Итак э... Жертва Ради Мира 2.0👍

Сейчас было солнечное утро за стенами, но в Крепости Бесконечности не было ни единого окна, ни малейшей щели, сквозь которую мог бы прокрасться намек на дневной свет. Толстые, глухие стены из белого дерева наглухо отделяли внутренний мир от внешнего, создавая вечные, неизменные сумерки. И потому все жители крепости просыпались чисто по инстинкту, повинуясь незримому, но безошибочному внутреннему ритму. Их пробуждение не было реакцией на солнечные лучи или пение птиц; это был древний, встроенный в саму плоть механизм, доставшийся от предков, которые когда-то жили под открытым небом. Этот смутный зов в крови был их единственными истинными часами, заставляя веки открываться, а сознание возвращаться из царства снов в одинаковую, лишенную внешних примет реальность деревянных залов. В комнате, куда юная жительница крепости только что принесла искусственный день, зажгв несколько матовых светильников, царила атмосфера тяжелого, почти осязаемого недоумения. Воздух здесь был неподвижным и густым, будто насыщенным невысказанными мыслями. Сама комната, обставленная с казенной роскошью, казалась ловушкой, а мягкий свет лишь подчеркивал чуждость этого пространства. Юная девушка по имени Шинобу, после того как магические кристаллы в светильниках заполнили помещение ровным свечением, медленно, будто против воли, подошла к одной массивной кровати. Это было широкое ложе, в котором она совсем недавно, до пробуждения, делила сон со своей старшей сестрой, Канаэ Кочо. Подавленность, витавшая в комнате, имела конкретную и горькую причину. Ни рассудительная Канаэ, ни ее пылкая младшая сестра Шинобу до сих пор не могли смириться и привыкнуть к своей новой, унизительной роли. Мысль о том, что они теперь числятся среди женщин в гареме демона по имени Танджиро, повисала между ними тяжким грузом, отравляя каждое мгновение. Их прежняя жизнь, с ее обязанностями и ясными целями, осталась за порогом, а в этой их ждало лишь неопределенное будущее, полное зависимости и стыда. Шинобу, чувствуя, как подкашиваются ноги, опустилась на край матраса рядом с неподвижной фигурой сестры. Она прижала колени к груди, обхватив их руками, пытаясь стать меньше, спрятаться, свернуться в комок, который не так уязвим. Ее поза была красноречивым воплощением отчаяния и желания закрыться от мира. Тем временем Канаэ лежала на спине, уставившись в узорчатую штукатурку потолка. Ее взгляд был пустым и отсутствующим, будто она пыталась найти в причудливых линиях над головой ответ на неразрешимый вопрос или хотя бы путь к призрачному душевному равновесию. — Канаэ, что нам теперь де-!? — Шинобу, чувствуя, как ком сжимает ей горло, набрала воздуха, чтобы наконец задать мучивший ее вопрос. Она повернулась к Канаэ, ее голос дрогнул, едва начав фразу о том, что же им теперь делать, как им жить с этим новым, невыносимым статусом. Однако слова застряли у нее в горле, не успев полностью сформироваться в законченное предложение. В этот самый миг тяжелая, массивная дверь в их покои, не предупредив скрипом, бесшумно и плавно отворилась, впустив в комнату струю холодного воздуха из коридора. На пороге, заполняя собой весь проем, возникла высокая и внушительная фигура демона Танджиро. Его присутствие мгновенно поглотило все пространство, наполнив его давящей энергией, от которой у сестер перехватило дыхание. Он вошел без стука, без предупреждения, как хозяин, входящий в свою собственность, и его появление беззвучно положило конец всяким разговорам о будущем, ибо будущее это теперь целиком и полностью заключалось в нем самом. — Ньо-хо-хо! Доброе утро! Скучали по мне? Впрочем, это неважно. Канаэ, я пришёл за тобой!(Демон Танджиро) — Ублюдок! Не смей прикосаться к ней! Я не допущу этого!(Шинобу) — И что же ты мне сделаешь, Шинобу? Плакать будешь? Мва-ха-ха-ха!(Демон Танджиро) — Я буду сражаться до последнего вздоха, но не отдам тебе сестру!(Шинобу) — Шинобу!(Канаэ) — Что?(Шинобу) — Прошу, хватит. Оно того не стоит. Я не хочу чтобы ты умирала.(Канаэ) — Но...(Шинобу) — Шинобу, смотри, твоя сестра хочет сдаться ради тебя. Ты этого хочешь?(Демон Танджиро) — Нет! Я не дам тебе такого удовольствия!(Шинобу) — Я великодушен. Поэтому, я дам вам самим выбирать кто из вас пойдет со мной.(Демон Танджиро) — Мы не будем выбирать, мы не вещи!(Канаэ) — Со мной вы будете жить в роскоши. Другие женщины отдали бы всё, чтобы оказаться на вашем месте.(Демон Танджиро) — Лучше нищета, чем тюрьма в шелках.(Канаэ) — Тогда я забираю вас обоих сам! — Когда Канаэ и Шинобу, движимые единым порывом отчаяния и гордости, отказались признавать себя его собственностью, тишина в комнате взорвалась. Отказ, прозвучавший так четко и бескомпромиссно, не просто удивил Танджиро, он воспламенил в нем мгновенную и безудержную ярость. Его спокойное, надменное выражение лица исказила гримаса гнева, и в его глазах вспыхнули холодные огни. В тот же миг он принял решение — если они не отдают себя добровольно, он возьмет их силой, сломив их волю грубой мощью. Он резко шагнул вперед, его движение было стремительным и неотвратимым, как удар хищника. Его рука, с длинными пальцами и острыми когтями, потянулась к горлу Канаэ, намереваясь схватить ее и прижать к себе. Однако Шинобу, сердце которой бешено заколотилось от страха и ярости, среагировала с поразительной скоростью. Она инстинктивно вскинулась и вцепилась в его запястье, пытаясь остановить движение, одновременно с этим совершая резкий выпад ногой, направленный в его бок, в надежду на хоть какую-то уязвимость. Но к ее глубочайшему сожалению и ужасу, ее отчаянная атака была тщетной. Танджиро, не проявляя ни малейшего усилия, поймал ее летящую ногу своей другой рукой, словно ловя перышко. Его хватка была стальной, парализуя ее конечность. Затем, тем же запястьем, которое она безуспешно пыталась удержать, он с размаху, тыльной стороной ладони, обрушил удар на ее щеку. Громкий хлопок наполнил комнату, а Шинобу, не в силах противостоять чудовищной силе, отлетела назад, как тряпичная кукла, и рухнула на пол в нескольких метрах, потерпев полное и безоговорочное поражение. — Сестра! — Канаэ, увидев падение сестры, с криком бросилась вперед, пытаясь встать между Танджиро и Шинобу, умоляя или пытаясь его остановить. Но он был неумолим. Не утруждая себя церемониями, он мощно схватил ее одной рукой за живот, прижав к себе так, что у нее перехватило дыхание, а его вторая рука грубо закрыла ей рот, заглушив любой звук. Ее сопротивление было подавлено в зародыше. Затем, не выпуская Канаэ, он медленно, с тяжелыми, гулкими шагами направился к плачущей Шинобу, которая лежала на полу, беспомощно всхлипывая, а на ее нежной щеке уже проступал яркий, багровый след от его удара, безмолвное свидетельство его превосходства и их полной беззащитности. — Ты так не хочешь чтобы я забрал Канаэ себе?(Демон Танджиро, спокойным голосом) — К-конечно! Она моя сестра! Я-я люблю её и не позволю прикасаться к ней! Её целомудрие дор-роже моей жизни!(Шинобу, всхлипывая) — Любишь её?(Демон Танджиро) — Да!(Шинобу) — Прямо очень сильно-сильно любишь?(Демон Танджиро, улыбаясь) — Да! Очень-очень люблю!(Шинобу) — Мва-ха-ха-ха-ха! Отлично!(Демон Танджиро) ####ЗА СТОЛОМ, ЗАВТРАК#### Прошло несколько часов, и в установленный распорядком день настало время завтрака. Тяжелые, резные двери в огромный зал распахнулись, пропуская внутрь молчаливую процессию. Все женщины, принадлежавшие к гарему демона Танджиро, одна за другой, в сопровождении его безмолвных и абсолютно одинаковых клонов, проследовали к своим местам. Их шаги едва слышно отдавались по отполированному деревянному полу. Зал был поистине громадным, залитым холодным, искусственным светом, исходившим от фонарей в нимфеях, парящих под самым потолком. В центре помещения стоял массивный стол в форме строгой буквы "П", изготовленный из темного, почти черного дерева. Женщины, опуская глаза, рассаживались по отведенным им местам вдоль боковых сторон этого стола. Их фигуры казались маленькими и хрупкими на фоне этой монументальной мебели. Пространство в середине, внутри буквы "П", было занято целиком клонами. Они восседали на более высоких креслах, их пустые, невыразительные лица были обращены к собравшимся, создавая гнетущее, однородное поле безразличного наблюдения. Однако самое главное место, расположенное в самом центре изгиба стола, оставалось пустым. Там, на невысоком возвышении, стоял массивный трон, вырезанный из мореного дуба и инкрустированный темным металлом. Это было место оригинала, самого демона Танджиро. Но сейчас трон был пуст, и эта пустота висела в воздухе тягостным, тревожным вопросом. Среди женщин, опустившаяся на свое место у дальнего края стола, сидела Канао. Ее пальцы беспокойно теребили край одежды, а взгляд то и дело скользил к пустующему трону, а затем к входной двери, с немым вопросом. Внутри нее поднималась тревога, холодная и липкая. Она начала волноваться за судьбу своих старших сестер, Шинобу и Канаэ, которых не было среди собравшихся. В памяти всплывали их лица, и сердце сжималось от страшных предчувствий. Она пыталась гнать от себя дурные мысли, с отчаянной силой цепляясь за хрупкую надежду, что с ними все в порядке, что они живы, и что их отсутствие имеет какое-то иное, не самое ужасное объяснение. Но зловещая пустота трона и невыразимые лица клонов казались безмолвным подтверждением самых худших ее опасений. — Дорогие, дамы! Прошу, обратите своё внимание ко мне! — Тишину в зале нарушил резкий скреп передвинутого стула. Один из клонов, сидевший в первом ряду, медленно поднялся со своего места. Его движение было настолько отлаженным и лишенным индивидуальности, что привлекло всеобщее внимание само по себе. Он выпрямился во весь рост и, владея безупречными ораторскими навыками, голосом, звучавшим как металл о камень, призвал всех присутствующих сосредоточиться на его словах. В зале воцарилась абсолютная, гнетущая тишина, прерываемая лишь учащенным дыханием некоторых женщин. В тот самый момент, когда он начал говорить, остальные клоны, сидевшие за столом, совершили синхронное и пугающее действие. Перед каждым из них в воздухе разверзлись темные, мерцающие порталы, испускавшие легкий ветерок и запах озона. Они шагнули внутрь и исчезли, чтобы через пару секунд так же молниеносно вернуться из небытия. В их руках теперь стояли глиняные горшки, из которых тянулись вверх необычные цветы строгой высотой в сто двадцать сантиметров. Стебли их были неестественно прямыми, а бутоны, еще не раскрывшиеся, источали слабый, приторно-сладкий аромат. Одновременно с этим, вплотную позади спинки стула каждой из женщин, беззвучно материализовались еще по одному клону. Они не появлялись из порталов, а просто возникли из пустоты, словно тени. В их руках были длинные, изогнутые мечи в изящных, но грозных ножнах. Лезвия оставались скрытыми, однако сама угроза, исходившая от этого безмолвного построения, была красноречивее любых слов. Все женщины мгновенно напряглись, их спины выпрямились, а пальцы впились в подлокотники кресел. Десятки пар испуганных глаз, забыв о странных цветах, в едином порыве устремились на единственного говорящего клона, ожидая разъяснений этой пугающей и театральной демонстрации силы. — В полдень этого самого дня, ровно в двенадцать часов, вы все без исключения приглашаетесь на великое торжество — вступление в брак двух нежно любящих сердец, решивших соединить свои судьбы! В этот особенный момент мы просим каждого из вас взять в руки эти прекрасные горшки с цветами. Эти живые украшения станут вашим символическим подарком и выражением радости. Когда пара пойдет мимо, выстроившись в живой коридор, вы торжественно поприветствуете этих новобрачных, осыпая их своими искренними пожеланиями, поздравив с созданием новой семьи. Ваше присутствие — это не просто дань вежливости, это обязательство, которое не терпит обсуждений. Должен вас предупредить: когда пробьет полдень, отсутствие кого-либо будет замечено. Последствия неявки, и то, что последует за этим, я уверен, не нуждаются в долгих и утомительных разъяснениях... Мы надеемся увидеть каждого из вас, готового разделить этот счастливый момент и принести свои благословения! — Клон-оратор, выдержав театральную паузу, позволившую страху и напряжению в зале достичь своего пика, наконец изрек свою весть. Его голос, лишенный тепла и интонаций, прозвучал с леденящей душу четкостью. Он сообщил собравшимся, что сегодня, ровно в полдень, в стенах крепости состоится торжественное событие — свадебная церемония. При этом он не назвал имен жениха или невесты, оставив эту деталь мучительной загадкой. Далее он холодно и безапелляционно добавил, что абсолютно все женщины, присутствующие в гареме, обязаны будут принять в этом мероприятии непосредственное и полное участие. Когда смысл этих слов достиг сознания собравшихся, по залу прокатилась почти осязаемая волна изумления. Женщины замерли на своих местах, их глаза расширились от шока. Тишина взорвалась сдержанным гулом недоуменных шепотов, которые тут же замерли под безмолвным давлением клонов с мечами. Сама идея свадьбы в этом месте, где царили принуждение и отчаяние, казалась чудовищным абсурдом, кощунственной пародией на нормальную жизнь. Мысли путались, пытаясь осмыслить это известие. Чья это может быть свадьба? С кем? И что на самом деле означает это слово в контексте их заточения? Удивление смешивалось с леденящим душу предчувствием, что эта церемония станет для кого-то из них не началом новой жизни, а лишь очередной, еще более жестокой формой порабощения. — Прошу прошения! А чья это свадьба?(Сума) — Узнаете об этом позже, а сейчас хорошенько позавтракайте.(Клон-оратор) — А где... Господин Танджиро?(Аманэ) — Он занят и поэтому не составит нам компанию.(Клон-оратор) Закончив свое объявление, клон-оратор плавно опустился на свое место, и его фигура снова слилась с безликой массой его двойников. Движение его было механическим и лишенным всякой индивидуальности. Как по незримому сигналу, все клоны синхронно принялись за еду, их действия были абсолютно идентичны и отточены до автоматизма. Горшки с таинственными цветами, до этого стоявшие на столе, были бесшумно и аккуратно расставлены на полированном каменном полу у их ног, где мрачные бутоны продолжали источать свой приторный, тревожный аромат. Лишь после этого, подчиняясь безмолвному приказу и находясь под неусыпным наблюдением вооруженных стражей, женщины медленно и нерешительно последовали их примеру. Их движения были скованными и полными скрытого напряжения. Они брали столовые приборы с крайней осторожностью, чтобы не издать лишнего звука. Взгляды их были опущены, но краем глаза каждая непрестанно следила за ближайшим клоном с мечом. Они ели маленькими, почти церемонными кусочками, еда, обычно божественно вкусная, сегодня казалась им песком на языке, ибо горький привкус страха и неизвестности перебивал все остальные ощущения. Тревога висела в воздухе густым облаком, превращая завтрак в тягостную, молчаливую пытку, где каждый глоток давался с трудом, а мысли путались в догадках о предстоящей в полдень свадьбе. ####НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ СПУСТЯ#### Пришел долгий и тревожный час, предшествующий свадьбе. Уже почти настал полдень, до назначенного момента оставалось всего несколько медлительных, тягучих минут. Все женщины гарема, повинуясь безмолвному приказу, были выстроены в одну идеально ровную линию вдоль стены. Они стояли неподвижно, как изваяния, их плечи были напряжены, а ладони сжаты в кулаки. По обе стороны от этого живого строя, создавая зловещий коридор, замерли клоны Танджиро. Их руки покоились на эфесах длинных мечей, скрытых в ножнах, и сама эта готовность к применению силы висела в воздухе невысказанной угрозой. Огромный зал, в котором всего несколько часов назад проходил тот тревожный завтрак, преобразился до неузнаваемости. Теперь он был пышно, хотя и безвкусно, украшен. Повсюду, в массивных вазах и свисающих с арок гирляндах, были множество красивейших цветов, их нераскрывшиеся бутоны и вкусный аромат заполняли пространство. Стены и колонны мягко освещались множеством дополнительных светильников, чье мерцание отбрасывало на стены причудливые, пляшущие тени, что лишь усиливало гнетущую, театральную атмосферу происходящего. А чуть выше главного стола, на невысоком возвышении, был подготовлен и установлен искусно вырезанный деревянный алтарь, предназначенный для церемонии бракосочетания. Его темное, отполированное до блеска дерево отражало огни светильников, а резные символы, значение которых было скрыто от обитательниц гарема, казались зловещими узорами, предвещавшими не радостное торжество, а нечто совершенно иное. Эта конструкция была безмолвным, но красноречивым центром, вокруг которого скоро должна была развернуться неизвестная, но пугающая своей неизбежностью драма. — Они прибудут тут с минуты на минуту, а вы ещё не привели себя в порядок! Клоны! Исправьте! — Клон-оратор, его бездушный взгляд скользнул по выстроившимся женщинам, и он заметил, что их внешний вид все еще не соответствует его ожиданиям. Ни одна из них не предприняла попыток привести в порядок свои волосы или поправить одежду, их лица были бледны от страха, а в глазах стояло непокорное, хоть и подавленное, отчаяние. Это зрелище, видимо, вызвало в нем вспышку холодного раздражения. Не утруждая себя дальнейшими приказами, он резко и громко крикнул остальным клонам, приказав им немедленно исправить это упущение. Мгновенно клоны с мечами, до этого стоявшие как каменные изваяния, сделали синхронный шаг вперед. Их движения были лишены какой-либо эмоциональной окраски, чисто функциональными и неумолимыми. Они приблизились к женщинам, и их руки, сильные и безжалостные, впились в ткань их одежд. Раздался звук рвущейся материи, смешавшийся с первыми, пронзительными визгами ужаса и унижения. Женщины попытались сопротивляться, отшатнуться, закрыться, но это было бесполезно. Клоны методично, с одинаковой бездушной эффективностью, срывали с них платья, блузы, юбки, не оставляя на их телах ровным счетом ничего — ни лифчиков, ни трусов. Воздух наполнился сдавленными рыданиями и отчаянными криками, которые, однако, не произвели ни малейшего впечатления на их мучителей. Оказавшись полностью обнаженными, женщины инстинктивно согнулись, пытаясь прикрыть свои тела дрожащими руками, спрятать наготу, сохранить последние крупицы стыда и достоинства. Но клон-оратор, наблюдавший за этим, лишь издал новый, резкий окрик. Его голос, подобный удару хлыста, прозвучал с непререкаемой властностью. Он приказал им немедленно выпрямиться, опустить руки по швам и ни в коем случае не прикрываться. Под давлением этого приказа и угрожающего присутствия вооруженных двойников, их воля была сломлена. Медленно, с величайшим усилием, их руки, дрожа, опустились, обнажая беззащитные тела перед холодными взглядами. И лишь тогда, когда они стояли совершенно неподвижно, обнаженные и покорные, клоны с мечами совершили следующий шаг. Они взяли те самые горшки с необычными цветами строгой высотой в сто двадцать сантиметров и вложили их в ослабевшие, дрожащие руки женщин. Холодная шершавая глина прикоснулась к их ладоням, став единственным, что им было дозволено держать, жалким щитом для их наготы и зловещим атрибутом предстоящей церемонии. — Наконец-то! Они идут! Они идут! Играйте! — Медленное и тяжелое движение массивной двери, ведущей в зал, привлекло всеобщее внимание. Заметив это, клон-оратор отдал беззвучную команду, и группа клонов, до этого стоявшая в стороне с традиционными музыкальными инструментами — бивами, вагакки и длинными флейтами, — начала играть. Зазвучала мелодия, формально красивая и торжественная, но исполненная с такой же бездушной, механической точностью, лишенная всякой теплоты и искренности, что она лишь подчеркивала мрачность происходящего. Дверь наконец распахнулась полностью, впуская в зал трех персонажей. Впереди шел оригинальный демон Танджиро, облаченный в роскошное кимоно густого, кроваво-красного цвета, расшитое причудливыми золотыми узорами. Его лицо сияло безраздельной, самодовольной радостью, торжеством обладания. За ним, по обе стороны, двигались Канаэ и Шинобу. Они, как и все остальные женщины в зале, были полностью обнажены, их бледная кожа мурашками покрывалась от прохлады зала и от унижения. В их сжатых пальцах дрожали два маленьких, искусно составленных букета из тех же странных цветов. Самое же странное и пугающее заключалось в их лицах. Их губы были густо окрашены ярко-красной помадой, но она была нанесена с умышленной, карикатурной небрежностью. Яркие красные мазки выходили далеко за естественный контур губ, растягиваясь по щекам в подобие жутковатой, застывшей улыбки, похожей на гримасу плачущего клона. Этот макияж выглядел как пародия на веселье, нанесенная силой, стирающая их истинные эмоции и заменяющая их на угодную Танджиро маску. Сам демон шел с горделивой осанкой, наслаждаясь моментом, в то время как сестры, не в силах вынести унижения, опустили свои грустные, потухшие взгляды вниз, к полированному полу, и покорно, шаг за шагом, следовали за ним к ожидающему алтарю. — Дорогие друзья, собравшиеся в этом великолепном зале! Мы все собрались здесь в этот знаменательный час, скрепленные единым торжественным событием, ради которого и зажглись эти светильники. Мы присутствуем при величайшем из таинств, ради святого акта бракосочетания двух прекрасных созданий — Шинобу и Канаэ Кочо! Сегодня, прямо на наших с вами глазах, под сводами этой древней крепости, два любящих сердца, прошедших через многие испытания, соединятся воедино навеки, связанные узами, крепче которых в этом мире нет и не будет! О, мои дорогие, мои верные друзья! Я обращаюсь к вам со всей серьезностью, которую требует данный момент. Если у кого-либо из присутствующих, будь то человек или дух, имеются хоть какие-то разумные, хоть малейшие, хоть какие-нибудь возражения против этого благословенного союза, если ваша совесть знает нечто, что может омрачить этот светлый час, то я призываю вас, я умоляю вас — скажите это сейчас, поднимите свой голос, пока еще не прозвучали главные слова, пока не поздно изменить предначертанное! Пусть каждый, в ком есть сомнение, выскажет его без страха и утайки в эту последнюю минуту, отведенную для честности. Ибо после молчания, наступившего вслед за моими словами, любое возражение будет тщетным, а сам союз станет нерасторжимым.(Демон Танджиро) — Я-! — Танджиро, стоя перед алтарем, его голос, громкий и властный, прокатился под сводами зала, оглашая пространство шокирующим объявлением. Он сообщил всем собравшимся, что сегодняшняя церемония является свадьбой, и что брак этот заключается между двумя сестрами — Канаэ и Шинобу. Среди всех присутствующих, за исключением бесчувственных клонов Танджиро, это известие вызвало волну немого, но оглушительного изумления. Женщины замерли, их глаза расширились от непонимания и ужаса. Они же родные, кровные сестры! Между ними не может быть такого союза, это противоестественно, это нарушение всех мыслимых и немыслимых законов, это сама суть запретной любви! Однако в стенах Крепости Бесконечности, где воля демона была единственным законом, такие понятия, как родство, мораль и табу, теряли всякий смысл. Они становились лишь пустыми звуками, шепотом, который тонул в грохоте абсолютной власти. Эти слова не имели здесь веса, не обладали силой, они были не более, чем пылью на каменных плитах. Танджиро, с насмешливой улыбкой играя в справедливость, бросил вызов залу. Он заявил, что если кто-то в этом собрании против данного брака, то пусть выскажет свое мнение сейчас, пока еще есть возможность. Канао, которая все это время с замиранием сердца наблюдала за сестрами и чья душа разрывалась от тревоги за них, инстинктивно сделала шаг вперед. Ее губы уже начали раскрываться, чтобы излить свой протест, крикнуть о несправедливости. Но она не успела издать ни звука. Мгновенно, словно тень, позади нее возник один из клонов. Его железная рука легла ей на плечо, и ее хватка была неумолимой и холодной. Почти одновременно с этим раздался тихий, зловещий скрежет стали — клон всего на пару сантиметров обнажил свой длинный меч из ножен. Лезвие блеснуло в свете светильников. Он не сказал ни слова, но его пустой, бездушный взгляд, устремленный на Канао, был красноречивее любых угроз. Этот взгляд безмолвно, но предельно ясно говорил ей: "Молчи. Не произноси ни слова. Я не испытываю желания причинять тебе боль, но сделаю это без колебаний, если возникнет такая необходимость". И под давлением этой невысказанной, но абсолютно понятной угрозы, воля Канао была сломлена. Все слова застряли у нее в горле, превратившись в ком безысходности. Она медленно отступила назад, опустив голову, и повисла в руке клона, безмолвная и побежденная. Ее протест так и не родился, удушенный страхом и неизбежностью. — Итак, тишина. Значит никто не против. Эй, Шинобу, ответь. Готова ли ты стать супругой Канаэ? И готова ли ты быть ей верной до конца своих дней? — Танджиро, исполняющий роль священнослужителя, торжествующе возвышался над ними. Он обратился к Шинобу, его голос прозвучал формально и холодно, лишенный всякого истинного смысла. Он спросил ее, готова ли она взять в жены Канаэ, поклясться ей в верности и любви, и оставаться с ней до самого конца своих дней. Шинобу, услышав эту кощунственную формулировку, медленно, с невыразимой тяжестью подняла свой взгляд. Ее глаза встретились с глазами старшей сестры, и в их глубине тут же выступили слезы, застилая взгляд влажной пеленой горя и унижения. Однако слезы не стекали по ее щекам, они застыли на самом краю, словно ее страдание было слишком огромным, чтобы найти выход даже в плаче. Ее губы, окрашенные в ту самую жуткую маску из помады, дрогнули и приоткрылись, пытаясь сформировать хоть какой-то звук. Но слова, которые от нее требовались, не спешили срываться с ее языка, застревая где-то глубоко в горле, подавленные стыдом и отчаянием. Она смотрела на Канаэ, ища в ее глазах ответ, поддержку, хоть что-то, что могло бы придать ей сил. Канаэ же смотрела на младшую сестру с идентичным выражением безысходной скорби. В ее взгляде не было осуждения, лишь та же самая горечь и полное понимание того, что любое их слово, любой жест здесь бессмысленны. Они были заложницами не только в этой комнате, но и в этом чудовищном спектакле, где от них требовалось произнести слова, которые навсегда извратят саму суть их родственной связи. — Да... Я готова жениться на ней и... Быть верной ей до конца своей жизни...(Шинобу) — О чудеса! Прекрасно! А ты, Канаэ, готова ли ты делать тоже самое?(Демон Танджиро) — Да, я готова...(Канаэ) — В таком случае, закрепите свой священный союз горячим поцелуем!(Демон Танджиро) Под безжалостным взглядом Танджиро и давлением невыносимой ситуации, Канаэ и Шинобу были вынуждены произнести требуемые от них клятвы. Их голоса, тихие и прерывистые, прозвучали как похоронный звон по их нормальной жизни, дав друг другу обещание быть женами до самого конца своих дней, каким бы он ни был. Сразу после этого Танджиро, с наслаждением наблюдая за их мукой, приказал им закрепить свой новый союз ритуальным поцелуем. Шинобу и Канаэ замерли, ошеломленно уставившись на демона, не веря, что их унижение может достигнуть такой глубины. Танджиро в ответ лишь злобно ухмыльнулся, наслаждаясь их беспомощностью, и этот взгляд заставил их медленно, с невыразимой тяжестью, повернуться друг к другу. Канаэ, пытаясь хоть как-то контролировать ситуацию, сделала два неуверенных шага вперед, сократив расстояние между ними. Их лица оказались почти на одном уровне, несмотря на разницу в росте. Старшая сестра, сжимая всю свою волю в комок, с болезненной решимостью надула губы, готовясь к поцелую, и начала медленно наклоняться к низкорослой Шинобу. Шинобу, в свою очередь, неуверенно и с величайшим отвращением попыталась последовать ее примеру. Она тоже начала приближать свое лицо, но ее движения были до мучительности медленными, каждый сантиметр давался ей с невероятным усилием, будто ее удерживала невидимая сила. Эта заминка, это сопротивление, пусть и пассивное, заставило Танджиро раздражаться. Его терпение лопнуло. Он резко шагнул к ним, и его мощные руки с железной хваткой впились в их затылки. Без всякой церемонии, с грубой силой, он с силой столкнул их лица друг с другом, заставив губы сестер встретиться в том самом поцелуе, который должен был символизировать их союз. В тот самый миг, когда их губы, окрашенные в жуткую маску помады, соприкоснулись под давлением, чаша терпения Шинобу переполнилась. Из ее и без того мокрых до ниток глаз хлынули настоящие реки слез. Они потекли по ее щекам, смешиваясь с косметикой и смывая часть того жуткого грима. Глаза Канаэ также мгновенно наполнились влагой, предательски блеснув. Но, пытаясь сохранить остатки достоинства и оградить сестру от еще большей боли, она крепко зажмурилась, сжимая веки так сильно, что у висков выступили морщинки. Она делала вид, что все в порядке, что этот поцелуй — желанный и добровольный, пряча за сомкнутыми ресницами собственную разрывающую душу агонию. — Ох, как чудесно! Народ, почему вы не аплодируете?! — После того как Танджиро с грубой силой заставил их губы встретиться, он убрал свои цепкие руки с их затылков, оставив на коже ощущение ледяного ожога. Сделав шаг назад, чтобы обозреть весь зал, он с притворным недоумением в голосе громко спросил у всех присутствующих, почему они хранят гробовое молчание и не хлопают в ладоши, разве они не видят, какое радостное и прекрасное событие только что произошло. Его слова повисли в воздухе как приказ, не терпящий возражений. Под давлением этого приказа и под безжалостными взглядами клонов, женщины, их пальцы дрожа, поставили тяжелые горшки с цветами на полированный пол, освобождая ладони. Затем, медленно и нехотя, они начали поднимать руки и хлопать. К ним немедленно присоединились и все клоны, их аплодисменты были идеально синхронными, как метроном, но на этот раз на их обычно бесстрастных лицах застыли ужасные, широкие улыбки. Эти гримасы были лишены всякой искренности, они были зловещими и вымученными, словно маски, надетыми для издевательства, подчеркивающими весь цинизм и извращенность происходящего действа. Зал наполнился гулким, но безжизненным стуком ладоней, который звучал как насмешка. Когда аплодисменты, наконец, стихли по незримому сигналу, Шинобу и Канаэ, будто очнувшись от кошмара, резко разорвали свой поцелуй. Они отпрянули друг от друга, их губы, все еще влажные и размазанные помадой, были единственным доказательством только что пережитого унижения. Они подняли взгляды и посмотрели друг на друга, но в их глазах не было ни капли тепла или облегчения. Их лица были бледны и опустошены, а взгляды — пусты и бездонны. Канаэ смотрела на Шинобу, а Шинобу — на Канаэ, но каждая видела перед собой не сестру, а лишь отражение собственной погибшей души. В этом молчаливом взгляде читалось нечто большее, чем стыд или отчаяние; в нем была окончательная смерть их прежних отношений, их прежней жизни. Они смотрели так, словно та, что стояла перед ними, была лишь призраком, тенью любимого человека, который на их глазах умер, и ничто уже не могло вернуть его обратно. — Ну что же, церемония состоялась, а теперь... ВОН!!! ВОН ОТСЮДА!!! УХОДИТЕ ЕСЛИ ЖИЗНЬ ДОРОГА!!! — Внезапно, без какого-либо предупреждения, демон Танджиро издал оглушительный, яростный вопль, который прокатился под сводами зала, сотрясая воздух. Его лицо, до этого сияющее самодовольством, исказилось гримасой чистой, ничем не сдерживаемой ярости. Он властно взмахнул рукой и проревел приказ, велев каждому, за исключением Шинобу и Канаэ, немедленно, сию же секунду убираться из зала, причем бежать так быстро, чтобы сверкали пятки. Эффект был мгновенным и ошеломляющим. И женщины, и даже его собственные клоны испытали примитивный, животный страх перед этой вспышкой гнева. Женщины, забыв о своем унизительном нагом виде, с криками и визгами ужаса бросились врассыпную от алтаря. Их движения были паническими, некоординированными, полными слепого стремления скрыться от источника опасности. Клоны, обычно бесстрастные и механические, также отреагировали на приказ с неожиданной поспешностью. Они не побежали, как женщины, а просто начали растворяться в воздухе, исчезая одним за другим без следа и звука, словно их и не было. Под ногами обезумевших женщин, мечущихся в поисках выхода, начали то тут, то там вспыхивать и гаснуть темные, мерцающие порталы. Эти внезапные разрывы в пространстве возникали прямо под их босыми ступнями, поглощали их на мгновение и тут же исчезали, мгновенно перемещая каждую в безопасность ее собственной комнаты. В считанные секунды огромный зал, еще недавно заполненный людьми, опустел, и в давящей тишине остались стоять лишь оглушенные сестры и разъяренный демон. — Шинобу и Канаэ, вы только что женились на друг-друге, а что полагается делать молодожёнам? Правильно, трахаться! Живо! Падите на пол и начните! — Когда гулкий зал окончательно опустел и Шинобу, Канаэ и Танджиро остались в звенящей тишине совершенно одни, демон холодно и безапелляционно велел им пасть на пол и немедленно начать совокупляться, цинично добавив, что именно так и поступают все молодожены после церемонии, скрепляя свой союз. Не дожидаясь их реакции, он грубо толкнул их своими руками, и сестры, не удержав равновесия, рухнули на холодные каменные плиты. Они упали на бока, оказавшись лицом к лицу, их обнаженные тела прижались друг к другу в падении. Они в ужасе переглянулись, их взоры метнулись от зловещей фигуры Танджиро, возвышавшейся над ними, друг на друга, в немом вопросе и отчаянии. Канаэ, чувствуя леденящий страх младшей сестры и понимая, что сопротивление лишь усугубит их участь, с невероятным усилием воли собрала остатки мужества. Она, как более храбрая и старшая, решила начать первой, взяв инициативу в свои руки в тщетной попытке придать этому кошмару видимость контроля и хотя бы минимальной нежности. Ее рука, слегка дрожа, медленно поднялась и коснулась спины Шинобу. Она начала водить ладонью по ее напряженным мышцам, скользя вдоль линии позвоночника, затем перешла на талию, пытаясь неуверенными, плавными движениями имитировать ласку. Потом ее пальцы переместились выше, она нежно погладила Шинобу по голове, по растрепанным волосам, в жесте, который был больше похож на утешение матери, обнимающей испуганную дочь, чем на любовную прелюдию. Дальше ее ладонь коснулась щеки сестры, смахивая соленые следы слез. Шинобу же не могла ответить ей взаимностью; она лишь судорожно, сопливо всхлипывала, зажмурив глаза, и всем существом пыталась найти в этих редких, нежных прикосновениях хоть крупицу спокойствия и силы, чтобы вынести происходящее, цепляясь за сестру как за единственную опору в рушащемся мире. — Шинобу, прошу, не плачь. Ведь я рядом. Всё с нами будет хорошо. Я люблю тебя до глубины души и не дам тебя в обиду. Пока я рядом, ты не должна бояться ничего и никого на свете. — Канаэ, чувствуя, как все тело Шинобу сотрясается от беззвучных рыданий, продолжала свои отчаянные попытки успокоить сестру. Она начала шептать ей ласковые, ободряющие слова, тихие и прерывистые, пытаясь сквозь собственный страх донести до нее крупицу тепла. Ее пальцы нежно вытирали бесконечные потоки слез, стекавшие по щекам Шинобу, смахивая влагу с ее воспаленной кожи. Пытаясь отвлечь ее от кошмара реальности, Канаэ опустила голову и начала покрывать ее лицо легкими, воздушными поцелуями. Она прикасалась губами к кончику ее носа, затем переходила на влажные от слез щеки, оставляя на них мимолетные, почти невесомые прикосновения. Ее губы скользнули ниже, к ее плечам, и она продолжала целовать ее там, в такт своим нежным, укачивающим объятиям. Все это время ее руки не прекращали своего движения, ласково скользя по дрожащему телу сестры, пытаясь своим теплом растопить лед ужаса, сковавший ее. На этот раз, продолжая свой вымученный и трагический ритуал утешения, ее ладони медленно и плавно сместились к ее груди. Она начала нежно водить раскрытыми ладонями по ее нежной коже, ощущая под пальцами учащенное, судорожное биение сердца Шинобу. Затем кончики ее указательных пальцев, все с той же притворной, но внешне бережной нежностью, принялись мягко касаться и поглаживать ее соски, описывая легкие круги, пытаясь имитировать ласку, которая в этой ситуации была лишь еще одной формой пытки, замаскированной под заботу. — Я тоже, Канаэ-чан... — Шинобу, видя неугасающие попытки сестры подарить ей хоть каплю утешения и ощущая, как ее собственное тело постепенно перестает дрожать под этими осторожными ласками, тоже сделала отчаянное усилие над собой. Она резко провела тыльной стороной ладони по своим мокрым глазам, смахивая слезы, и решила попытаться позабыть обо всем, что их окружало, — о холодном деревянном полу, о давящей тишине зала, о зловещей фигуре Танджиро, наблюдающей за ними. В ее сознании возник хрупкий мостик, ведущий в мир, где они были одни, где не существовало ни крепости, ни демона, а были только они вдвоем. Сначала ее движения были робкими и неуверенными, почти детскими. Она наклонилась и ответила Канаэ такими же легкими, воздушными поцелуями, целуя ее в уголки губ, в щеки, в лоб, куда доставали ее губы. Ее ладони, все еще влажные от слез, медленно поднялись и прикоснулись к телу сестры. Она начала водить ими по спине Канаэ, ощущая под пальцами напряжение ее мышц, затем ее руки скользнули вдоль боков, повторяя те ласковые, успокаивающие жесты, которые только что получала сама. Их взаимные прикосновения, сначала робкие и вымученные, постепенно стали единственной реальностью, которую их разум был готов принять. Канаэ и Шинобу, словно заключив безмолвный договор, полностью погрузились в этот созданный ими мирок. Они целовали друг друга, и эти поцелуи были уже не просто прикосновениями губ, а тихими клятвами и мольбами о прощении. Их руки ласкали тела, и в этих поглаживаниях не было страсти, а лишь глубокая, трагическая нежность и отчаянная попытка защитить друг друга, создать между своими телами невидимый барьер. Они старались отстраниться от всего мира вокруг, мысленно убежав далеко-далеко, в то место, куда не мог дотянуться взгляд их мучителя, где они снова могли быть просто сестрами, дающими друг другу утешение в минуту самой страшной беды. — О, клоны, явитесь близь ко мне! — Танджиро, молча наблюдавший за их отчаянной попыткой укрыться в друг друге, нарушил тишину холодным, отрывистым приказом, обращенным в пустоту. Он велел своим клонам немедленно явиться рядом с ним. Едва эти слова слетели с его губ, как из его собственного тела, будто из самой его сущности, исторглись две плотные, мерцающие субстанции. Одна была цвета свежей крови, пульсирующая и густая, другая — глубокого, как беззвездная ночь, черного цвета. Они вырвались наружу и упали на каменный пол по обе стороны от него, бесформенные сгустки энергии, источавшие легкое шипение. Эти сгустки не оставались инертными. Почти сразу же они начали стремительно расти, вытягиваясь и наливаясь плотностью, обретая форму и структуру. Извивающиеся массы энергии стабилизировались, оформляясь в торсы, конечности, головы. Процесс занял всего несколько секунд, и на месте двух бесформенных пятен возникли две абсолютно идентичные фигуры. Они были точной копией Танджиро во всем, кроме одной детали — на них были надеты свободные хаори традиционного покроя, сшитые из ткани зловещего сочетания ядовито-зеленого и угольно-черного цветов, образующих резкий клетчатый узор. Эти двое, неподвижные и с безразличными лицами, были его клонами, материализовавшимися по мановению его воли, готовыми исполнить любой приказ. — Эй ты, недоразвитый, скажи мне что видят твои глаза, ответвленные от моих.(Демон Танджиро, приобняв клона слева и обращаясь к нему) — Я узрел как они верят, что касаются друг друга, но на самом деле касаются тебя, потому что ты — узел, в который сплетаются все их взгляды и стоны. Я вижу, как любовь и ненависть, стыд и желание спутались в единый ком, и этот ком катится по твоему пути… в бездну.(Клон Танджиро) — Как же забавно… люди веками строили законы, воздвигали стены, придумывали запреты — будто можно спрятать то, что сидит внутри. Но стоит лишь сорвать покровы, и всё обнажается. Вот она — истина. Без маски, без морали. Они думают, что это я заставил… ха. Нет. Я всего лишь снял с них цепи условностей. Я — зеркало. Они делают то, что всегда было возможно. Не я исказил их, а мир, что назвал их желания грязью. Все говорят: "Любовь чиста!". Какая чушь! Любовь — это узел из боли, вины, страсти, власти. Настоящая любовь всегда уродлива. Всегда пахнет кровью, потом и страхом. Красивой её делают только песни дураков. Я смотрю — и понимаю: это и есть жизнь. Не святыня, не мораль, не закон. А голая, сырая плоть, которая ищет себе оправдание. И если есть Бог… то он тоже сейчас смотрит. И молчит. Как и я.(Демон Танджиро) — Что вы хотите сказать, хозяин?(Клон Танджиро) — Что хочу сказать?.. Я хочу, чтобы вы поняли: человек — это кукла, которая сама держит за нити. Она думает, что её тянут, что её принуждают, что зло приходит извне… но правда в том, что она всегда готова прыгнуть в грязь сама. Я лишь шепчу. Я лишь подталкиваю. А они сами ломают себе хребет.(Демон Танджиро) — Я вижу, хозяин, Я вижу, что ты не насилуешь их, ты лишь открываешь двери.(Клон Танджиро) — Двери? Нет, брат мой, я ломаю замки. А за дверью всегда одно и то же: желание пожрать и быть пожранным. Ты думаешь, эти сестры разные? Что они жертвы? Ха! Они такие же, как все. Они хотели "счастья", но счастье — это ведь тоже форма насилия. Семья — это насилие. Закон — насилие. Бог — насилие. Я лишь показал им честную форму, без прикрас.(Демон Танджиро) — Значит, это истина?(Клон Танджиро) — Истина?.. Истина — это то, от чего люди бегут всю жизнь. Они обнимают ложь, как мать. Они сосут её грудь, пока не захлебнутся. А я… я — тот, кто отнимает их соску и показывает, что в их рту всего лишь палец, грязный и гнилой. Смотри, они уже не могут разомкнуться. Им стыдно, им мерзко, они ненавидят друг друга, но и это — тоже привязь. Чем сильнее боль, тем крепче узел. Так ткётся жизнь.(Демон Танджиро) — А конец?(Клон Танджиро) — Конца нет. Есть только падение. И только я решаю, насколько глубоко они полетят.(Демон Танджиро) — Ясно...(Клон Танджиро) — Эй, недоразвитый, каково твоё имя?(Демон Танджиро) — Моё имя? Э... "Танджиро"?(Клон Танджиро) — Нет. Ты "Дзюро".(Демон Танджиро) — Как скажете, хозяин.(Дзюро, он же Клон Танджиро) — Скажи, чем отличаются человек от животного?(Демон Танджиро) — Не знаю.(Дзюро) — Ах, ты не знаешь?(Демон Танджиро) — Нет, не знаю. Расскажите!(Дзюро) — Животное жрёт, трахается и сдохнет — и всё честно. А человек жрёт, трахается и сдохнет… но обязательно назовёт это "смыслом жизни". Мва-ха-ха-ха-ха!!!(Демон Танджиро) — Мва-ха-ха-ха-ха!!!(Дзюро) — Скажи, ты умеешь танцевать?(Демон Танджиро) — Нет.(Дзюро) — И я нет. Но ты хочешь попробовать?(Демон Танджиро) — Только если с вами, хозяин.(Дзюро) — А в постель со мной пойдёшь?(Демон Танджиро) — Только если с вами, хозяин!(Дзюро) — Уа-ха-ха-ха! Эй, ты, играй!(Демон Танджиро, обращаясь к клону справа, который начал играть мелодию вальса на биве) — Я ведущий, а ты дама. — Танджиро, с холодной усмешкой наблюдавший за происходящим, отдал очередной безмолвный приказ. Клон, стоящий справа от него, механическим движением поднял руки, и в них материализовалась бива. Его пальцы легли на струны, и из инструмента полилась медленная, размеренная мелодия, подходящая для вальса, но лишенная всякой души и тепла, звучащая как насмешка над самим понятием танца. Затем Танджиро повернулся к другому клону. С жестом, полным циничного театрального пафоса, он взял его бесчувственную ладонь и положил ее себе на плечо, изображая даму в предстоящем танце. Сам же он обхватил своей мощной рукой воображаемую талию клона, притягивая его безвольное тело к себе. Стоя в этой пародийной позе, он наклонился к его уху и даровал ему имя — Дзюро, произнеся его с подчеркнутой значимостью, будто совершая некий важный обряд. Их свободные руки встретились в воздухе, ладонь в ладонь, в изысканном, почти церемонном жесте, имитирующем начало классического танца. И они начали двигаться. Танджиро, как ведущий, властно вел своего безмолвного партнера по импровизированному паркету. Их тени, отбрасываемые тусклым светом, причудливо изгибались на стенах. Этот странный, безжизненный танец происходил на фоне двух других, не менее жутких действий: монотонного, как заводной механизм, перебора струн клона-музыканта и отчаянных, неумелых телодвижений Канаэ и Шинобу, которые, пытаясь выполнить приказ, терлись своими вагинами друг о друга в тщетной попытке имитировать соитие, их тела сливались в беспомощных объятиях, а губы искали в поцелуях хоть тень утешения, в то время как их руки беспорядочно скользили по спинам и плечам, лаская друг друга сквозь пелену стыда и отчаяния. — Эй, Дзюро, какие девушки тебе нравятся?(Демон Танджиро) — Мне нравятся невысокие, робкие и застенчивые, молодые девушки. Канао, в общем.(Дзюро) — Чёрта с два, не нравятся тебе девушки! Тебе парни нравятся, ты гей, ты гомосек, ты нюхающий потных мужиков пидорасина!(Демон Танджиро, дав Дзюро пощёчину) — Вы правы, хозяин.(Дзюро, не переставая улыбаться даже после удара) — Ты знаешь, каждый раз, когда мы танцуем, я думаю, что сломаю тебе пальцы к чёртовой матери.(Демон Танджиро) — Попробуйте. Но помните, если сломаете, потом сами же будете скучать по моим царапинам на вашей спине.(Дзюро) — Твои царапины — мой герб. А твой стон — мой гимн.(Демон Танджиро) — А мой член, ваша сладость?(Дзюро) — Ха-ха! Чёрт, ты играешь грязно.(Демон Танджиро) — А вы всё равно не отпускаете. Значит, вам это нравится, не так ли?(Дзюро) — Само собой.(Демон Танджиро) — Я рад.(Дзюро) — Видишь тех слащавых блядей? Не хочешь трахнуть их?(Демон Танджиро) — Но, хозяин, мне же потные мужики нравятся. Вы забыли?(Дзюро) — Смеешь оспаривать мою память, жертва пятого поколения инцеста? Моя память подобна математическим аксиомам. Если я говорю что тебе нравятся потные мужики, значит тебе нравятся потные мужики. Если я говорю что тебе нравятся дети, значит тебе нравятся дети. Если я говорю что тебе нравятся животные и плюшевые игрушки, значит тебе нравятся животные и плюшевые игрушки. Если я говорю что тебе нравится есть понос, значит тебе нравится есть понос. Тебе ясно? Не смей перечить мне, Дзюро.(Демон Танджиро) — Раз так, значит так.(Дзюро) — А теперь иди с тем клоном и трахайте этих ночных бабочек. — Танджиро, закончив свой извращенный танец, с наслаждением наблюдал за отчаянными попытками сестер найти утешение друг в друге, и это зрелище, видимо, перестало его удовлетворять. С новым, резким приказом он велел Дзюро и второму клону, все еще игравшему на биве, немедленно отсоединить Канаэ и Шинобу, а затем перейти к главному — трахнуть их, лишив последних иллюзий и остатков достоинства. Мгновенно второй клон бросил биву из своих рук. Инструмент с глухим, негармоничным стуком упал на каменный пол, и музыка оборвалась, оставив после себя звенящую тишину. Дзюро же убрал свою руку с руки Танджиро и с его плеча, его поза вновь стала прямой и безжизненной, ожидающей команды. Оба клона синхронно развернулись и направились к лежащим на полу сестрам. Их движения были лишены какой-либо эмоции, чисто функциональными и неумолимыми. Они наклонились и, не церемонясь, грубой силой оторвали тела Канаэ и Шинобу друг от друга, разрывая их хрупкие, защитные объятия. Со стороны сестер раздались громкие, пронзительные крики — смесь ужаса, боли и протеста против нового витка насилия. Но клоны, абсолютно бесстрастные, проигнорировали их свинские, отчаянные визги. С той же механической эффективностью они сбросили с себя свои хаори, обнажив такие же безупречные и бездушные тела, а затем и остальную одежду, став полностью голыми. Их члены, уже в состоянии возбуждения, были направлены на сестер. Без предварительных ласк, без единого слова, они грубо вошли в их вагины, заставляя тела девушек содрогнуться от боли и унижения. И затем они начали трахать их, с одинаковой, монотонной силой, их движения были ритмичными и безжалостными, как работа машины, обращая живых, чувствующих женщин в объекты для использования, в грязных свиней, чьи страдания не имели ни малейшего значения. — Какая сочная задница... — Танджиро стоял неподвижно, его взгляд скользил по сцене разворачивающегося перед ним насилия. Он наблюдал, как Дзюро и второй клон с бездушной механистичностью трахают Канаэ и Шинобу, заставляя их тела выгибаться от грубых толчков. Из груди сестер вырывались оглушительные, надрывные крики, смешанные с хриплыми стонами, которые, казалось, рвали воздух. Их груди, в такт движениям насильников, полыхали вверх и вниз, а из сжатых вагин доносились влажные, хлюпающие звуки, свидетельствующие о жестокости происходящего. Однако ни стоны, ни эти телесные проявления не привлекали внимания Танджиро по-настоящему. Его взгляд, острый и цепкий, замер на одной конкретной детали — на сочной, упругой плоти ягодиц, на румяной попке Дзюро, которые ритмично двигались назад и вперед, подчиняясь толчкам клона внутри Шинобу. Именно этот гипнотизирующий вид, эта демонстрация грубой физической силы и покорности, вызвала в нем ответную волну возбуждения. Он почувствовал, как ему становится тесно в штанах, как его собственный член напрягся, требуя выхода. Не медля ни секунды, он сбросил с себя всю одежду, обнажив мускулистое тело. Он подошел к Дзюро сзади, его движения были уверенными и властными. Он грубо раздвинул его ягодицы обеими руками, обнажив анус. Танджиро наклонился и, не испытывая ни брезгливости, ни нежности, единожды провел языком по напряженному отверстию, после чего, не теряя темпа, направил к нему свой возбужденный член и одним мощным движением вставил его внутрь. В итоге образовалась связка, напоминающая извращенный паровозик: Танджиро, стоя сзади, трахал Дзюро в анальное отверстие, в то время как сам Дзюро, не прерывая своих монотонных движений, продолжал трахать Шинобу, которая, в свою очередь, была прижата к полу и не могла вырваться. Все трое были соединены в единую цепь насилия, где боль и унижение передавались от одного звена к другому, а Танджиро, находясь в ее начале, наслаждался чувством абсолютного контроля и власти над всеми остальными. ####СПУСТЯ НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ#### В красивой, даже чрезмерно уютной комнате, залитой мягким искусственным светом, который отражался от розовых обоев и блестящих поверхностей игрушек, перед распахнутой дверцей большого шкафа стояла полностью обнаженная молодая девушка. Это была Мицури Канроджи. Ее тело слегка вздрагивало, а по коже бегали мурашки, и не только от прохлады воздуха. Ее пальцы, дрожа от нетерпения и смущения, лихорадочно перебирали содержимое полок, сметая аккуратные стопки одежды. Она судорожно искала в шкафу что-то конкретное, что могло бы вернуть ей ощущение защищенности. Через некоторое время, отодвинув очередную мягкую кофту, она наконец нашла то, что искала. Оказывается, она искала любую вещь, которая могла бы прикрыть ее наготу, спрятать ее тело от воспоминаний и от собственного взгляда. Однако выбор оказался крайне скудным. Все, что ей удалось обнаружить, были халаты — только белые и только розовые, висящие в идеальном порядке, словно подчеркивая своим однообразием отсутствие иного выбора. Так как ничего другого, более подходящего, в шкафу не было, ей не оставалось ничего иного, как с обреченным вздохом накинуть на свое голое тело один из розовых халатов. Тонкая шелковистая ткань холодком легла на кожу, но не смогла прогнать внутренний озноб. Она с такой настойчивостью искала этот халат, потому что всего несколько мгновений назад она находилась на той самой свадьбе, где царили насилие и унижение, и где она, как и все остальные женщины, была вынуждена стоять на виду у всех совершенно голой, без права прикрыться, без права на стыд. И теперь, в безопасности своей комнаты, ее первой мыслью было спрятать свое тело, закутаться в любую ткань, чтобы отгородиться от тех травмирующих воспоминаний, что жгли ее изнутри. — О, мамочка и папочка... как же я докатилась до жизни такой? В какой именно момент я свернула не на ту дорогу, сделала тот самый роковой шаг, который привел меня сюда, в эту позолоченную клетку? Чем я, такая обычная, могла совершить такое ужасное преступление, чтобы заслужить эту долю? Неужели вся моя жизнь, само мое рождение, были одной большой ошибкой, недоразумением, которое никому не было нужно? Она сжала ладони так, что побелели костяшки пальцев, и продолжила свой безмолвный монолог, обращенный к призракам прошлого. Ни семьи, о которой я мечтала, ни искренней любви, ни простого человеческого счастья... Даже самооценки, последнего, что держало меня на плаву, у меня больше нет... Ее растоптали, отобрали, оставив лишь пустоту и стыд... Мамочка и папочка... Братики и сестрички... Я скучаю по вам... Уа-а-а!.. — Мицури, ощущая, как подкашиваются ноги, медленно опустилась на край своей мягкой кровати, утопая в розовых подушках, которые теперь казались ей насмешкой над ее горем. Она сидела, сгорбившись, и начала тихо, почти беззвучно, раздумывать вслух о своей сломанной жизни. Её милые глазки окрасились горькими слезами. Ее шепот был полон недоумения и боли, пока она пыталась проследить по шагам, в какой именно момент она свернула не туда, какой неверный выбор привел ее из мира света и любви в этот мрак и унижение. Она перебирала в памяти все свои поступки, ища ту самую, роковую ошибку, которая сделала ее достойной такой ужасной участи, такого бесконечного позора. В своем отчаянии она мысленно взывала к тем, кто любил ее больше всего на свете. Она обращалась к своим любящим родителям, к своим братикам и сестричкам, чьи образы всплывали в памяти такими яркими и теплыми. Она искренне, изо всех сил надеялась, что все происходящее — всего лишь страшный, кошмарный сон, злая и жестокая шутка ее уставшего мозга, и что совсем скоро она проснется в своей настоящей комнате, услышит знакомые голоса и поймет, что все ужасы крепости были лишь игрой воображения. Но чем дольше она сидела, прислушиваясь к давящей тишине своей комнаты, тем яснее становилась жестокая реальность. Ничего не происходило. Ни один звук не возвещал о спасении, ни один лучик надежды не проникал в ее сознание. Ее родители, к которым она взывала всем своим существом, не отзывались ей, их любовь и защита оставались где-то запредельно далеко, в другом, недоступном теперь мире, и это осознание окончательно разбивало ее сердце, оставляя одну лишь леденящую пустоту. — Я скажу тебе где ты свернула не туда. — Внезапно, без малейшего предупреждения, тишину комнаты Мицури взорвал оглушительный грохот. Дверь с силой распахнулась, врезаясь в стену, и так же стремительно захлопнулась за мощной фигурой, ворвавшейся внутрь. Это был демон Танджиро. Его появление было подобно урагану, нарушившему хрупкое спокойствие этого розового убежища. Мицури, застигнутая врасплох, отпрянула назад в немом, животном ужасе. Ее спина с глухим стуком ударилась о стену, а руки инстинктивно прижали к себе полы халата, словно эта тонкая ткань могла послужить ей защитой. Ее глаза, широко раскрытые от страха, были прикованы к демону, ожидая его следующего движения. Однако Танджиро не стал сразу приближаться к ней. Вместо этого он лишь усмехнулся, и в его ухмылке читалось холодное, хищное удовольствие от ее паники. Но была одна странная, заметная деталь, которая не ускользнула от взгляда Мицури, обостренного страхом: его левая рука была неестественно отведена за спину. Он держал ее скрытой, локоть был согнут, а кисть и предплечье полностью скрыты за его мощным торсом. Создавалось стойкое впечатление, что он что-то прятал, зажимая в ладони, или, что было еще тревожнее, будто он держал за руку кого-то, кто оставался невидимым в дверном проеме за его широкой спиной. Эта скрытая угроза, это неизвестное, что он удерживал сзади, заставляло сердце Мицури биться с бешеной скоростью, предвещая нечто новое и, возможно, еще более ужасное. — Когда я сказал тебе что буду любить тебя до конца дней, я не соврал. Я действительно буду к тебе добрее чем к некоторым, но твоя ошибка была в том, что ты наивная. Ты поверила и пошла со мной, бросив всех позади, словно овца за пастухом.(Демон Танджиро) — Ты называешь меня глупой? А ведь именно тебе я доверила самое дорогое — и именно этим ты гордишься.(Мицури) — Конечно горжусь. Разве это не искусство — сломать того, кто верил? Ты подарила мне ключи от своей души, а я просто захлопнул дверь.(Демон Танджиро) — Нет! Ты не сломал меня! Ты просто украл время, украл дорогу… Но я ещё дышу! И пока я дышу — ты не победил!(Мицури) — Ты путаешь дыхание с жизнью. Пока ты здесь — ты лишь моя тень. И твой крик, и твоя надежда… всё это будет звучать только в этих стенах. И кстати, скоро будет новая церемония.(Демон Танджиро) — И кто же эта несчастная душа?(Мицури) — Ты конечно! — Когда Танджиро, все так же насмешливо ухмыляясь, сообщил Мицури, что в скором времени в стенах крепости состоится новая церемония брака, ее сердце сжалось от предчувствия беды. Дрожащим голосом, едва способная выговорить слова, она спросила, кто же та несчастная душа, обреченная на эту ужасную боль и унижение на этот раз. Танджиро, наслаждаясь ее страхом, медленно выдохнул ответ, от которого у Мицури перехватило дыхание: это была она сама. — Ну что же, Мицури. Вижу ты озадачена, но это ещё не конец. Узри же его, твоего долгожданного и заветного мужчину! Ну разве он не красив и не прекрасен?! — Услышав это, Мицури ошалела. Ее разум отказался воспринимать эту информацию. Она стояла, прижавшись к стене, не в силах издать ни звука, не зная, что сказать, ее сознание заполнила густая, беспросветная пустота. Видя ее реакцию, Танджиро усмехнулся еще сильнее, и его следующее заявление прозвучало как последний, сокрушительный удар. Он заявил, что вторая несчастная душа, с которой Мицури отныне обречена связать свою жизнь до самого конца, находится прямо здесь, и это тот, кого он все это время прятал за своей спиной, крепко держа за руку. С этими словами Танджиро потянул свою скрытую левую руку вперед. Из-за его широкой спины, словно из-за кулис, на свет появилась фигура молодого юноши. Он был одет в одежды небесно-голубого цвета, украшенные изящными синими узорами, изображающими плывущие облака. Его волосы были длинными, прямыми и черными, как смоль, но самые кончики их были окрашены в бледный, почти призрачный бирюзовый оттенок. Волосы были распущены, но по бокам его головы, на уровне висков, из общей массы были собраны два небольших, слегка выпуклых комка, придававших его прическе особый, нежный вид. И судя по его хрупкому телосложению и юным, нежным чертам лица, ему на вид было не более четырнадцати лет.