальным отражением, женской версией его самого из другой, альтернативной вселенной. Ее движения были стремительными и отточенными. Она использовала Дыхание Воды, техника была узнаваема, но исполнена с грацией, присущей женскому телу. В ее руке сверкал маленький, но острый кухонный нож, который она направляла в его горло с точностью и решимостью, говорящей об отчаянии и жажде мести. Однако Танджиро был новым Королём Демонов, существом колоссальной мощи. Разница в силе была пропастной. Когда Танако, преодолевая страх, еле-еле подобралась к нему на расстояние удара, он отреагировал с пугающей, почти ленивой легкостью. Его рука метнулась вперед, и тыльной стороной ладони он с резким, хлестким ударом обрушился на ее запястье. Кость затрещала, онемевшие пальцы разжались, и нож с звоном упал на каменный пол. Не давая ей опомниться, Танджиро тут же поднял колено и нанес им мощный удар в ее живот. Воздух с силой вырвался из ее легких, она согнулась пополам и отлетела назад, как тряпичная кукла, ударившись спиной о стену с глухим стуком и осев на пол с шатающийся сознанием, ее хрупкое тело не выдержало даже такой минимальной демонстрации его силы. — Мва-ха-ха-ха-ха! Как же жалко, отчаянно, но в итоге ничтожно. Ты всерьёз думала что сумеешь не то что ранить, а даже одолеть меня!? МВА-ХА-ХА-ХА-ХА!!! Признаю, это смешно. — Последним, что успела запечатлеть сетчатка глаз Танако перед тем, как черная пелена беспамятства поглотила ее сознание, была медленно приближающаяся к ней фигура демона Танджиро. Его лицо было искажено широкой, хищной улыбкой, полной предвкушения и абсолютной власти, а в глазах плясали огоньки холодного торжества. Этот образ врезался в ее память как клеймо ужаса. ####НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ СПУСТЯ#### Спустя неизвестное количество времени — могло пройти несколько минут, а могло и несколько часов — ее сознание начало медленно возвращаться. Первым, что она ощутила, была прохлада. Холодная, влажная поверхность темно-зеленой травы под ней и ночной ветер, который ласкал ее обнаженную кожу, заставляя ее все тело мелко и непроизвольно дрожать. Она медленно, с трудом приподнялась на локтях. Голова кружилась, а в глазах стояла густая смута, мысли путались, не желая складываться в картину произошедшего. Первым, на чем сфокусировался ее взгляд, когда она опустила глаза, были бежевые сандалии, аккуратно стоящие прямо перед ее лицом. Из-под сандалий виднелись чистые белые носки. Этот простой, обыденный вид на мгновение дезориентировал ее еще сильнее. Затем, преодолевая слабость и головокружение, она медленно подняла взгляд выше, ведя им по фигуре, стоящей перед ней. Ее глазам предстала величественная и в то же время странно знакомая фигура. Это был Танджиро. Он стоял в спокойной, но уверенной позе: одна его рука была уперта в бедро, демонстрируя расслабленную мощь, а другая свободно свисала вдоль тела. На нем была коричневая униформа охотника на демонов, та самая, что она знала так хорошо, но с одним шокирующим изменением: левый рукав был полностью оторван по самый шов у плеча, обнажая его мускулистую руку. На плечи он накинул красивое красно-черное хаори, но не надел его полностью, позволив ткани просто ниспадать с плеч, словно плащ. Его взгляд был прикован к ней, но выражение его лица было не таким, каким она его запомнила в последние секунды перед потерей сознания. В нем читалась странная смесь отстраненности, любопытства и чего-то еще, чего она не могла понять. — Где мы? Что за... КЬЯ-Я-Я!!! Где моя одежда?! Извращенец! — Танако с опаской подняла взгляд на Танджиро, в ее глазах читался немой вопрос и животный страх. Затем, пытаясь сориентироваться, она медленно повела головой по сторонам. Ее глаза, привыкающие к темноте, различали очертания высоких деревьев, густой подлесок и лунный свет, пробивающийся сквозь кроны. Они находились в глубине какого-то незнакомого, мрачного леса. Тишина вокруг нарушалась лишь шелестом листьев и ее собственным прерывистым дыханием. Внезапно она осознала пронизывающий холод, который заставлял ее все тело мелко и непрерывно дрожать. Это была не просто прохлада ночи, а леденящий озноб, идущий изнутри, усиленный страхом и дезориентацией. Инстинктивно она опустила взгляд на себя, и ее глаза расширились от шока и стыда. Она была почти полностью обнажена. Ее тело, привыкшее к плотной униформе и защитным доспехам, теперь было прикрыто до неприличия скудно. На ее бедрах были надеты лишь обтягивающие черные трусики из тончайшей, почти невесомой ткани. Они были настолько тесными и практически невидимыми, что не оставляли ничего для воображения — каждая складка ее половых губ и округлость ягодиц была отчетливо видна под натянутой тканью. Трусики сидели так низко и были такими тонкими, что казалось, будто они вот-вот соскользнут с ее бедер под собственным весом, окончательно обнажив ее. Верхняя часть тела была прикрыта не лучше. На ней был лишь крошечный, тоненький лифчик того же черного цвета. Он был настолько миниатюрным, что прикрывал лишь самые кончики сосков и небольшую область вокруг них, и то лишь формально. Ее напряженные от холода и страха соски отчетливо проступали сквозь ткань, и было видно, что лифчик скорее подчеркивает ее наготу, чем скрывает ее. Она сидела на холодной траве, чувствуя себя абсолютно уязвимой, дрожащей от холода и охваченной жгучим стыдом под пристальным, невыразительным взглядом Танджиро. — На твоём месте, обнаженность тела была бы последней вещью которая заботила бы меня.(Демон Танджиро) — Что ты имеешь ввиду!?(Танако, прикрывая тело руками) — Я давно заметил нечто странное, но поначалу не придал этому значения. Став демоном и обретя способность путешествовать по параллельным мирам, я призвал оттуда тебя — мою женскую версию. И вот недавно я стал свидетелем странного явления. Во время одной из наших безумных сцен, когда мой клон был занят с Мурэй, а я демонстрировал всем задницу Руки Ренгоку, мой взгляд зацепился за другую пару. Один из клонов схватил тебя, и ровно через пять секунд между вами возникло необъяснимое притяжение. Вы буквально начали сливаться в одно целое. Но в последний момент клон оттолкнул тебя, прервав этот процесс. Сегодня же, несколько минут назад, когда я тебя оглушил, моё прикосновение продлилось дольше пяти секунд. И та же сила вновь начала притягивать и объединять нас. Тогда до меня дошло: в моей способности кроется фундаментальный изъян. Я и любая моя альтернативная версия не можем контактировать дольше пяти секунд. Это правило распространяется на всех существ и даже предметы из параллельных реальностей. Прикосновение свыше отведённого лимита запускает необратимый процесс слияния что в итоге приведет к взрыву и смерти обоих.(Демон Танджиро) — То есть если мы прикоснёмся к друг-другу больше чем на пять секунд, то умрём?(Танако) — Всё верно.(Демон Танджиро) — УМРИ-И-И-И!!! — Демон Танджиро, стоя перед дрожащей Танако, с холодной отстраненностью объяснил ей тонкость своих способностей к межмировым путешествиям. Он рассказал, что существует фундаментальное ограничение: если две версии одной сущности из разных реальностей будут находиться в физическом контакте друг с другом дольше пяти секунд, произойдет катастрофический процесс слияния. Их тела, души и сущности насильственно объединятся в одно нестабильное существо, которое затем будет неизбежно уничтожено мощнейшим взрывом, стирающим их обоих из существования. Услышав это, в глазах Танако, которая была его женской версией, вспыхнула решимость, смешанная с отчаянием. В ее сознании мгновенно созрел план — пожертвовать собой, но покончить с тиранией этого демона раз и навсегда. Позабыв о собственной наготе, уязвимости и страхе, она с криком, полным ярости и самопожертвования, бросилась на него. Она вцепилась в него с силой, которую трудно было ожидать от ее хрупкого тела, обвивая его руками и ногами, как младенец, цепляющийся за мать в шторм, и отчаянно не желая отпускать. Танджиро, застигнутый врасплох этой внезапной атакой, попытался отбросить ее, но ее хватка была железной. Роковые пять секунд истекли. Воздух вокруг них затрепетал, загудел низкочастотным гудением. Их тела начали неестественно притягиваться друг к другу, как две капли ртути. Начался кошмарный процесс слияния. Их руки, обхватывающие друг друга, первыми потеряли форму, растворились и превратились в странную, светящуюся ленту из плоти и энергии, которая теперь связывала их в единое целое. Их левые глаза слились в один большой, пульсирующий орган, и каждый из них внезапно начал видеть двойное изображение — свою собственную реальность и реальность другого, что вызывало невыносимое головокружение и смятение. Их животы сплавились вместе, кожа и мышцы растянулись, образовав один общий желудок, в котором уже можно было различить хаотично перемешанные, частично переваривающиеся объетки еды из обоих организмов. Но в самый последний момент, когда их индивидуальности уже начали необратимо стираться, Танджиро, собрав всю свою титаническую волю и силу, совершил отчаянный рывок. Он нанес сокрушительный удар своей свободной, еще не полностью слившейся рукой прямо в грудь Танако. Удар был такой чудовищной силы, что он не просто отбросил ее — он разорвал начавшие срастаться ткани. Словно взрывом, их отшвырнуло друг от друга на несколько метров. Они лежали на холодной траве, отдельно, их тела были исковерканы и покрыты слизью и следами неудавшегося слияния, но они снова были двумя разными существами, а не одним обреченным монстром. — Сдурела тварь!? Убью!(Демон Танджиро) — Лучше умереть, чем существовать в одном мире с таким ужасным существом как ты.(Танако) — Ого, как заговорила. Я думал, что хуже меня не бывает. А оказывается, есть — жалкая, сопливая версия меня в трусах.(Демон Танджиро) — Ошибаешься. Это ты — испорченная копия. Тебя перекосило от собственной ненависти.(Танако) — Ахах, серьёзно? Я — конечная форма нас. Смысл жизни я понял: хаос, свобода, сила. А ты всё ещё играешь в благородство, думаешь, что можно "спасти мир"?(Демон Танджиро) — По крайней мере у меня есть смысл. Я живу ради других. Ради того, что больше меня самой.(Танако) — "Ради других"? Как мило. Это всё твои розовые грёзы. Любовь, дружба… смешно. Это цепи, которые мешают наслаждаться властью.(Демон Танджиро) — А я вижу иначе: любовь — это не цепи, а корни. Благодаря ей я стою твёрдо, а ты гниёшь в одиночестве.(Танако) — Корни? Да твои "корни" сломаются, как только мир ещё раз плюнет тебе в лицо. Люди — свиньи. Они предадут, сбегут, а ты останешься одна.(Демон Танджиро) — Люди несовершенны, да. Но именно в этом их сила — в том, что они продолжают вставать. А ты? Ты плюёшь на всех, потому что боишься снова почувствовать боль.(Танако) — Боль? Нет. Я выше этого. У меня есть сила, и я делаю с ней что хочу. Сила дана, чтобы ломать, а не защищать.(Демон Танджиро) — Нет. Сила — это зеркало. Ты видишь в ней оружие, потому что сам изнутри оружие. А я вижу в ней щит, потому что я человек.(Танако) — Ха… человек. Жалкая отговорка для слабости.(Демон Танджиро) — Нет. Это то, чего тебе никогда уже не вернуть...(Танако) — А я и не хочу этого возвращать. Ты умрёшь прямо сейчас.(Демон Танджиро) — И как же ты это сделаешь если не можешь прикоснуться ко мне?(Танако) — А кто сказал что убивать тебя буду я? — После того, как эти слова прозвучали в ночной тишине, за спиной Танджиро послышались четкие, мерные шаги. Они раздавались из глубины леса, приближаясь с неспешной, но уверенной скоростью. Сначала это был лишь легкий шорох, но через пару секунд шаги стали отчетливыми, тяжелыми, словно кто-то целенаправленно шел по влажной траве и хрустящим веткам, нарушая зловещее спокойствие ночи. Из тени могучих деревьев, окутанных мраком, вышел Ренгоку Кёджуро. Его фигура, обычно излучающая неукротимую энергию, сейчас казалась сосредоточенной и целеустремленной. Его пламенные волосы, словно корона, ярко выделялись в сумраке, а оба яркие, желтые глаза горели, но не решимостью, а болью и виной. Однако внимание сразу же приковывал не он сам, а странное снаряжение, развешанное на его поясе. На его оби, рядом с катаной, были прикреплены самые необычные предметы, собранные словно для какой-то абсурдной миссии. Там висели: тюбик какого-то густого клея, аккуратно свернутая веревка из прочного волокна, обычная соломинка для напитков, небольшая стеклянная банка с завинчивающейся крышкой, внутри которой плескалась прозрачная жидкость с едва уловимым, ядовито-зеленоватым оттенком, вызывающим тревогу. Но самым странным и громоздким предметом была большая, длинная ветка, очевидно недавно срезанная. От ее основного ствола отходило несколько маленьких, гибких веточек с пожухлыми листьями. Вся эта коллекция выглядела настолько несуразно и не сочетаемо с образом могущественного Пламенного Хашира, что создавало ощущение сюрреализма, заставляя задуматься о какой-то скрытой, неочевидной цели его появления. — Ренгоку-сан!? Что вы здесь делаете!? Вы с ним заодно!? Но почему?.. — Танако, все еще лежащая на земле и пытающаяся прийти в себя после шока от неудавшегося слияния, с трудом подняла голову. Ее взгляд, полный боли и недоумения, устремился на Ренгоку Кёджуро. Она не могла понять, почему один из Хашира, герой и охотник на демонов, стоял рядом с величайшим злом. Из ее пересохшего горла вырвался хриплый, сбивчивый вопрос, полный отчаяния и потребности в ответе: почему он помогает Танджиро? Однако Ренгоку не удостоил ее ни словом, ни даже взглядом, полным объяснения. Его лицо оставалось непроницаемым, словно высеченным из камня. Вместо ответа он молча, с пугающей быстротой, шагнул к ней. Его рука, сильная и неумолимая, как стальной капкан, молниеносно схватила ее за шею. Он с силой поднял ее с земли и, не встречая сопротивления от ослабленной девушки, резко прижал ее спиной к шершавому стволу ближайшего большого дерева. Удар о кору был настолько сильным, что по спине Танако расползлись мгновенные синяки, а на нежной коже появились ссадины. Она захрипела, пытаясь вдохнуть, но его хватка на горле лишь усилилась, перекрывая воздух. Затем, с отточенными, ловкими движениями, которые говорили о полной уверенности в своих действиях, он снял с пояса веревку. Он начал обматывать ее тело вокруг дерева, пропуская веревку под мышками, вокруг талии и бедер. Каждый узел он затягивал с такой силой, что веревка впивалась в ее кожу, не оставляя ни малейшего зазора. Он связывал ее не просто чтобы обездвижить, а с таким расчетом, чтобы любая попытка пошевелиться причиняла боль и еще глубже врезала веревку в плоть. Когда он закончил, Танако была прикована к дереву намертво, словно жертвенное животное. Ее руки были прижаты к бокам, ноги скреплены вместе, и не было ни единого шанса на освобождение. Она могла только беспо мощно смотреть на них, ее вопрос так и повис в воздухе без ответа, тонет в нарастающем ужасе. — Чего застыл, Кёджуро? Приступай. Живо! — Танджиро, наблюдавший за происходящим с холодным, удовлетворенным выражением лица, отдал короткую, повелительную команду. Его голос прозвучал тихо, но с непререкаемой властью, не оставляя места для обсуждения. Он приказал Ренгоку приступить к работе. Услышав это, Ренгоку Кёджуро замер на мгновение. Его могучие плечи напряглись, а челюсти сжались с такой силой, что послышался отчетливый, скрежещущий звук — он стиснул зубы, пытаясь сдержать бушующую внутри него ярость и отвращение. Его горящие пламенем глаза метнули в сторону Танджиро быстрый, пылающий взгляд, полный немой ненависти и внутренней борьбы. Однако, как ни парадоксально, именно эта ярость, похоже, и заставляла его подчиняться. Какая-то невидимая цепь, куда более прочная, чем любая веревка, приковывала его волю к воле демона. Молча, тяжело ступая по траве, он сделал несколько шагов по направлению к связанной Танако. Каждое его движение было наполнено напряжением, будто он преодолевал не физическое расстояние, а собственное сопротивление. Его кулаки были сжаты до побеления костяшек, но он продолжал идти, приближаясь к беспомощной девушке, прикованной к дереву. Его молчание было красноречивее любых слов — оно говорило о принуждении, о сломленной гордости и о мрачной необходимости выполнять приказ, источник которого он презирал всем своим существом. — УА-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!! БОЛЬНО-О-О-О!!! ПРЕКРАТИ-И-И!!! — Ренгоку Кёджуро с мертвым, отрешенным выражением лица взял в руку стеклянную банку с прозрачной жидкостью, которая при ближайшем рассмотрении имела едва уловимый зеленоватый оттенок. Его пальцы медленно открутили крышку, и в воздухе тут же распространился резкий, удушающий запах — это был концентрированный, чистый сок чеснока. Не говоря ни слова, он поднес банку к лицу Танако. Его движения были точными и безжалостными. Он начал заливать едкую жидкость прямо внутрь ее ушных раковин, направляя тонкую струйку в слуховые проходы. Затем он перешел к глазам: раздвинув веки пальцами, он залил сок прямо на глазные яблоки, заставляя их рефлекторно закатываться от жгучей боли. После этого он направил струю в ее ноздри, заставляя жидкость проникать глубоко в носовые пазухи. Научное объяснение этой пытки заключалось в аллицине — агрессивном веществе, содержащемся в чесночном соке. При контакте с любой слизистой оболочкой — будь то нежная ткань глаз, внутренняя поверхность носа или ушей — аллицин начинал немедленную химическую реакцию, буквально разъедая и разрушая клетки, вызывая сильнейшие химические ожоги. Как только сок заполнил все полости, Ренгоку, движением, отработанным до автоматизма, отбросил банку и мгновенно извлек с своего пояса тюбик с прочным, быстросохнущим клеем. С невероятной скоростью он начал обильно наносить густую, липкую массу на веки Танако, склеивая их наглухо. Затем он залил клей в ушные проходы и ноздри, создавая плотные, непроницаемые пробки. Эти действия преследовали четкую цель: запереть едкий чесночный сок внутри ее тела, не давая ей никакой возможности избавиться от него путем слез, выделений или чихания. Теперь, запечатанная словно в саркофаге, Танако была обречена испытывать невыносимую, непрекращающуюся боль. Химический ожог изнутри усиливался с каждой секундой, так как агрессивный сок продолжал разрушать ее слизистые оболочки, а клейковые пробки делали эту агонию безысходной. Ее тело начало биться в конвульсиях, но веревки и дерево надежно удерживали ее на месте. — Мва-ха-ха-ха-ха! Сейчас начнется моё любимое! — Пока Танджиро с холодным, удовлетворенным любопытством наблюдал за муками Танако, наслаждаясь ее безмолвными от боли конвульсиями, Ренгоку, не проявляя ни малейших эмоций, перешел к следующему, методичному этапу пытки. Он снова взял в руки тюбик с густым, быстросохнущим клеем и обычную соломинку для напитков. Он поднес носик тюбика к ее губам и начал наносить липкую, прозрачную массу. Он тщательно промазал клеем верхнюю и нижнюю губу по краям, но оставил небольшую, аккуратную щель прямо посередине, размером чуть меньше диаметра соломинки. Затем он взял соломинку и аккуратно вставил один ее конец в эту оставленную им же щель, так чтобы она вела прямо в ее рот. После этого он завершил свое дело, нанеся еще один слой клея поверх соломинки и окончательно запаяв ее края, надежно зафиксировав соломинку в качестве единственного отверстия. Расчет был хладнокровным и точным. Ноздри Танако были уже наглухо заклеены и подвергались разрушительному воздействию чесночного сока, вызывая невыносимую боль и полностью блокируя носовое дыхание. Единственным теоретическим путем для поступления воздуха оставался рот. Но теперь и он был практически запечатан. Единственной связью с внешним миром стала эта тонкая пластиковая трубочка. Она была способна пропускать лишь мизерное, недостаточное для поддержания жизни количество воздуха. Ее легкие, и без того ослабленные болью и шоком, будут вынуждены работать с огромным напряжением, пытаясь втянуть кислород через это ничтожное отверстие. Это вызовет прогрессирующую гипоксию. Сочетание удушья с продолжающимися химическими ожогами слизистых носа, глаз и ушей приведет к мучительной смерти примерно в течение часа. Ее организм будет медленно угасать от нехватки кислорода и болевого шока, а соломинка, как зловещий символ, будет лишь продлевать агонию, не давая быстрой потери сознания. — Бей её! Бей её! — Простых химических ожогов и медленного удушья оказалось недостаточно, чтобы утолить садистский голод Танджиро. Ему требовалось больше зрелища, больше боли, больше унижения для своей альтернативной версии. Он отдал новый приказ, и на этот раз его содержание было прямолинейным и жестоким: избивать Танако. Ренгоку, чье лицо оставалось маской отрешенности, молча взял в руку ту самую большую ветку с множеством мелких, сучковатых отростков, что висела у него на поясе. Он взмахнул ею, оценивая вес и баланс, а затем обрушил первый удар на беспомощное тело девушки. Шершавая, местами острая кора ветки впивалась в ее кожу, оставляя на ней не просто красные полосы, а десятки мелких, но глубоких порезов. Каждый удар приносил новую волну боли. Ветки, особенно мелкие и гибкие, хлестали ее с свистящим звуком, рассекая плоть на животе, ногах, груди, плечах. Даже ее спина, уже истерзанная от контакта с корой дерева, и ягодицы не были пощажены — везде появлялись кровоточащие раны, из которых сочились алые капли, стекая по коже и окрашивая веревки. Но на этом пытка не закончилась. Ренгоку, следуя невысказанной, но понятной логике усиления страданий, взял банку с остатками концентрированного чесночного сока. Он вылил все ее содержимое прямо на ветку, тщательно обмазывая едкой жидкостью кору и многочисленные ответвления. Теперь, когда он снова начал хлестать Танако, каждое соприкосновение пропитанной соком ветки с ее телом вызывало двойной эффект. Во-первых, это была физическая боль от удара. Но гораздо страшнее было то, что происходило потом: чесночный сок, богатый аллицином, немедленно вступал в контакт с свежими, открытыми ранами. Начиналась агрессивная химическая реакция. Аллицин разъедал незащищённые ткани, вызывая сильнейшие химические ожоги прямо внутри порезов. Боль от этого была невыносимой — острое, жгучее ощущение, как будто в раны втирали раскаленные угли или кислоту. Каждый новый удар не просто наносил новую травму, но и усугублял старые, превращая все ее тело в сплошное поле мучительного жжения. Ее тихие стоны, которые она еще могла издавать через соломинку, теперь стали хриплыми, полными настоящего, животного ужаса перед этим сочетанием физического насилия и химической пытки. — МГХ! МГХ! ММмММгГГххХ! — Из-за того что ее рот был наглухо запечатан клеем, оставив лишь ничтожно узкий проход для воздуха через соломинку, Танако была лишена даже возможности кричать. Все, что оставалось ее измученному телу, — это издавать приглушенные, хриплые стоны и мычание, которые вырывались сквозь спазмы диафрагмы и сдавленное горло. Эти звуки были полны такой глубинной, невыразимой агонии, что даже холодный ночной воздух, казалось, сгущался от них. Боль, исходившая одновременно от химических ожогов, разъедающих ее слизистые и открытые раны, от нехватки кислорода, заставляющей легкие судорожно сжиматься, и от общей токсической нагрузки на организм, давно перешагнула за грань человеческого и даже демонического терпения. Ее сознание, затопленное этим морем страданий, отчаянно цеплялось за жизнь, но с каждой секундой желание единственного избавления — смерти — становилось все сильнее и навязчивее. Она мысленно молила о конце, о прекращении этой бесконечной пытки. В один из моментов ее тело, доведенное до абсолютного предела, не выдержало. Ее тихие, прерывистые стоны внезапно оборвались. Она не просто замолчала — она замерла в своей неестественной позе, привязанная к дереву, ее голова бессильно склонилась на грудь. Увидев это, Ренгоку, действуя скорее по инерции или по приказу, чем по собственной воле, начал бить ее еще сильнее, обрушивая на бездыханное тело новые удары пропитанной чесночным соком веткой. Но на этот раз не последовало никакой реакции — ни вздрагиваний, ни стонов, ни даже рефлекторных сокращений мышц. Ее плоть отзывалась на удары лишь глухим, безжизненным звуком. Тогда Ренгоку остановился. Он наклонился, приложил свое ухо к ее груди, стараясь уловить хоть какой-то звук. Но все, что он услышал, была полная, гробовая тишина. Ни единого удара сердца, ни малейшего шепота дыхания. Танако была мертва. Ее сердце, не выдержав колоссального стресса, сочетания болевого шока, удушья и интоксикации, остановилось. Как и следовало ожидать, ее организм не смог противостоять такому чудовищному сочетанию пыток, и ее жизненный путь оборвался в этом темном лесу, в полном одиночестве и невыносимых муках. — Она мертва? Она мертва... МВА-ХА-ХА-ХА-ХА!!! ОНА МЕРТВА!!! УА-ХА-ХА-ХА-ХА!!! — Танджиро, осознав, что Танако испустила последний вздох, не просто улыбнулся — он пустился в неконтролируемый, оглушительный хохот. Его смех был не выражением радости, а проявлением чистейшего, безраздельного злорадства и садистского торжества. Этот звук, низкий, раскатистый и пронзительный, разорвал ночную тишину леса. Он был настолько громким и неестественным, что казалось, он исходит не из человеческой груди, а из самой преисподней. Деревья, казалось, замерли, а испуганные птицы, до этого молчавшие в гнездах, с оглушительным криком сорвались с веток и улетели прочь, спасаясь от этого ужасающего звука. Пока демон хохотал, Ренгоку Кёджуро стоял неподвижно, как статуя. Его взгляд был прикован к обезжизненному телу Танако, привязанному к дереву и покрытому кровью, ожогами и клеем. Но в его знаменитых, обычно пылающих решимостью глазах не осталось и следа былой яркости. Огонь, который всегда горел в них, был потушен. Теперь в его взгляде читалась лишь глубокая, всепоглощающая смута. Он выглядел абсолютно растерянным, словно не мог осознать, что только что произошло. За смутой проступал немой, леденящий душу ужас — ужас не от увиденного, а от содеянного. И наконец, во взгляде была контузия, моральная травма такой силы, что его разум отказывался ее принимать. В его памяти всплыл образ его покойной матери, ее мягкое, но твердое лицо, и данное ей обещание, которое стало кредо его всей жизни: защищать всех, кого только можно, до своего последнего вздоха, бороться за слабых и невинных. И вот теперь, своими же руками, пусть и движимыми чужой волей, он самолично, жестоко и методично, лишил жизни невинную девушку, которая и так стала жертвой обстоятельств. Эта мысль, это осознание собственного падения и предательства самого себя, было тяжелее любого физического ранения. Он стоял, глядя на результат своего деяния, и в его потухших глазах отражалась гибель не только Танако, но и его собственной души. — В чём дело, Кёджуро? Почему ты так грустен и не весел, почему носик так повесил?(Демон Танджиро) — Она мертва... Мама мертва... Я мёртв...(Кёджуро) — Понял, понял. Давай я воскрешу тебя. — С этими словами, которые повисли в воздухе тяжелым эхом его смеха, демон Танджиро медленно, почти церемонно приблизился к бездыханному телу Танако. Его движения, обычно полные грубой силы, сейчас были на удивление осторожными и точными, словно он совершал некий священный, пусть и кощунственный, ритуал. Он остановился перед ее искалеченным телом, все еще привязанным к дереву веревками, которые теперь удерживали лишь окровавленную, безжизненную оболочку. Его длинные, острые пальцы с демоническими когтями мягко коснулись ее плеча. Затем, с пугающей, хирургической аккуратностью, он вонзил их в плоть. Раздался тихий, влажный звук рвущихся тканей, и он начал методично отделять ее правую руку от туловища, не спеша, перерезая сухожилия и разрывая суставы. Когда рука была окончательно отделена, он бережно, почти нежно, взял ее и бросил к ногам Ренгоку. Окровавленный обрубок с глухим стуком ударился о землю, забрызгав его сандалии. Танджиро не останавливался. Он перешел к левой руке, затем к ногам, с той же леденящей душу аккуратностью отрывая их от тела и швыряя под ноги столпу. Каждая часть тела — бедро, голень, стопа — летела к его ногам, образуя растущую, ужасающую кучу. Затем он добрался до туловища, отрывая его от таза с характерным хрустом позвоночника. Наконец, его руки обхватили ее голову. Он повертел ее в руках, посмотрел в застывшие, заклеенные глаза, и с тем же спокойным выражением лица отделил ее от шеи с резким щелчком. Голова покатилась по земле и остановилась у самых носков Ренгоку. Весь процесс был совершён в почти полной тишине, нарушаемой лишь звуками рвущейся плоти и глухими ударами о землю. Танджиро делал это не в порыве ярости, а с холодной, демонстративной жестокостью, превращая тело своей жертвы в набор частей и бросая их к ногам того, кто был вынужден помочь в ее убийстве, как бы подчеркивая его соучастие и свою абсолютную власть над жизнью и смертью. — Ешь.(Демон Танджиро) — Не буду...(Ренгоку Кёджуро) — Ешь, как тебе предлагают, и не выпендривайся.¹ Ешь спокойно, ешь с достоинством. В этой пище — жизнь.²(Демон Танджиро) — ... Хорошо... — Танджиро, наслаждаясь зрелищем полного морального падения Ренгоку, отдал свой следующий приказ. Его голос прозвучал спокойно, но с непререкаемой интонацией: он приказал ему съесть то, что было брошено к его ногам. Ренгоку, в ком еще теплилась искра воли, он вымолвил слова и покачал головой, выражая отказ. Его тело напряглось в таком протесте. Тогда Танджиро повторил приказ, но на этот раз его голос зазвучал иначе — в нем зашипела холодная, не скрываемая более злоба. И что было страшнее всего, его лицо при этом оставалось искаженным все той же широкой, неестественной улыбкой. Этот контраст между ядовитым тоном и улыбающимся лицом был леденящим душу. Услышав это, Ренгоку сломался. Его сопротивление испарилось. Он медленно, словно его конечности были наполнены свинцом, опустился на колени перед ужасающей грудой останков. Его дрожащая рука потянулась и подняла одну из оторванных рук Танако. Он поднес ее к своему рту, его глаза были широко раскрыты от ужаса. Его зубы, стиснутые от отвращения, впились в окровавленную кожу. Раздался звук рвущейся плоти, и он оторвал кусок. Он положил кожу и мясо себе в рот. Его челюсти начали медленно, мучительно двигаться. Он жевал, и его лицо исказила гримаса крайней тошноты. Он поднял голову вверх, к небу, как бы умоляя о помощи или просто пытаясь протолкнуть кусок в горло, чтобы не чувствовать вкуса. Наконец, он сглотнул. Первый кусок человеческой плоти скользнул в его желудок. Он опустил взгляд, глядя на окровавленные части тела, и в его глазах, уже потухших, стало накапливаться еще больше ужаса, моральной контузии, полной растерянности и всего самого темного, что только может поселиться в человеке. Он продолжил. Механически, как автомат, он отрывал кусок за куском, засовывал их в рот, жевал и глотал. Он обгладывал кости, счищая с них остатки мяса. Но в какой-то момент его организм, его душа не выдержали этого кощунства. Комок плоти, которая на вкус была похожа на протухшую, просроченную свинину, с отвратительным привкусом чесночного сока, пропитавшего ткани, подступил к горлу. Его тело содрогнулось в мощном спазме. Его вырвало. Рвота, состоящая из полупереваренной человеческой плоти и желудочного сока, с силой вырвалась наружу, забрызгав оставшиеся на земле части Танако — ее голову и несколько пальцев со стопой. Воздух наполнился кислым, тошнотворным запахом. Танджиро наблюдал за этим с холодным интересом. Его взгляд скользнул по лицу Ренгоку, и он увидел то, что искал: по щекам хашира, смешиваясь с грязью и рвотой, текли тихие, бессильные слезы. Это было доказательством. Доказательством того, что Ренгоку не превратился в бесчувственного зомби. Он был жив. Он все еще чувствовал, все еще страдал, и именно это, это непрекращающееся внутреннее мучение, и было конечной целью Танджиро. — ЕШЬ! — Танджиро резким, порывистым движением подошел к Ренгоку, все еще стоявшему на коленях над останками и собственной рвотой. Он опустился перед ним на одно колено, его лицо с неизменной улыбкой оказалось в сантиметрах от искаженного страданием лица хашира. Без малейшего промедления Танджиро засунул руку в лужу рвоты и куски плоти Танако, лежащие на земле. Он набрал в ладонь эту отвратительную, теплую массу и с силой потянулся ею ко рту Ренгоку. Ренгоку инстинктивно вцепился в его запястье обеими руками, пытаясь остановить кошмар, но его сила была сломлена, а воля парализована. Хватка Танджиро была железной. Что последовало дальше, было актом чистейшего, немыслимого надругательства. Танджиро с молниеносной скоростью снова и снова набирал рвотные массы и куски мяса и засовывал их в рог Ренгоку. Он не просто заталкивал их, а делал все возможное, чтобы заставить его глотать: он закрывал ему нос, чтобы тот задыхался и был вынужден сделать глоток, сжимал его челюсти, не давая выплюнуть, и массировал его горло, провоцируя глотательный рефлекс. Спустя несколько минут кошмара от Танако не осталось ни крошки. Почти вся вырванная Ренгоку масса вновь оказалась в его желудке, смешавшись с тем, что он уже съел. Танджиро, наконец, отпустил его, но лишь после того, как Ренгоку перестал сопротивляться, его тело обмякло в полной прострации, исчерпав все силы на борьбу. Танджиро отошел, холодно наблюдая. Ренгоку несколько минут сидел неподвижно, его взгляд был устремлен в пустоту, он был полностью отрешен от реальности, его душа, казалось, покинула тело, оставив лишь пустую оболочку. Затем, с медленным, почти ритуальным движением, его рука потянулась к рукояти его катаны, все еще висевшей на поясе. Он извлек клинок, который когда-то служил символом защиты и чести. Лезвие блеснуло в лунном свете. Он поднес холодную сталь к своей шее, ищущую последнего, единственного оставшегося выхода из ада, в который он был ввергнут. — Ублюдок! Как ты смеешь!? Я исцелил твои раны, даровал тебе новую жизнь, а ты хочешь покончить с ней?! Так позволь мне! — Танджиро молниеносным движением выхватил клинок из ослабевшей руки Кёджуро, прежде чем тот успел нанести себе фатальный удар. В следующее мгновение он со всей силы дал ему подзатыльник, от которого тот тяжело рухнул на землю, потеряв остатки ориентации. Кёджуро перевернулся на спину, и в этот же миг на него обрушился новый удар. Танджиро, держа катану, нанес первый разрез — длинный, диагональный, от ключицы до противоположного бедра, рассекший кожу и мышцы груди. Но на этом он не остановился. Он начал методично наносить удары, словно художник, орудущий кистью. На животе и груди появилось несколько глубоких, косых разрезов, из которых хлынули струи темной крови, заливая его тело и землю вокруг. Затем последовал еще один удар катаной, на этот раз направленный в лицо. Лезвие со свистом рассекло воздух и впилось в его глазницы, вырвав оба глаза и срезав правую щеку, обнажив зубы и кость. Но Танджиро не собирался останавливаться на достигнутом. Он с силой вонзил клинок глубоко в его живот и, повернув его, вытащил, оставив зияющую рану. Отбросив катану, он впился пальцами в края раны и начал с нечеловеческой силой разрывать ее, расширяя дыру в животе до чудовищных размеров. Сквозь кровавое месиво можно было ясно разглядеть пульсирующие, окровавленные внутренние органы. Его рука погрузилась внутрь, нащупала толстую, скользкую кишку и, с силой дернув, оторвала ее от связок и кровеносных сосудов. Фонтан крови хлынул в брюшную полость, заливая все изнутри. Держа в руках окровавленный отрезок толстой кишки, Танджиро подошел к голове Ренгоку. Он обмотал кишку вокруг его шеи, туго затянув ее в грубый, удушающий узел. Орган, который minutes ago был частью его пищеварительной системы, теперь сдавливал его дыхательное горло. Ренгоку, уже слепой и изувеченный, начал судорожно хрипеть, пытаясь вдохнуть, но тщетно. В этот момент Танджиро наклонился ниже и впился своими демоническими клыками в его левое ухо, отрывая его от головы с хрустом хряща. Затем, не выпуская кишки из рук, он начал душить его еще сильнее, затягивая узел с такой силой, что казалось, шея вот-вот сломается. Конвульсии Ренгоку стали слабее, его тело обмякло, и через несколько мучительных секунд он затих. Ренгоку Кёджуро был мертв, задушен собственной толстой кишкой в акте предельного надругательства и жестокости. — Это ещё не конец, Кёджуро. Это ещё не конец. Я отправлю твою душу туда, где свет не найдёт. В ад. — Танджиро, стоя над бездыханным телом Ренгоку, с холодным любопытством перевернул его на живот. Массивное тело с глухим стуком повернулось, обнажив спину, испещренную глубокими ранами и уже начинающую остывать. Демон встал прямо над ним, его тень накрыла останки хашира. Он наклонился, его пальцы впились в ткань штанов Ренгоку, и с резким, рвущим звуком он разодрал их от пояса до самых штанин, швыряя клочья материи в сторону. Он спустил порванные штаны до самых щиколоток, а затем, тем же безжалостным движением, сорвал и его трусы, окончательно обнажая нижнюю часть его тела. Перед глазами Танджиро предстали мускулистые, мощные ягодицы Ренгоку, которые даже в смерти сохраняли форму, выработанную годами изнурительных тренировок. Танджиро приложил обе ладони к его плоти, сжимая ее. Ягодицы были на удивление твердыми и упругими, как отполированный камень, мышцы не успели расслабиться после смерти. Эта твердость, контрастирующая с безжизненностью тела, казалось, заинтересовала его. Затем он большими пальцами грубо раздвинул ягодицы, растягивая кожу. В образовавшейся складке, в самом центре, его взору открылось маленькое, сморщенное отверстие темно-розового цвета — анус. Он смотрел на эту интимную, уязвимую часть тела некогда могущественного воина с видом исследователя, изучающего новый, незнакомый объект для дальнейшего осквернения. — Нужно сделать это, пока у него не началось трупное окоченение. — Пока тело Кёджуро еще не сковало трупное окоченение и сохраняло остаточную податливость, Танджиро решил поставить финальную, кощунственную точку в своем издевательстве над павшим воином. Он расстегнул свои штаны и достал свой возбужденный, готовый к действию член. Он поднес его к обнаженному анусу Кёджуро, но не сразу вошел. Сначала он сжал свой член между его мускулистыми, остывающими ягодицами, совершая медленные, скользящие движения, как бы смазывая себя и привыкая к ощущению мертвой плоти. Он терся о него, наслаждаясь контрастом между своей живой, горячей кожей и холодом смерти, который уже начинал исходить от тела Ренгоку. И наконец, он решил сыграть последнюю, адскую симфонию, акт абсолютного осквернения. Он резко толкнул бедрами вперед, и его член грубо вошел в анус Кёджуро. Его руки впились в грудь мертвеца, цепляясь за окровавленные раны, чтобы лучше контролировать его безжизненное тело. Он начал трахать его, совершая ритмичные, глубокие толчки. Труп Кёджуро не мог больше ничего сделать — ни сопротивляться, ни кричать, ни испытывать боль. Он мог лишь пассивно лежать и принимать это надругательство, его тело начало медленно разлагаться на холодной земле леса. Танджиро ускорялся. Его толчки, сначала медленные и размеренные, становились все быстрее, сильнее и глубже. Он вгонял свой член в остывающие внутренности с животной яростью. Затем он наклонился ниже и впился зубами в правое плечо Ренгоку. Собрав всю силу, он резко дернул голову назад, сдирая с мышц большой лоскут кожи, обнажая кровавую, мраморную плоть и сеть синих вен под ней. Не прекращая своих движений, не вынимая члена, он прильнул к свежей ране и начал облизывать обнаженную плоть и вены, смакуя металлический привкус крови и холод мертвой ткани. Этот акт некрофилии и каннибализма, совершаемый одновременно, был кульминацией его садизма, финальным аккордом в симфонии ада, которую он оркестровал для того, кто когда-то был символом чести и отваги. — МВА-ХА-ХА-ХА-ХА!!! КОНЧАЮ, КЁДЖУРО! — Спустя недолгое, но интенсивное время, тело Танджиро напряглось в финальном спазме. Горячая сперма мощным потоком излилась внутрь холодной, безжизненной прямой кишки Кёджуро, заполняя ее и контрастируя с остывающими тканями. Он вытащил свой окровавленный член и поднялся, возвышаясь над обезображенным телом. Он не удовлетворился этим. Его руки, все еще сильные и быстрые, обхватили шею мертвого Ренгоку. С резким, костлявым хрустом, который громко прозвучал в ночной тишине, он оторвал голову от тела. Из обрубка шеи и из самой головы хлынули потоки темной, почти черной крови, заливая спину трупа и образуя быстро растущую лужу на земле. Танджиро не стал задерживать взгляд на своем творении. Он поднял отсеченную голову Кёджуро высоко над своим лицом, как трофей. Кровь стекала с головы непрерывным потоком, и Танджиро подставил свой открытый рот, ловя теплую, соленую жидкость. Он пил ее большими глотками, с явным удовольствием, словно это был самый изысканный алкоголь, смакуя каждый глоток и ощущая, как жизнь его врача окончательно покидает мир. Он испил кровь до последней капли, пока поток не превратился в редкие капли. Затем, без малейшей тени угрызений совести или даже простого размышления, он просто бросил опустевшую, бледную голову обратно на землю, рядом с обезглавленным телом. Она покатилась и замерла, ее пустые глазницы уставились в ночное небо. Танджиро издал легкую, почти довольную отрыжку, как после обильной трапезы. Он развернулся спиной к результатам своей чудовищной работы и, не оглядываясь, медленными, уверенными шагами начал уходить вглубь леса, оставляя за собой лишь тишину, смерть и невыразимое опустошение.