Итак э... Жертва Ради Мира 2.0👍

На следующий день, в светлый и поражающий своими размерами зал, где стоял огромный стол, ломившийся от разнообразных яств, начали медленно стекаться обитательницы гарема и бесчисленные клоны Танджиро. Их движения были размеренными, почти церемониальными. Они беззвучно раздвигали тяжелые стулья и опускались на них, каждый погруженный в свои мысли. Атмосфера в зале была пестрой и противоречивой. На одних лицах читалась непроглядная мрачность и подавленность, тяжелое осознание своего положения в качестве пленниц демона, лишенных воли и будущего. Другие, напротив, старались сохранять маску спокойствия и даже безразличия, делая вид, что все происходящее — норма, и смирившись с ней, они пытались сохранить остатки душевного равновесия. И были те, чьи лица, возможно, по неведению или наивности, выражали легкую, почти безрассудную радость; они были рады тому, что вчерашний день прошел без новых потрясений лично для них, и Танджиро пока не обратил на них своего разрушительного внимания, что рождало в них хрупкую, обманчивую надежду. Вскоре к общей трапезе присоединился и сам оригинальный демон Танджиро. Его появление мгновенно изменило атмосферу в зале, наполнив ее скрытым напряжением. На его лице было разлито странное, почти безмятежное умиротворение, словно ему только что принесли невероятно благую весть или на него свалилось счастье, упавшее прямиком с небес. Это выражение резко контрастировало с его обычной насмешливой или гневливой маской. Клоны, стоявшие рядом с его массивным дубовым троном, немедленно и синхронно раздвинули его, освобождая место. Танджиро с тяжелым, глубоким вздохом опустился на трон. Этот вздох был не от физической усталости, ибо он был демоном, а скорее от чувства глубокого, самодовольного удовлетворения, от переполнявшей его благодати. Затем он обвил своими мощными руками двух ближайших клонов, стоявших по обе стороны от него, и с неожиданной, почти интимной нежностью притянул их к себе. Он заставил их склонить головы и положить их на его плечи, создав картину ложной, жутковатой идиллии. Один из этих клонов, повинуясь незримому приказу или предвосхищая желание, взял в свою руку хрустящую вафельку с одного из блюд и бережно поднес ее к губам оригинала. Танджиро с той же радостной, безмятежной улыбкой открыл рот и с наслаждением вкусил предложенное угощение, принимая эту услугу как нечто само собой разумеющееся. — Очень вкусно! Кто готовил?(Демон Танджиро) — Я, мой господин!(Один из клонов) — Сегодня я трахну тебя в зад.(Демон Танджиро) — Как скажете, господин!(Один из клонов) — Прошу прощения... А где ещё пара женщин? Аманэ, Мицури, Куина и прочие?(Рука Ренгоку) — Мицури слишком уставшая и потому не смогла прийти. А про остальных спросите у Канаты.(Демон Танджиро) Рука Ренгоку, одна из присутствующих женщин, нарушила тягостное молчание, задав вопрос, который, видимо, волновал многих: почему за столом нет Аманэ, Мицури, Куины и некоторых других женщин? Танджиро, даже не удостоив ее взглядом и продолжая с безмятежным видом поглощать еду, которую ему подносили в руки его клоны, ответил на ходу, не отрываясь от трапезы. Он сказал, что Мицури слишком устала после вчерашних событий, чтобы присоединиться к ним. Что же касается остальных отсутствующих женщин, он предложил спросить об этом у Канаты Убуяшики, которая сидела чуть поодаль. И только тогда все присутствующие, повинуясь его словам, обратили свое внимание на маленькую девочку. Десятки взоров, полных любопытства и тревоги, повернулись в ее сторону. То, что они увидели, заставило кровь стынуть в жилах и вызвало волну немого ужаса. У восьмилетней Канаты ее детское личико было изувечено самым чудовищным образом. Ее рот был разрезан от одного уголка до другого, до самых мочек ушей, создавая жуткую, неестественную "растянутую улыбку", которая обнажала зубы и десны в постоянном, застывшем оскале. Но это было еще не все. У нее был только один глаз, влажный и полный непролитых слез. На месте второго глаза зияла пустая, темная глазница, которая вела прямиком внутрь ее головы, являя взору пугающую, бездонную пустоту. — Уа-а-а! Мама-а! Сестра-а!(Каната) Как только десятки взглядов, полных тревожного ожидания, обратились и сфокусировались на маленькой Канате, она не выдержала этого давления. Ее тело содрогнулось, и она резко, громко и безутешно заплакала. Ее детский, пронзительный плач наполнил зал, и сквозь рыдания она кричала, выкрикивая самые простые и самые горькие слова: "мама" и "сестра". Эти крики, полные тоски и ужаса, заставили всех присутствующих девушек замолчать, охваченных леденящим испугом и состраданием. Внезапно, сквозь ее плач, послышался тихий, но отчетливый звук — звук падающей капли. Он был настолько неожиданным и зловещим в этой тишине, что все инстинктивно устремили свои лица ввысь, к источнику звука. И в тот же миг страх, настоящий, животный и всепоглощающий, сковал их тела, парализовав их на своих местах. На потолке, прямо в центре зала, висела огромная, массивная хрустальная люстра, размером примерно три на два метра. Она медленно, почти гипнотически, вращалась против часовой стрелки. И к ее многочисленным ответвлениям и подвескам были привязаны толстыми веревками за ноги пять тел. Их подвесили вниз головой, и теперь они безвольно раскачивались в такт движению люстры. Это были Аманэ, Куина, Саки, Муичиро и Юичиро. Их головы и верхняя часть туловища, до плечевого пояса, были темно-синими, почти фиолетовыми от застоявшейся крови и чудовищного давления, вызванного таким положением. В то же время их ноги, находящиеся выше голов, были неестественно, мертвенно-бледными от полной потери крови. Они были мертвы, и процесс разложения уже начал свою работу. С их тел, по мере вращения люстры, начали потихоньку отрываться и падать вниз небольшие куски плоти и густые, темные сгустки свернувшейся крови. Они падали на полированный пол прямо в середине зала, перед глазами всех собравшихся, превращая пространство в зловещее и кощунственное место казни. В один особенно ужасный и отвратительный момент, когда массивная хрустальная люстра совершала свой очередной неторопливый, почти церемонный поворот против часовой стрелки, произошло нечто, что заставило даже самых стойких присутствующих содрогнуться. Из широко раскрытого, неестественно растянутого и обезображенного рта маленькой Куины, чье тело свисало вниз головой, свалилась и вывалилась наружу целая, спутанная масса внутренних органов. Под комбинацией действием силы тяжести, усугубленным положением вниз головой, и начавшегося процесса активного разложения, ее внутренности потеряли структурную целостность. Ее сердце, желудок, желчный пузырь и другие, неузнаваемые, похожие на окровавленные, размягченные плоды, органы пищеварительной системы буквально выпали из ее брюшной и грудной полостей через пищевод и гортань. Они не упали сразу на пол, а повисли на тонких, но все еще прочных остатках соединительных тканей, связок и кровеносных сосудов, которые натянулись, как струны. Эта анатомическая масса свисала из ее мертвых, безжизненных уст, образуя жуткую, пульсирующую на вид гирлянду из плоти. Эта ужасающая композиция медленно раскачивалась в такт движению люстры, а из разорванных органов сочилась темная, густая жидкость, капая на пол внизу. Одновременно с этим по залу начал расползаться тяжелый, сладковато-приторный и неумолимо нарастающий запах разложения, который начал заполнять собой все помещение, смешиваясь с запахом еды и превращая пиршество в кошмар. — О боже! Это ужас! ГЬЯ-Я-Я-Я!(Аой Канзаки) — Обрежь.(Демон Танджиро, говорит клону) Танджиро, с холодным и безучастным выражением лица, коротко приказывает одному из своих клонов, сидящему рядом: «Обрезать». Клон, чьи движения всегда идеально точны и лишены каких-либо эмоций, берет со стола обычную столовую вилку. С меткостью, достойной снайпера, он совершает бросок. Вилка, вращаясь в воздухе, летит по идеальной траектории и с невероятной резкостью перерезает все веревки, удерживающие тело Муичиро на люстре. Обезжизненное тело подростка, внезапно лишенное опоры, срывается вниз и с оглушительным, костоломным хрустом обрушивается на твердый каменный пол прямо в центре зала, перед всеми присутствующими. Удар настолько силен, что слышен треск ломающихся ребер, ключицы и, возможно, костей таза. Из разорванных при падении ран и изо рта хлещет алая, уже начинающая темнеть кровь, растекаясь по плитам зловещим лужей. Тело Муичиро лежит неподвижно, ничто, казалось бы, не предвещает ничего странного. Но внезапно, через несколько секунд абсолютной неподвижности, его указательный палец на правой руке резко и неестественно дергается. Затем он начинает двигаться сам по себе, без всякой связи с волей или жизнью, поднимаясь вверх и опускаясь вниз, как будто он живой и пытается что-то указать или просто судорожно бьется в посмертной агонии. Этот жуткий, необъяснимый танец мертвой плоти заставляет всех, кто это видит, содрогнуться от первобытного страха. Они инстинктивно начинают дрожать, а их руки сами тянутся ко ртам, чтобы заглушить крик или рвотный позыв, ладони плотно прижимаются к губам. Танджиро, наблюдая за этой реакцией, с довольным видом хлопает своего клона по спине, давая ему новый безмолвный приказ. Клон, словно пружина, перепрыгивает через весь стол, не задев ни единого предмета, и стремительно подходит к распластанному на полу телу. Он наклоняется, грубо хватает Муичиро за волосы и с силой поднимает его торс, поворачивая его так, чтобы все собравшиеся могли видеть то, что осталось от юноши. Их взорам открывается ужасающая картина. На животе Муичиро зияет огромная, неровная дырка, через которую виднеется пустота брюшной полости. Но эта пустота кишит жизнью — отвратительной, паразитической. Внутри, среди остатков разложившихся внутренностей, копошатся, извиваются и пожирают плоть десятки, если не сотни, толстых, белесых червей. Они не только заполнили его живот; черви ползают по его лицу, заползая в пустые глазницы и носовые ходы, они кишат на его ногах и руках, покрывая кожу шевелящимся ковром. Чтобы окончательно проиллюстрировать причину движений пальца, клон поднимает левую руку Муичиро и демонстрирует ее всем. И тогда они видят это во всех жутких подробностях: под полупрозрачной, побледневшей кожей на предплечье и кисти отчетливо видно, как движется, извиваясь, один крупный, отдельный червь. Именно он, блуждая в подкожном пространстве, своими судорожными сокращениями и толчками заставляет сокращаться мышцы и сухожилия, что и приводит в движение указательный палец, создавая леденящую душу иллюзию того, будто Муичиро все еще в каком-то смысле жив, в то время как его тело служит лишь пищей и домом для ползающей смерти. — Ух, что за задница!(Клон Танджиро) Клон, все еще держа в своей железной, неумолимой хватке безжизненное и обезображенное тело Муичиро, с внезапной, демонстративной силой шлепнул его по окоченевшей, бледной заднице. От этого удара труп беспомощно и тяжело рухнул обратно на холодный каменный пол, издав глухой, влажный стук, от которого по телу прошла новая, мелкая судорога. Не теряя ни секунды, как будто выполняет давно отрепетированный ритуал, клон снова наклонился над распластанным телом. Его пальцы, сильные и цепкие, впились в бедра подростка, и он с пугающей легкостью приподнял нижнюю часть тела, поднеся его обнаженные, уже покрывающиеся синевой и пятнами разложения ягодицы прямо к своему бесстрастному, каменному лицу. Он склонился и с странной, почти церемонной и оттого еще более жуткой нежностью поцеловал одну из двух бледных половинок. Затем его действия стали еще более кощунственными и методичными. Он запустил свою руку прямо в зияющую, кишащую рану на животе Муичиро, откуда доносился сладковатый запах тления. Его пальцы погрузились в массу извивающихся белесых паразитов, и он вытащил оттуда целую пригоршню этих отвратительных существ. Они шевелились и извивались в его ладони, их скользкие тела тускло блестели в мерцающем свете зала. Одной рукой он грубо, почти механически раздвинул ягодицы Муичиро, обнажая его холодный, уже начинающий терять форму анус. Он наклонился еще ниже и провел своим длинным, влажным языком по этому безжизненному отверстию, после чего поднес к нему свою руку, полную копошащихся червей. Он начал методично, с отвратительной, хирургической тщательностью, засовывать червей в его анус. Один за другим, извивающиеся паразиты проскальзывали внутрь, исчезая в темноте прямой кишки, будто он наполнял сосуд. Попадая в новую, богатую разлагающейся плотью и органикой среду, черви активизировались с удвоенной, зловещей силой. Они начали проникать глубже в кишечник, пожирая, разрывая и разжижая изнутри нежную слизистую оболочку и остатки внутренних тканей, которые еще не были тронуты. От этого варварского акта надругательства над мертвым телом анус Муичиро почти мгновенно залился свежей, темной, почти черной кровью, которая сочилась изнутри, смешиваясь со слизью и остатками фекалий. А из-за активных, не прекращающихся движений множества червей, копошащихся и пожирающих его кишки изнутри, из отверстия начали доноситься тихие, но отчетливые, леденящие душу булькающие звуки. Они вырывались наружу вместе с пузырьками воздуха и частичками разложившейся плоти, создавая жуткую, потустороннюю симфонию посмертного поругания, окончательно стирая грань между человеческим останками и скопищем питающихся ими паразитов. — Его нужно хорошенько трахнуть, да господин?(Клон) — Спрашиваешь? Конечно!(Демон Танджиро) — Да будет так!(Клон) Клон, получив громкое и недвусмысленное разрешение от демона Танджиро, который наблюдал за всем происходящим с холодным, отстраненным одобрением и легкой ухмылкой на губах, немедленно приступил к следующему, еще более отвратительному акту надругательства над бездыханным телом. Он с готовностью и каким-то странным, нездоровым удовольствием, отражавшимся в его пустых глазах, принялся за дело. Его сильные руки грубо, с хрустом раздвинули окоченевшие, побледневшие ягодицы Муичиро, снова обнажая анус, который был уже изуродован, растянут и залит запекшейся и свежей кровью после предыдущих манипуляций с червями. Он направил свой возбужденный, внушительных размеров член к этому зияющему, поврежденному отверстию и без малейшего промедления, с жестокой силой вошел в него, разрывая и без того поврежденные ткани. Его мощные, ритмичные толчки заставляли безжизненное тело дергаться и подскакивать в такт этим насильственным движениям, создавая жуткую пародию на живую реакцию. Стремясь к еще большей степени контроля, глубины и унижения, клон засунул пальцы своей свободной руки прямо в ноздри Муичиро, вжимая их глубоко в холодные, липкие, начинающие разлагаться ткани носовых ходов. При этом он откинул голову назад и высунул свой длинный язык в гримасе, которая напоминала одновременно и предельную концентрацию, и животное, первобытное наслаждение, продолжая при этом яростно, неистово трахать обезображенный труп. Огромный член клона, глубоко проникая в прямую кишку, создавал сильное, давящее напряжение внутри брюшной полости. Это давление, подобное работе поршня, заставляло множество червей, ранее запущенных в анус, продвигаться дальше по кишечнику, проталкивая их глубже в тело Муичиро, в направлении тонкого кишечника и других отделов. Паразиты, потревоженные в своем пиршестве и привычной среде, вынужденно и хаотично мигрировали по разлагающимся, полуразжиженным внутренностям под непрекращающимся напором этого чудовищного вторжения. Их извивающиеся массы сталкивались друг с другом, проникали в новые полости, ускоряя процесс внутреннего разрушения и завершая картину абсолютного, неописуемого и запредельного осквернения, где смерть и разложение стали объектом садистского ритуала. — Ахах... Ха-ха... Мва-ха-ха-ха-ха! Щекотно, мать моя! Щекотно-ха-ха-ха!(Клон) Клон продолжал яростно трахать безжизненное тело Муичиро в анус, его движения были резкими и безжалостными, как вдруг он почувствовал странное, щекочущее и ползающее ощущение, исходящее изнутри, будто что-то живое и множественное касалось его плоти. Когда его член входил и выходил из разорванного, окровавленного отверстия, потревоженные черви, кишащие в прямой кишке и кишечнике, устремились к источнику движения, тепла и вибраций, который нарушил их уединенное пиршество. Часть паразитов, словно ощутив новый объект, обвила его член по всей длине, создавая плотную, живую, пульсирующую и извивающуюся перчатку из своих тел, в то время как другая часть, более глубокая, продолжала свое неумолимое движение вглубь, по разлагающемуся кишечнику Муичиро, проникая в ранее недоступные области. Черви, их примитивные инстинкты возбуждены близостью новой, свежей и полной жизни плоти, начали выделять мощные, едкие пищеварительные ферменты прямо на кожу члена клона и на воспаленные, разорванные стенки ануса Муичиро. Эти вещества немедленно начали свою разрушительную работу, разъедая и растворяя живые и мертвые ткани, превращая их в полужидкую, кашеобразную, зловонную массу. Затем черви, используя свои ротовые аппараты, принялись всасывать и пожирать эту распадающуюся органическую субстанцию, питаясь плотью как клона, так и трупа одновременно, стирая грань между насильником и его жертвой в акте совместного разложения. Когда едкие ферменты начали активно растворять его собственный член, клон ощутил острую, разъедающую, жгучую боль, которая пронзила его нервные окончания. Однако, в силу своей извращенной и ущербной природы, унаследованной от оригинала Танджиро, где садизм и мазохизм переплетались в единое, неразделимое целое, эта боль претерпела в его восприятии чудовищную трансформацию. Вместо чистой, невыносимой агонии, он начал испытывать странное, глубоко извращенное, почти экстатическое удовольствие. Для него это была не мука, а интенсивная, щекочущая, пронизывающая и невероятно возбуждающая стимуляция, пиковое переживание, достигаемое через саморазрушение. Он начал громко и пронзительно стонать, подобно распутной, одержимой шлюхе, его тело содрогалось и выгибалось от этой приятной, жгучей, разъедающей боли. Это новое, шокирующее ощущение лишь подстегнуло его, заставив двигаться еще интенсивнее, быстрее и глубже, погружаясь в самую пучину этого кошмарного симбиоза с паразитами, где акт насилия над мертвым превратился в акт совместного с ним разрушения и растворения, в конечном, абсолютном слиянии с тленом и смертью. — Агх... АХАХАХАХАХА~!!!(Клон) Один червь, выделявшийся среди серо-белой, копошащейся массы своих сородичей, словно почувствовал внезапный, необъяснимый призыв, словно сама судьба или слепая, безразличная сила разложения избрала его на этот особый, кощунственный и единственный в своем роде путь, подобно мессии, призванному нести не спасение, но окончательную погибель. Этот избранный червь был самым длинным и толстым, и его тело имело странный, красноватый, почти багровый оттенок, будто он был до предела насыщен кровью, которую он поглощал из разлагающихся внутренностей. С новой, неожиданной силой и неумолимой целеустремленностью он устремился к самому основанию члена клона, двигаясь с невероятной, противоестественной скоростью, подобно стреле, выпущенной из тугого лука прямо в сердце противника, или змее, готовящейся к смертельному укусу. Но, в отличие от других червей, которые просто облепили поверхность, жадно питаясь внешними тканями, он избрал более опасный, более интимный и несравненно более разрушительный путь. Его единственной и безошибочной целью стала уретра — тот самый узкий, уязвимый и чрезвычайно чувствительный канал, скрытый внутри члена. Червь ловко и целенаправленно просочился сквозь плотную толпу своих извивающихся собратьев, покрывавших кожу, и, кружась, словно в каком-то жутком танце, вокруг чувствительной, налитой кровью головки, направился прямиком к маленькому, едва заметному отверстию. Без малейших колебаний, с решимостью, достойной иного применения, он вошел в уретру члена и начал продвигаться вглубь, протискиваясь по узкому, извилистому мочеиспускательному каналу, проникая все дальше в самое нутро клона. Достигнув определенной, критической глубины, застряв в узком проходе и ощутив вокруг себя живые, пульсирующие, насыщенные кровью ткани пещеристых тел, он начал выделять свои мощные, едкие, концентрированные пищеварительные ферменты. Эти вещества немедленно, с шипящим звуком, вступили в контакт со слизистой оболочкой уретры и окружающими ее структурами. Ферменты принялись агрессивно разъедать и переваривать плоть клона прямо изнутри, вызывая процесс быстрого, мучительного химического ожога, некроза и растворения, превращая здоровые ткани в полужидкую, зловонную кашицу. И здесь проявилась во всей своей чудовищной полноте извращенная природа клона, унаследованная от самого Танджиро. Для законченного садомазохиста боль, разрушение и физическое уничтожение были неразрывно связаны с высшими, пиковыми формами удовольствия и экстаза. Невыносимая, разрывающая, испепеляющая боль от того, что его собственная плоть пожирается заживо изнутри неумолимым паразитом, трансформировалась в его искаженном сознании в нечто совершенно иное, в апогей наслаждения. Вместо человеческого крика агонии и ужаса он издал оглушительный, пронзительный, залихватский вопль, но в нем звучало не страдание, а чистейший, безудержный, дикий экстаз, первобытное, животное счастье, достигнутое через самоуничтожение. Его голос, полный этого извращенного, запредельного наслаждения, разнесся гулким, раскатистым эхом под холодными сводами огромного зала. Звук был настолько громким, пронзительным и противоестественным, что у женщин и других клонов, находившихся в помещении, от этих леденящих душу криков, полных удовольствия, буквально начали болеть уши, и они невольно, инстинктивно зажимали их ладонями, не в силах вынести это жуткое, невыносимое сочетание звуков, где высшая степень мучения сливалась воедино с высшей степенью блаженства в одном оглушительном, кощунственном аккорде. — Агх-гхаААах! Господин Танджиро~! Разрешите мне кончить внутрь него~! Ах-ха~!(Клон) — Разрешаю! Обкончай его как следует! Кончай туда, куда пожелаешь!(Демон Танджиро) Клон, его дыхание стало прерывистым, хриплым и свистящим, поворачивает голову к Танджиро, его взгляд, полный животной страсти и немого вопроса, устремлен на своего создателя. Он задает вопрос, вырывающийся сквозь сдавленные стоны, можно ли ему, наконец, кончить прямо в анус Муичиро, завершив этот акт самым окончательным, самым оскверняющим образом. Танджиро, не отрывая своего холодного, оценивающего взгляда от разворачивающегося перед ним зрелища, отвечает с легкой, снисходительной и почти отеческой усмешкой. Он не просто разрешает, он дает свое полное благословение, добавляя, что клон может обкончать куда только пожелает, будь то анус, раны или просто разлагающаяся плоть, даруя ему тем самым полную, абсолютную свободу в этом финальном акте надругательства. Воодушевленный и окрыленный этим разрешением, клон возобновляет свои движения с удвоенной, яростной, почти безумной силой. Он начинает трахать безжизненное тело еще интенсивнее, еще глубже, чувствуя, как нарастающее, неумолимое напряжение в его паху и в основании позвоночника сигнализирует о приближающейся, долгожданной кульминации. Его член, все еще облепленный шевелящейся массой червей, входил и выходил из растянутого, окровавленного ануса, в то время как тот самый червь, засевший глубоко в его уретре, судорожно извивался от потока спермы и продолжал выделять свои едкие ферменты, смешивая острую, разъедающую боль с опьяняющим, садомазохистским наслаждением, создавая невыносимый, но желанный коктейль ощущений. — АГХ-ГХААААХ!!! КОНЧАЮ!(Клон) И наконец, он достиг пика. Мощный, спазмирующий, всепоглощающий оргазм вырвался из него, сотрясая все его тело. Горячая, густая, обильная струя спермы под огромным внутренним давлением хлынула мощным потоком прямо внутрь прямой кишки Муичиро, заполняя ее полость. Этот внезапный, мощный, подобный извержению вулкана поток с такой невероятной силой ударил изнутри по мочеиспускательному каналу, что вытолкнул того самого, глубоко сидевшего червя, буквально вышвырнув его наружу, прочь из узкого, разъеденного канала, как пробку из бутылки шампанского. Выброшенный червь, вместе с десятками других паразитов, плотно облепивших член снаружи, был мгновенно сметен этим бурным семяизвержением и унесен горячим, липким потоком спермы дальше, вглубь разлагающейся, полуразрушенной прямой кишки Муичиро, где они, попав в эту новую, богатую органикой среду, смешанную со спермой и разжиженными ферментами тканями, с новой силой продолжили свое безостановочное, разрушительное пиршество, теперь уже в более глубоких, еще не тронутых отделах кишечника, разнося разложение и тление по всему телу. Сперма, густая и теплая, заполнившая анус Муичиро, и тысячи червей, кишащие внутри его кишечника, столкнулись в тесном, зловещем и противоестественном симбиозе. Черви, их примитивные инстинкты возбуждены новой, богатой белком органической субстанцией, начинают выделять еще больше едких, концентрированных пищеварительных ферментов. Эти ферменты вступают в бурную, почти химическую реакцию со спермой, заставляя ее буквально пузыриться, шипеть и кипеть, постепенно превращая из густой, вязкой жидкости в разжиженную, легкоусвояемую питательную массу, которую черви с жадностью начинают поглощать и пожирать, ускоряя свой метаболизм и размножение в этой новой, питательной среде. Затем клон, с глухим, влажным звуком, вытаскивает свой израненный, покрытый слизью, спермой и остатками паразитов член из растянутого ануса Муичиро. Он подносит его к безжизненному, искаженному разложением и предсмертной мукой лицу подростка, как бы демонстрируя ему, вкладывая в этот жест всю свою садистскую сущность, финальный результат своего чудовищного деяния. После этого он снова погружает руку в зияющую, кишащую рану на животе трупа, вытаскивая оттуда новую, свежую пригоршню извивающихся, жирных червей. Он с силой бросает их прямо на свой член, где они тут же, повинуясь инстинкту, начинают снова облеплять его, образуя новый, шевелящийся слой. Затем клон схватывается обеими руками за эту живую, пульсирующую массу паразитов и за свой собственный член и начинает интенсивно, яростно водить руками вверх и вниз. Проще говоря, он начинает дрочить себе, используя червей в качестве живого, пульсирующего, абразивного скраббера, чьи тела трутся о его кожу. Некоторые из червей, будучи хрупкими и нежными, не выдерживают сильного, сокрушительного давления его ладоней и с тихим, но отвратительным хрустом разрываются пополам, их сегменты лопаются под натиском. Их внутренности, состоящие из полупереваренной плоти Муичиро и их собственной, темной крови, разбрызгиваются во все стороны и густо окрашивают член клона в бурые, алые и грязно-белые тона. Сладковатый, металлический и откровенно отвратительный запах свежей крови, столь желанный для чего-то по-настоящему кровожадного, начинает плотно витать в воздухе, возбуждая клона еще сильнее, до состояния неистовства. Его руки начинают скользить по члену еще быстрее и агрессивнее, размазывая кровь и внутренности паразитов, превращая весь процесс в кровавую, скользкую бойню. А некоторые из оставшихся в живых червей, в ответ на эту агрессию и повреждения, также выделяют свои едкие ферменты прямо на кожу члена, заставляя плоть медленно разъедаться, пузыриться и покрываться язвами, что, парадоксальным образом, все еще приносит клону садомазохистское, запредельное удовольствие, смешивая острую, жгучую боль с волнами физиологического наслаждения. Спустя всего пару десятков секунд такой яростной, кровавой стимуляции, его яички, уже казалось бы опустошенные ранее, судорожно сжимаются в последней, финальной, спазмирующей судороге, и еще один, последний сгусток густой, белой, почти творожистой спермы с силой вырывается наружу и хлещущей, прерывистой струей обрушивается прямо на лицо Муичиро. Лицо подростка, обезображенное разложением, пустыми глазницами и уже навеки застывшей маской предсмертной агонии, теперь еще и покрывается этим последним, кощунственным актом унижения, окончательно превращаясь в невыразимо жуткий, потусторонний облик безжизненного, оскверненного до самого основания зомби, над которым совершили самое последнее, самое немыслимое надругательство. — Понравилось тебе, недоразвитый?(Демон Танджиро) — Да, господин!(Клон) — В таком случае, иди ко мне и отсоси мне.(Демон Танджиро) — С удовольствием~!(Клон) — ... А вы чего застыли? Ешьте, ешьте! Проголодались наверное. А на этот труп не обращайте внимание. Мой недоразвитый брат просто захотел поразвлечься. А то что он мне сосёт, тоже не стоит обращать на это внимания. Я просто голоден сексуально а не как вы.(Демон Танджиро) После того как клон закончил и его тело полностью обмякло, дрожа от пережитого садомазохистского экстаза, Танджиро, все еще восседая на своем массивном троне с видом полного владыки, обратился к нему с новым, почти милостивым предложением. Он спросил, не хочет ли тот теперь, после всех своих утех, оказать честь и отсосать ему, своему создателю и повелителю. Клон, его лицо все еще было залито липкой смесью пота, запекшейся крови, спермы и внутренностей паразитов, тут же просияло широкой, радостной и подобострастной до идиотизма улыбкой. Он с готовностью, почти выкрикивая свое согласие, закивал, счастливый удостоиться такой чести. Когда клон подошел к подножию трона, он с почтительным поклоном опустился на колени на холодный камень. Его руки, все еще дрожащие от недавнего напряжения, потянулись к поясу Танджиро. Он ловко расстегнул его и снял с демона штаны, освобождая его мощный, уже находящийся в состоянии полной эрекции член. Он бережно взял его в свои окровавленные ладони и начал водить ими вверх и вниз, совершая предварительные, почти ритуальные ласки, смазывая его своей слюной и остатками грязи на своих пальцах. Затем, наклонившись вперед, он взял член в рот и начал сосать его с тем же фанатичным рвением и странным, извращенным наслаждением, что характеризовало все его предыдущие действия над трупом. Пока клон сосал его член, Танджиро, его холодный, всевидящий взгляд скользил по залу, и он заметил на себе множество пристальных, сверлящих взглядов женщин. Их глаза были полны неподдельного ужаса, глубочайшего отвращения и шока, граничащего с оцепенением. Они не могли оторвать глаз от этой кошмарной, сюрреалистической сцены, разворачивающейся в самом центре того, что должно было быть пиршеством. И тогда Танджиро, не прерывая процесса и не меняя позы, громко и властно, своим металлическим голосом, прорезавшим тягостную тишину, обратился к ним. Он приказал им немедленно, без промедления, продолжить свою трапезу и перестать пялиться на окровавленный, обезображенный труп Муичиро, лежащий неподалеку в луже крови и кишок. Он цинично и снисходительно пояснил, что его недоразвитый, недалекий клон, лишенный более тонких развлечений, просто захотел поразвлечься самым примитивным и доступным ему способом, и в этом нет ничего из ряда вон выходящего. Также он властно велел им не обращать никакого внимания и на сам минет, который он сейчас получает, добавив с ледяной, презрительной усмешкой, что в данный конкретный момент он, Танджиро, голоден не физиологически, не для утоления голода пищей, а именно сексуально, и потому происходящее является естественным и единственно верным удовлетворением его насущных потребностей, которое не должно их ни волновать, ни отвлекать от поглощения еды, которую он так милостиво для них предоставил. Женщины, услышав его властный, не терпящий возражений приказ, молча и с видимой покорностью опустили взгляды в свои тарелки. Они продолжили механически, почти автоматически подносить ко рту куски пищи, но их движения были лишены всякой естественности. Их лица оставались мрачными, неестественно бледными и напряженными, мышцы щек и губ были скованы внутренней борьбой. В их опущенных глазах, если бы кто-то осмелился заглянуть в них, можно было прочесть глубоко подавленную, почти животную панику и всепоглощающее отвращение, которое они были вынуждены скрывать под маской послушания. — Ах~! Не глотай~! Держи во рту. Выплюнь всю сперму на этот омлет.(Демон Танджиро) Спустя недолгое время, Танджиро достиг кульминации. Его тело напряглось, и он кончил прямо в рот клону, мощная струя горячей спермы заполнила его горло. Однако вместо того чтобы позволить ему проглотить, как это бывает обычно, Танджиро резким, молниеносным движением схватил его за шею и челюсть. Его пальцы впились в плоть с такой чудовищной силой, что хрящи и кости затрещали под давлением. Он приказал ему, его голос прозвучал как удар хлыста, не глотать ни единой капли спермы. И клон, несмотря на сильнейшие рвотные позывы, рефлекторно судорожно сжал горло и послушно замер, удерживая всю густую, теплую, солоноватую жидкость в своем рту, его глаза широко раскрылись от усилия и дискомфорта. Затем Танджиро, не отпуская его, свободной рукой взял со стола ближайшую тарелку, на которой лежал пышный, золотистый, еще теплый омлет. Он поднес ее прямо ко рту клона и властно приказал ему выплюнуть всю сперму прямо на еду. Клон, все еще с зажатой челюстью, широко раскрыл рот, и вся белая, вязкая, непрозрачная жидкость хлынула на нежную поверхность омлета, покрывая его толстым, блестящим, откровенно липким слоем, стекая по бокам и пропитывая яичную массу. Танджиро с явно довольным, даже восхищенным собственным творчеством видом взял вилку и начал тщательно, с почти кулинарным, педантичным старанием, обмазывать омлет в свою же сперму. Он аккуратно перемешивал яичную массу, втирая и распределяя белую жидкость в ее нежную, пористую текстуру, будто бы шеф-повар, маринующий отборное мясо для будущего шашлыка, стремясь к идеальной пропитке. В этом жесте не было простого осквернения; это был тщательно продуманный, циничный акт, превращавший безобидное, даже уютное блюдо в наглядный, отвратительный символ его абсолютной, неограниченной власти и той глубины извращенности, где даже акт питания становился частью ритуала унижения и демонстрации своего господства над всем и вся. — Хэй, Мурэй! На вот! Ешь.(Демон Танджиро) — Ч-что... Что!?(Мурэй) — Ешь говорю!(Демон Танджиро, бросая омлет со спермой к ней) — Но это же омлет с вашей спермой!(Мурэй) — Тем более, ешь! Тебе понравится. Сперма у меня вкусная, не так ли?(Демон Танджиро, сначала он говорит Мурэй, потом задаёт вопрос клону который сосал ему) — Конечно, господин~! Ваша сперма на вкус как самое вкусное из блюд!(Клон который сосал ему) — Я... Не хочу...(Мурэй) — Мурэй. Не заставляй меня повторяться. Накажу.(Демон Танджиро) — Но я-!(Мурэй) — Ешь!(Демон Танджиро) Танджиро, закончив тщательно и с отвратительным тщанием перемешивать омлет со своей спермой, властным, не терпящим возражений тоном приказал Мурэй Кибуцуджи немедленно подойти и съесть это специально приготовленное для нее "угощение". Однако Мурэй, известная своим скрытым, но несгибаемым упрямством и глубоким внутренним сопротивлением, заставила его повторять один и тот же приказ снова и снова, каждый раз находя в себе силы хоть на мгновение отсрочить неизбежное. В первый раз она лишь опустила взгляд в свою тарелку, словно не расслышав. Во второй раз ее руки под столом сжались в бессильные, дрожащие кулаки, ногти впились в ладони. В третий раз ее плечи и спина напряглись, будто готовясь к удару, но она все еще не двигалась с места, цепляясь за последние крупицы своего достоинства. Четвертый раз приказ прозвучал не просто громко, а оглушительным, яростным, разъяренным криком, который прокатился под высокими сводами огромного зала гулкими, угрожающими волнами эха, заставляя вздрагивать и съеживаться от страха всех присутствующих, леденив их кровь. По коже Мурэй, от макушки до самых пят, мгновенно прошла густая, ледяная толпа мурашек, а сердце заколотилось в груди с такой силой, что ей стало трудно дышать. Понимая, что дальнейшее, даже малейшее неповиновение неминуемо приведет к немедленной и ужасной расправе, возможно, даже более страшной, чем эта унизительная трапеза, она с трудом, почти судорожно, протянула дрожащую, непослушную руку и взяла в нее столовые приборы — вилку и нож. Ее пальцы так сильно, так судорожно сжимали рукоятки, что костяшки побелели, а сами инструменты казались продолжением ее скованного ужасом тела. Она медленно, с видимым, почти физическим усилием преодоления себя, отрезала небольшой, пропитанный густой белой жидкостью кусочек омлета. Поднеся его ко рту, она на мгновение замерла, глядя на него с нескрываемым, глубочайшим, всепоглощающим отвращением, а затем, резко зажмурившись, словно перед прыжком в бездну, положила его себе в рот. Ее челюсти начали медленно, механически, почти безжизненно двигаться. Она жевала, и, как это ни парадоксально и ни отвратительно, ее вкусовые рецепторы зарегистрировали, что сперма Танджиро и вправду была сладковатой, почти приторной и даже физиологически приятной на вкус, но это неожиданное, кощунственное наблюдение лишь в десятки раз усиливало ее моральное омерзение, ее внутренний протест и чувство осквернения. Подавив сильнейший рвотный позыв, подступающий к горлу, она продолжила есть, повинуясь приказу. Она отрезала кусок за куском, один за другим, и отправляла их в рот, но выражение ее лица при этом оставалось искаженным неизменной гримасой крайней, запредельной брезгливости и страдания. Она ела с таким видом, словно ей в рот насильно влили целый литр прогорклого, отвратительного, вонючего подсолнечного масла — ее губы были плотно сжаты в тонкую темно-красную полоску, нос сморщен, а глаза, полные унижения и бессильной ярости, выражали такую степень внутренней агонии, что это было заметно даже сквозь тусклую маску покорности, которую она отчаянно пыталась надеть, чтобы скрыть всю глубину своего падения. — Ну как, Мурэй? Понравилось тебе?(Демон Танджиро) — Мне... Понравилось...(Мурэй) — Ты наказана.(Демон Танджиро) — За что!?(Мурэй, вскочив с места) — Во-первых, за то, что ты солгала мне. Ты сказала что тебе понравилось, но твоё лицо можно прочитать как открытую книжку. Во-вторых, ты только что повысила на меня голос. Видать, ты забыла про то, кто тут главный!(Демон Танджиро) — Пожалуйста, простите меня!(Мурэй) — Пошла ко всем чертям, шлюха!(Демон Танджиро) — ... Как скажете, господин...(Мурэй, медленно садится на своё место) ####ПОСЛЕ ЗАВТРАКА#### Спустя некоторое время, тягостный и полный скрытого напряжения завтрак, омраченный кровавым зрелищем и последующим унижением, был наконец формально завершен. Под неусыпным, безразличным взглядом многочисленных клонов, женщины молча и покорно, как заведенные автоматы, поднялись из-за стола. Не обмениваясь ни словом, ни взглядом, они поодиночке, словно бесплотные тени, стали расходиться по своим тесным, похожим на кельи комнатам, разбросанным по бесконечным, мрачным коридорам крепости, которая стала для них тюрьмой без надежды на освобождение. Среди этого безликого потока была и Аой Канзаки. Когда-то, в другой, казавшейся теперь нереальной жизни, она была истребительницей демонов, затем, после окончания войны, нашла свой уголок спокойствия, работая в мирном и цветущем поместье Бабочек. А сейчас она была всего лишь одной из многих безликих, пронумерованных девушек в обширном гареме демона Танджиро, лишенной имени, прошлого и какого-либо будущего, кроме того, что уготовал ей ее мучитель. Она вошла в свою ничем не примечательную, аскетичную комнатку, дверь с тихим, но окончательным щелчком закрылась за ней, ненадолго отгородив ее от ужасов и жестокости внешнего мира. Внутри не было ничего лишнего, ничего, что напоминало бы о личности или уюте — лишь самая необходимая, казенная мебель: простая кровать, стул и небольшой столик. Аой тяжело опустилась на жесткий, неудобный матрас и, движимая гнетущей скукой и глубоким, въевшимся отчаянием, которые стали ее вечными и неизменными спутниками, взяла в руки единственное свое достояние — потрепанный, зачитанный до дыр томик. Это был роман "Эпоха Невинности". Чтение стало ее единственным, хрупким и жалким убежищем, последним способом сбежать от мрачной реальности, хотя бы мысленно, хотя бы на несколько страниц. За все время своего заточения в этих четырех стенах, чтобы не сойти с ума от монотонности, страха и полной безысходности, она, находя книги в забытых уголках крепости или получая их по чистой случайности, успела перечитать уже пару коротких, случайно подобранных произведений. Они были ее крошечным, заветным окном в другой, нормальный мир, где существовали сложные социальные условности, невысказанные чувства, тонкие душевные драмы и переживания, которые сейчас казались ей невероятной, почти смешной и недостижимой роскошью по сравнению с тем грубым, примитивным и животным насилием, что определяло каждую минуту ее нынешнего существования. Она глубоко погружалась в строки, в судьбы героев, пытаясь забыть, где она находится, кто эти крики за стеной, и кем она сама, когда-то сильная и уверенная, в конечном итоге стала. Внезапно, резко нарушая гнетущую, почти осязаемую тишину ее уединения, она услышала отчетливые, настойчивые и ритмичные звуки стука. Они были негромкими, но властными и не терпящими игнорирования, и раздавались прямо в деревянную поверхность двери ее комнаты, эхом отдаваясь в маленьком, аскетичном пространстве. Аой медленно, почти нехотя, повернула голову назад, отрывая уставший взгляд от пожелтевших страниц книги, и на несколько секунд замерла, прислушиваясь, внутренне убеждаясь, что это действительно стук в ее дверь, а не просто игра воображения или звук из соседнего помещения. — Входите.(Аой) Она прекрасно, до боли в сердце, знала, что тот, кто стоит по ту сторону этой двери, — это никто иной как сам Танджиро, и что он так или иначе, с ее формального разрешения или без, в конечном итоге войдет внутрь, ведь его воля была здесь единственным законом. Тем не менее, движимая автоматической, вымученной до автоматизма покорностью, которая стала ее защитным механизмом, она тихо, почти беззвучно, едва шевеля губами, разрешила ему войти. Это прозвучало как абсурдный, горький и унизительный ритуал, как будто кто-то на самом деле вежливо просил у нее, бесправной пленницы, разрешения переступить порог ее собственной тюремной камеры, в которую он же ее и заточил. Как только с ее пересохших губ сорвалось это единственное, покорное слово, дверь немедленно, без малейшей задержки, как по мановению волшебной палочки, открылась извне, и Аой оказалась полностью права в своих худших ожиданиях. На пороге, заполняя собой весь проем, стоял Танджиро. Он плавно, с хищной грацией вошел в комнату, и на его лице играла широкая, самодовольная и откровенно довольная улыбка, которая, как она уже успела узнать на собственном горьком опыте, никогда и никому не сулила ничего хорошего, а лишь предвещала новые испытания или унижения. — Доброе день, Аой.(Демон Танджиро) — И вам привет, господин Танджиро...(Аой, вставая с кровати) — Да ладно тебе, зачем эти формальности? Можешь звать меня просто "Танджиро". Не чужие же люди.(Демон Танджиро) — Сейчас ты не тот, кем ты был раньше...(Аой) — Ты права, я теперь другой. Теперь я — лучшая версия себя!(Демон Танджиро) — Что ты несёшь!!! Ты ужасен! Ты монстр! Как ты можешь совершать такие действия!? Почему!? Почему!? Почему!? Почему ты стал таким!? Пожалуйста, верни мне старого Танджиро! Верни мне того самого! Доброго, жизнерадостного и отзывчивого! Не смей называть себя Танджиро Камадо! Ты не он! Ты... Ты... Ты монстр!!! Я ненавижу тебя!(Аой, расплакалась) — ... Ого, что за слова? Ты права, я не тот Танджиро которого ты знала. Прежний Танджиро мёртв. Его не вернёшь! Довольствуйся тем, что у тебя есть. А иначе, я тоже могу не вернуться.(Демон Танджиро) — Ну и уходи куда-подальше!!!(Аой) — Заткнись!(Демон Танджиро) Как только Танджиро переступил порог и оказался в тесном пространстве комнаты, между ними начался напряженный, полный скрытых токов диалог, начавшийся с ледяного, формального и лишенного всякой теплоты приветствия с его стороны. Аой, собрав все свое душевное мужество, какое только могла найти на дне своей израненной души, с явной дрожью в голосе, пробивающейся сквозь попытки казаться твердой, обратилась к нему. Она умоляла его, вкладывая в каждое слово всю свою накопившуюся тоску, боль и отчаяние, вернуть ей того прежнего, доброго, жизнерадостного и отзывчивого Танджиро, того юношу, которого она когда-то знала, с которым были связаны ее самые светлые и теперь такие далекие воспоминания, казавшиеся сном. На эти слезные, выстраданные мольбы нынешний демон Танджиро ответил с холодной, безжалостной и циничной прямотой, не оставляя места иллюзиям. Он заявил, что тот прежний Танджиро мертв, давно стерт, уничтожен и навсегда забыт, как не имеющий ценности черновик, и что ей следует быть благодарной судьбе и даже радоваться тому, что она имеет сейчас, ибо даже он, в своем нынешнем, истинном обличье, может однажды уйти и не вернуться, оставив ее в полной, беспросветной неизвестности и одиночестве, которое будет куда страшнее его присутствия. Далее, охваченная нахлынувшей волной эмоций, невыразимой боли и горькой обиды, Аой не выдержала и крикнула ему, ее голос сорвался на высокую, почти истерическую ноту. Она выкрикнула, что Танджиро такой, какой он есть сейчас — жестокий, бесчувственный, самовлюбленный тиран, — ей ни к чему не сдался, абсолютно бесполезен, и что он может убираться подобру-поздорову и как можно дальше, навсегда, чтобы она больше никогда не видела его оскверняющего присутствия. Такие дерзкие, отчаянные слова, вырвавшиеся наружу из самой глубины ее сердца, мгновенно, как спичка, брошенная в бензин, воспламенили ярость Танджиро. Он резко, оглушительно приказал ей заткнуться, его лицо исказила гримаса чистого, неконтролируемого гнева, и он поднял руку для удара, сделав угрожающий шаг по направлению к ней. Он явно намеревался ударить ее, жестоко наказать за неповиновение и оскорбление. Но, к его величайшему и полнейшему удивлению, Аой, обычно такая пугливая, робкая и смиренная, как зайчонок, на этот раз даже глазом не моргнула. Она стояла в той же позе, неподвижная, как изваяние, с мокрыми от слез глазами, но с неожиданно твердым, почти бросающим вызов огоньком во взгляде, который он никогда раньше в ней не видел. Этот неестественный для нее, внезапный и отчаянный подвиг духа, эта тихая, но абсолютно несгибаемая стойкость перед лицом неминуемого насилия заставили Танджиро замереть на полпути. Его гнев на мгновение отступил, уступив место холодному, аналитическому удивлению и даже тени некоего смутного уважения к такой неожиданной твердости. Он медленно, почти нехотя, опустил занесенную для удара руку и, не сводя с нее своего пронзительного, изучающего взгляда, сделал шаг назад, явно переосмысливая ситуацию и ее реакцию. Аой, воспользовавшись этой неожиданной паузой и отступлением, начала машинально, дрожащими, непослушными пальцами вытирать слезы с глаз и щек, а Танджиро все это время лишь молча, неподвижно наблюдал за ней, его лицо, обычно выражающее лишь презрение, злорадство или скуку, теперь было задумчивым и невыразительным, будто в его демоническом сознании шел сложный, недоступный для понимания других внутренний процесс, вызванный этой вспышкой неожиданного сопротивления. — О, чудеса... И давно ты такая сильная стала? Ей-Богу, в тебе мужества больше чем у Зеницу! Ха-ха!(Демон Танджиро) — ... Спасибо...(Аой) — Я тут подумал... Я изменился и стал тем, кем стал. И только что, я засвидетельствовал что ты тоже начала меняться. И мне это нравится! Знаешь, в те времена, по которым ты так сильно скучаешь, меня слегка бесила твоя трусость и слабость. Ты прошла Финальный Отбор и владеешь дыханием воды, почему ты так боишься демонов?(Демон Танджиро) — Финальный Отбор я прошла только потому что хорошо пряталась. А из десяти стилей дыхания воды, я знаю только три... И за всю свою карьеру истребителя, я смогла убить всего восемь демонов. И то, не в одиночку...(Аой) — Не суть. Ты начинаешь меняться, то есть становишься храброй и мне это нравится. Я лично прослежу за тем, чтобы ты тренировалась с Томиока Гакуми. Ты станешь закалённой как сталь!(Демон Танджиро) — Может не стоит?..(Аой) — Нет, стоит. Тут моё слово закон. Я сказал, значит так и будет.(Демон Танджиро) — Бесишь.(Аой) — Хе-хе, я рад.(Демон Танджиро) — Зачем ты пришёл?(Аой) — Догадайся.(Демон Танджиро) — За моим телом!?(Аой) — Во, эврика! Поздравляю, Аой. Ты Америку открыла.(Демон Танджиро) — Не смешно! Не подходи ко мне!(Аой, прижимаясь к стене) — Как скажешь. Я не подойду к тебе ни на шаг, но есть проблема: Я могу стоять тут вечно, а ты устанешь прятаться и прижиматься к стене. Так в чём тут триумф?(Демон Танджиро) — Я... я всё равно не сдамся.(Аой) — В этом и красота. Тебе не нужно сдаваться. Просто... устанешь. Голова закружится, ноги подкосятся. И ты просто не сможешь больше стоять. А я буду здесь. Чтобы подобрать тебя.(Демон Танджиро) — Пожалуйста...(Аой) — Тише, тише. Не трать силы. Просто подумай, как сильно ты уже хочешь спать... Как тяжело держать голову... Всё это может закончиться в мгновение ока. Нужно лишь... перестать сопротивляться.(Демон Танджиро) После того как Танджиро узрел неожиданную, яркую вспышку храбрости у Аой, он, выдержав долгую, многозначительную паузу, заявил, что она, похоже, тоже начала меняться, эволюционировать, выходя за рамки своей привычной покорности, подобно тому, как когда-то, давным-давно, изменился и преобразился он сам. Он добавил, что это странное, новое, несвойственное ей ранее качество ему откровенно нравится, вызывает у него неподдельный, почти исследовательский интерес и заставляет взглянуть на нее по-новому. Затем Аой, с горькой, саркастической иронией в голосе, едва скрывая дрожь, "поблагодарила" его за эти двусмысленные и пугающие слова. Собрав остатки решимости, она задает Танджиро прямой и главный вопрос, выжигающий всю двусмысленность: зачем вообще он пришел сюда, в ее комнату, в ее последнее убежище? На что он, не моргнув глазом, с откровенной, циничной и обезоруживающей прямотой отвечает, что ей следует самой догадаться, ведь ответ лежит на поверхности. И в итоге, под давлением его взгляда, для нее стало ясно, что он пришел с единственной, низменной целью — насладиться ее телом, использовать его как объект для своего удовольствия. Услышав это чудовищное, но ожидаемое признание, Аой громко вскрикнула, ее голос сорвался от ужаса. Она стала приказывать ему не подходить ближе, отчаянно жестикулируя, и в панике отпрянула назад, пока ее спина не вжалась в холодную, шершавую поверхность стены, как загнанный в самый угол, беспомощный зверек, не имеющий пути к отступлению. Танджиро, наблюдая за ее панической реакцией, лишь усмехнулся, и с ледяной, неумолимой уверенностью заявил, что он, будучи могущественным демоном, может стоять на этом месте вечно, в буквальном смысле слова, столько, сколько потребуется, дни, недели, годы, и время для него не имеет значения. Но Аой — всего лишь человек, хрупкое, смертное, ограниченное существо, и она рано или поздно, это неизбежно, устанет, ее физические силы иссякнут, ее воля ослабнет, и ее собственное тело в конечном итоге предаст ее, не выдержав этого испытания на прочность. И он начал ждать. Прошло пять минут, в течение которых в комнате царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь ее прерывистым дыханием. Затем десять, и ее поза стала чуть более напряженной. Потом двадцать — ее мышцы начали посылать первые тревожные сигналы. Аой неподвижно стояла, прижавшись к стене, ее взгляд, полный смеси страха, ненависти и решимости, был неподвижно устремлен на него, словно она пыталась остановить его силой мысли. Прошло сорок минут. Ее мышцы спины, ног и шеи начали ныть и гореть от статичного, неестественного напряжения, но она, стиснув зубы, продолжала стоять, борясь с усталостью. Наконец, минул целый час. Ее ноги, измученные долгим, неподвижным стоянием, начали предательски дрожать, подкашиваться в коленях, она чувствовала, как они становятся ватными. Она пыталась бороться, упереться в стену сильнее, перераспределить вес, но ее физические силы были на исходе, исчерпаны до дна. В конце концов, она обессиленно, медленно, почти в замедленной съемке, начала скользить вниз по стене, не в силах больше удерживать свой вес, и окончательно, с тихим стоном, рухнула на холодный пол, где беспомощно обняла свои поджатые колени руками, полностью сломленная и побежденная не чем-то сверхъестественным, а простой, неумолимой физической усталостью. Увидев это, Танджиро снова усмехнулся, на его лице появилось выражение холодного, торжествующей победы, и он медленно, не спеша, с наслаждением растягивая момент, начал приближаться к ней, чтобы, наконец, осуществить свое изначальное, низменное намерение. — Видишь? Я же говорил чт-!(Демон Танджиро) Внезапно, когда Танджиро опустился на колени и начал нависать над Аой, его тень полностью накрыла ее, казалось, уже сломленную и покорную фигуру, в ней что-то переломилось. Словно пружина, сжатая до предела, она разжалась с невероятной силой. Она как будто воскресла из мертвых, собрав всю свою ярость, отчаяние и волю к борьбе в один единственный миг, и совершила резкий, могущественный, отчаянный удар. Она вложила в него всю накопившуюся боль, унижение и желание выжить. Удар был настолько сильным, точным и неожиданным, что пришелся прямо в челюсть Танджиро с такой сокрушительной мощью, что заставил демона выплюнуть на пол темный сгусток крови, а один из его зубов, выбитый с корнем, болезненно пошатнулся. Однако природа демона не позволила этому повреждению остаться надолго. Мгновенно сработала его сверхъестественная регенерация. Кровотечение остановилось, а пошатнувшийся зуб с тихим, костным хрустом вернулся на свое место, будто ничего и не произошло. Но этот миг боли и унижения уже случился, и Аой, воодушевленная первой, хоть и временной победой, продолжила свое отчаянное сопротивление. Она начала наносить быстрые, яростные удары по его груди, плечам, в шею, но они уже не несли в себе той сконцентрированной, взрывной силы, что первый удар. Это была скорее буря отчаяния, град более слабых атак, которые, однако, демонстрировали ее нежелание сдаваться. Вскоре Танджиро, раздраженный и удивленный этой внезапной вспышкой ярости, положил конец ее попыткам. Его реакция была молниеносной. Одной своей мощной рукой он схватил обе ее бьющееся руки в железную хватку, легко обездвижив их, а второй рукой, с неумолимой силой, прижал ее тело к полу, вцепившись ей в шею. Его пальцы сжались вокруг ее горла, не перекрывая полностью дыхание, но делая ее абсолютно беспомощной и демонстрируя полный физический перевес. — Мва-ха-ха-ха-ха! Ты определённо начинаешь меняться. Мне это нравится! Люблю тебя!(Демон Танджиро) — Остановись!(Аой) Танджиро громко и цинично рассмеялся, его смех эхом разнесся по тесной комнате. Он сказал, что эта новая, ярая, сопротивляющаяся Аой ему начинает нравиться гораздо больше, чем прежняя, пугливая и безропотная. С этими словами он грубо, но с какой-то странной, извращенной нежностью, горячо приник губами к ее щеке, оставляя влажный, жгучий след. Он не остановился на этом, его поцелуи, больше похожие на метки, обрушились на нее градом: он целовал ее в шею, в лоб, в виски, в уголки губ, вторгаясь в личное пространство, целуя ее буквально везде, куда только мог дотянуться, в места уязвимые и интимные, туда, где можно и где категорически нельзя. От этих навязчивых, влажных прикосновений по коже Аой побежали мурашки, и ей стало физически щекотно, ее тело непроизвольно вздрагивало. Однако, не желая показывать ему свою слабость или какую-либо реакцию, которую он мог бы счесть за поощрение, она изо всех сил старалась не подавать виду. Вся ее защита свелась к тому, что она слабо, отталкивающе толкала его в плечо и грудь, каждый раз, когда его губы прикасались к новой точке, и сквозь стиснутые зубы, с ноткой раздражения и отвращения, говорила ему: "Отцепись!". Это было ее единственное оружие — словесный протест и слабое физическое сопротивление в ситуации полного подавления. — Ладно-ладно.(Демон Танджиро) — Ты правда перестал?(Аой) — А что, хочешь чтобы я продолжил?(Демон Танджиро) — ... Нет!(Аой) — Ха-ха. В общем, скажу вкратце. Я предлагаю тебе заняться со мной соитием. Если согласишься, я буду нежным и после всего этого, я поцелую тебя в щёчку и скажу что люблю тебя. А если нет, то я не буду тебя насиловать, но я все также буду ждать тут вечно. Короче, выбора у тебя фактически нет. Рано или поздно это произойдет. И не лучше ли, если это произойдет как можно быстрее? — ...(Аой) Танджиро перестал осаждать ее своими навязчивыми поцелуями и немного отпрянул назад, давая ей передышку, но его взгляд оставался пристальным и властным. Он заявил, что у нее теперь есть два варианта развития событий, иллюзорный выбор в условиях полного отсутствия выбора. Он предложил ей добровольно заняться с ним сексом, пообещав, что если она согласится, то он будет нежным, ласковым и даже скажет ей, что любит ее, создав некую пародию на близость. Если же она откажется, то он, по его словам, применять прямую физическую силу не станет, но объявил, что будет караулить ее день и ночь, неотступно следуя за ней по пятам, терпеливо ожидая, пока ее воля не сломается под гнетом этого психологического давления и она сама не уступит. После этого он цинично, с ледяной усмешкой, добавил, что фактически, как она сама прекрасно понимает, никакого реального выбора у нее нет и быть не может. Он нагнетал отчаяние, спрашивая, не лучше ли будет, если это неизбежное свершится прямо сейчас, быстро и, в его понимании, "милостиво", чем растягивать эту пытку ожидания на недели, месяцы или даже годы, постоянно живя в страхе и напряжении, в конечном счете все равно подчинившись. Услышав эту чудовищную дилемму, где оба пути вели к одному и тому же унизительному финалу, Аой не нашла, что ответить, и тяжело замолчала, ее разум лихорадочно искал выход в безвыходной ситуации. — ... Пусть будет первое. Потому что, выбирать между предложенными тобой вариантами, это как выбирать между "утопиться в чистом озере или захлебнуться в грязном болоте?". И там и там смерть, но первый более "приятный"...(Аой). — Рад, что ты пришла к разумному умозаключению.(Демон Танджиро) После того как Аой, сдавшись под грузом безысходности и страха перед затяжным кошмаром, с глухим, полным горя и поражения стоном согласилась, Танджиро вновь приблизился к ней. Он склонился и поцеловал ее в щеку, но этот поцелуй уже был не таким навязчивым, а скорее ознаменовывал начало его милостивого варианта. Он начал медленно, почти церемонно раздеваться сам и так же неспешно, с методичной точностью, раздевать Аой. Она же, покорная своему решению и его воле, не оказывала сопротивления. Она просто лежала под ним, ее лицо заливал яркий, стыдливый румянец, а тело было напряжено и неподвижно, выражая молчаливое, вынужденное смирение. Он снял с себя и с нее всю одежду, обнажив их тела. Затем его руки потянулись к ее груди. Его ладони начали лапать ее, слабо, но настойчиво сжимая мягкие ткани и крутя ее соски между пальцами, вызывая смешанные ощущения давления и непривычной стимуляции. Тем временем он наклонился ниже, и его язык, влажный и горячий, скользнул по ее коже. Он начал облизывать ее живот, медленно продвигаясь вверх, оставляя за собой мокрый, холоднеющий след. Добравшись до груди, он перенес свое внимание на нее. Его язык принялся облизывать, кружить вокруг ее сосков, а губы — нежно покусывать их. Аой, охваченная шквалом новых, противоречивых и нежеланных ощущений, не могла сдержать легкую дрожь, пробегавшую по ее телу. Это была дрожь от отвращения, стыда, но также и от невольного физиологического отклика, который она не могла контролировать и который заставлял ее чувствовать себя еще более униженной и растерянной. Танджиро приподнялся и сел на край кровати, а затем, крепко взяв Аой за талию, медленно, почти бережно, усадил ее сверху на свой возбужденный, внушительных размеров член. Сам он при этом откинул голову назад и лег спиной на матрас, его руки легли на ее ягодицы, сжимая их и помогая ей удерживать равновесие. Аой, когда его член полностью вошел в нее, издала короткий, высокий писк, похожий на звук, который издает испуганная мышка. Она никогда раньше не испытывала ничего подобного — такой толстый и длинный член проник в ее вагину так глубоко, что она почувствовала себя распираемой изнутри, и это вызвало у нее смесь шока и боли. Но, к счастью или к несчастью для нее в этой двусмысленной ситуации, Танджиро сдержал свое слово, данное ранее. Он не стал сразу же яростно и грубо трахать ее, как животное, а замер, позволив ей оставаться неподвижной. Он терпеливо ждал, наблюдая за ее реакцией, пока ее тело не привыкнет к новому, чужеродному ощущению огромного члена внутри себя. Спустя пару секунд неловкой неподвижности, Аой, все еще неуверенная и скованная, сделала первое робкое движение. Она слегка приподняла свои бедра, а затем резко, почти инстинктивно, опустилась вниз. Раздался громкий, влажный шлепок от соударения их тел. Почти сразу же из ее вагины, теперь растянутой и травмированной, начала сочиться алая кровь, стекая по его члену и ее внутренней стороне бедер. Стало очевидно, что ее девственная плева, не выдержав грубого вторжения, разорвалась, ознаменовав необратимую точку в ее жизни и окончательную физическую потерю невинности в этих ужасающих обстоятельствах. — Ты девственница?(Демон Танджиро) — Теперь нет...(Аой) — Что-то не верится.(Демон Т анджиро) — В смысле?(Аой) — Такая красавица и до сих пор невинная?(Демон Танджиро) — Замолчи!(Аой, покраснела сильнее) Танджиро, увидев алую кровь, свидетельствующую о том, что она только что лишилась девственности, с насмешливым, почти неверующим выражением лица спросил ее, почему такая привлекательная и красивая девушка, как она, до сих пор оставалась невинной, хранила себя для кого-то или чего-то. Аой, смущенная и раздраженная этим интимным и циничным вопросом в такой момент, вся покраснела и резко сказала ему замолчать, прекратить этот разговор. В порыве стыда и желания остановить его слова, она инстинктивно поднесла свою руку к его рту, намереваясь просто заткнуть его ладонью. Но каково же было ее изумление, когда Танджиро не отстранился, а, наоборот, схватил ее руку и взял в свой рот два ее пальца — указательный и средний. Аой почувствовала, как его язык, горячий и влажный, начал активно, даже страстно облизывать и сосать эти пальцы, обвивая их и скользя между ними с интенсивностью, которая была совершенно неожиданной. Его губы плотно обхватили ее кожу, а кончик языка выписывал сложные, стимулирующие узоры. И тут Аой начала испытывать странное, противоречивое возбуждение, более сильное, чем прежде. Парадоксальным образом, зрелище, открывшееся перед ней, — его покрасневшее от страсти лицо, его умоляющие, полные желания глаза, смотрящие на нее снизу вверх, и это страстное, почти боготворенное облизывание ее пальцев — все это вдруг перестало напоминать ей образ всемогущего тирана и мучителя. Вместо этого он стал походить на какую-то отчаянную, жаждущую шлюху, которая с готовностью и наслаждением сосет все, что ей попадает в рот, полностью отдаваясь моменту и находя в этом свое унизительное, но интенсивное удовольствие. Это неожиданное превращение палача в услужливого любовника сбивало ее с толку и, против ее воли, зажигало внутри новый, более глубокий и извращенный огонь. — Может начнем уже?(Демон Танджиро) На мгновение Танджиро вытащил ее пальцы из своего рта, прервав этот интимный контакт. Его голос прозвучал низко и настойчиво, когда он предложил ей поскорее начать заниматься сексом по-настоящему, перейти от пассивности к активным действиям. И почти сразу же, как бы не в силах удержаться, он вновь взял в рот оба ее пальца, продолжив их страстно облизывать и посасывать, словно они были лакомством, которое он не мог выпустить надолго. Аой, все еще ощущая его язык на своих пальцах и его пронизывающий взгляд, с неуверенностью и некоторой скованностью начала двигаться. Она медленно приподняла свои бедра, отрываясь от его члена, а затем так же медленно опустилась обратно, позволяя ему снова войти в нее. Постепенно ее движения становились чуть более уверенными, она начала скакать на его члене, находя свой, пока еще робкий, ритм. Видя ее попытки, Танджиро не остался безучастным. Он крепче схватился обеими руками за ее ягодицы, его пальцы впились в упругую плоть, и он начал активно помогать ей, направляя ее движения вверх и вниз, задавая более интенсивный и глубокий темп, стараясь сделать так, чтобы она скакала на его члене лучше, эффективнее и с большей отдачей для них обоих. В один из моментов Танджиро резко и неожиданно изменил позицию, нарушив установившийся ритм. Он мощным движением корпуса приподнялся и уселся на самом краю кровати, выпрямив спину в почти королевской позе. Теперь они оказались в непосредственной близости, лицом к лицу, их взгляды встретились на одном уровне, а обнаженные тела были тесно прижаты друг к другу в этой новой, более интимной конфигурации. Он вытащил ее пальцы из своего рта, с громким, влажным звуком прервав их странную, связующую нить, и без малейшего перехода, без предупреждения, резко, почти агрессивно, приник к ее губам, захватив ее рот в глубоком, властном и требовательном поцелуе, который не просил, а брал. Их языки мгновенно встретились в горячем, влажном, ограниченном пространстве между их сомкнутыми ртами. Это не было нежным, исследующим ласканием; это был интенсивный, почти борцовский, животный танец, где два языка, словно две самостоятельные, сильные змеи, сошлись в немой, но яростной схватке за доминирование. Они обвивались друг вокруг друга, скользили по чувствительным поверхностям, давили, отступали и снова наступали, облизывая внутренние стороны губ, сталкиваясь с зубами, исследуя нёбо, пытаясь подчинить и поглотить партнера в этом страстном, лишенном слов противостоянии, где победа измерялась глубиной проникновения и силой ответной реакции. В то же самое время его руки, все еще сжимающие ее ягодицы с цепкой силой, усилили свою хватку. Его пальцы впились в ее упругую плоть с такой интенсивностью, что на коже могли остаться следы, и он начал активно, почти механически помогать ей, направляя и ускоряя каждый ее подъем и опускание. Он заставлял ее скакать на его члене более интенсивно, с увеличившейся амплитудой и нарастающей скоростью, превращая ее движения в ритмичный, почти поршневой танец. Каждое ее опускание теперь было глубже, достигая новых, неизведанных глубин внутри нее, каждый подъем — выше, на грани разъединения, и сам ритм их телесного соединения стал учащенным, влажным и оглушительно громким в тишине комнаты. Их рты, слитые воедино в этом непрерывном поцелуе, стали также источником приглушенных, но насыщенных звуков. Танджиро и Аой начали стонать друг другу прямо в губы, их прерывистое, горячее, спутанное дыхание и низкие, сдавленные, непроизвольные звуки нарастающего наслаждения смешивались, сталкивались и терялись в минимальном пространстве между их лицами. Эти стоны, рождаемые от трения тел, от глубины проникновения и от самого поцелуя, были обращены не в пустоту комнаты, а прямиком друг в друга, создавая замкнутый, душный и невероятно интимный круг страсти, где каждый звук, каждый вздох, каждое движение бедер и каждое движение языка были неразрывно связаны, становясь частью их вынужденного, но все более мощного и поглощающего единения, стирающего на мгновение границы между насилием и согласием, болью и удовольствием. — Аой, мне кажется я скоро кончу.(Демон Танджиро) — Я... Ах~ Тоже~(Аой) — И куда же мне кончить~?(Демон Танджиро) — Куда угодно но не внутрь. Не хочу забеременеть.(Аой) — Как скажешь, моя служанка~(Демон Танджиро) Спустя несколько минут интенсивных, ритмичных движений, Танджиро почувствовал знакомое, неумолимое напряжение у основания своего позвоночника и сжатие в яичках, безошибочно сигнализирующее о приближающемся оргазме. Его дыхание стало еще более прерывистым. Он прервал их глубокий поцелуй и, глядя ей прямо в глаза, тяжело дыша, сообщил Аой о своей скорой кульминации. Аой, все ее тело все еще трепетало от пережитого пика, ее кожа была покрыта испариной, а голос был хриплым от стонов, тем не менее, нашла в себе силы ответить относительно спокойно, хотя в ее глазах читалась тревога. Она, стараясь говорить четко сквозь одышку, заявила, что Танджиро должен кончить куда угодно — на ее тело, на постель, куда угодно, — но только не внутрь ее вагины, так как она отчаянно не хочет и боится забеременеть от него в этих ужасных обстоятельствах. Танджиро, к ее удивлению, не стал спорить или настаивать. Он лишь коротко кивнул, демонстрируя согласие, и снова приник к ее губам в быстром, почти благодарственном поцелуе, как бы принимая ее условие. Вскоре после этого, волны удовольствия, накатывавшие на нее все это время, достигли своего апогея. Аой не выдержала, ее тело содрогнулось в мощном, судорожном оргазме, она громко вскрикнула, ее внутренние мышцы судорожно сжались вокруг его члена, и она на мгновение полностью потеряла контроль над своими движениями, обмякнув на нем. Однако Танджиро, обладая выносливостью демона, до сих пор оставался твердым как сталь, его собственное возбуждение еще не нашло разрядки. Спустя еще пару минут, в течение которых он продолжал свои размеренные, но глубокие толчки, давая ей прийти в себя после оргазма, Танджиро снова почувствовал нарастающую, на этот раз неотвратимую волну. Помня о ее просьбе, он, не прекращая поцелуя, мощным, но контролируемым движением вытащил свой пульсирующий, влажный член из ее вагины. Затем, быстро соскользнув с кровати, он опустил её на пол на колени, сам оставшись сидеть на краю матраса, тяжело дыша и смотря на неё расширенными от пережитого глазами. — Аой, за столом я увидел как ты с омерзением смотришь на лимон. Почему?(Демон Танджиро) — У меня аллергия на лимон и поэтому я попросила девушку рядом убрать её от меня. А что?(Аой) — Да так...(Демон Танджиро) Танджиро сидел на краю кровати, его поза была расслабленной и властной, в то время как Аой опустилась на пол, оказавшись на коленях прямо перед ним, создавая унизительную иерархию в их положениях. Его взгляд, холодный и аналитический, скользнул по ее лицу, и он внезапно, с неприятной нежностью в голосе, сказал, что заметил за завтраком, как она с нескрываемым омерзением и страхом смотрела на дольку лимона в своей тарелке, и поинтересовался причиной такой реакции. Аой, смущенная и настороженная, призналась, что у нее сильная аллергия на лимон и все цитрусовые. Услышав это, Танджиро улыбнулся, но это была не улыбка радости или понимания, а страшная, хищная ухмылка, в которой читалось предвкушение чего-то жестокого. Не говоря больше ни слова, он телепортировался. Воздух на мгновение сгустился, и его фигура исчезла, чтобы через одно-два сердцебиения так же внезапно материализоваться вновь. Теперь в его руке был спелый, ярко-желтый лимон. Он резко схватил ее запястье своей железной хваткой, не оставляя возможности вырваться, и поднес разрезанный лимон к ее открытой ладони. Он медленно, с демонстративной жестокостью, начал сжимать плод в своей руке. Прозрачный, кислый сок хлынул из мякоти и обильно пролился по ее коже, покрывая ладонь, запястье и стекая между пальцев липкими, жгучими ручейками. Реакция была почти мгновенной, как он, видимо, и ожидал. Там, где сок коснулся кожи, сначала появились отдельные алые точки, которые затем быстро слились в обширную, неровную крапивницу. Вся ее ладонь и тыльная сторона кисти залились густым, болезненным красным цветом. Но хуже всего был невыносимый, пронизывающий зуд, который возник одновременно с покраснением. Это было животное, всепоглощающее желание почесать кожу, словно под ней зашевелились тысячи невидимых иголок или муравьев. Аой инстинктивно, почти рефлекторно, потянулась другой рукой, чтобы облегчить это мучение, но ее разум, скованный страхом, успел вмешаться. Она понимала, что расчесывание лишь усилит раздражение, вызовет больше повреждений и, возможно, даже занесет инфекцию. — Что ты, мать твою, делаешь!?(Аой) — Тихо-тихо. Просто потерпи немного. Я позже тебя вылечу.(Демон Танджиро) С трудом пересилив мощнейший инстинкт, она одернула руку, сжав ее в кулак, и, подняв на Танджиро полные слез и ярости глаза, истерично, срывающимся голосом спросила его, что, черт возьми, он делает и зачем ему это нужно. Танджиро, все так же удерживая ее запястье и глядя на свою работу, ответил с ледяным спокойствием, что ей нужно просто немного потерпеть, что это лишь небольшой, но поучительный дискомфорт. Танджиро, не выпуская ее запястья, с той же методичной жестокостью поднес ее покрасневшую, покрытую яркой крапивницей и мелкими волдырями ладонь к своему возбужденному, напряженному члену. Он прижал ее воспаленную кожу к его горячей, упругой плоти, заставив ладонь Аой инстинктивно сомкнуться вокруг него. Первоначально он сам начал двигать ее рукой, задавая ритм, вводя ее раздраженной кожей вверх и вниз по всей длине своего члена, используя ее как живой, страдающий инструмент для своей стимуляции. Затем, словно решив, что она поняла принцип, он отпустил ее запястье. Теперь уже сама Аой, повинуясь невысказанному приказу и давлению ситуации, продолжила это движение. Ее пальцы, сами по себе дрожащие, сжимались и скользили по его коже, совершая возвратно-поступательные движения. Разумеется, из-за того, что нежная кожа его члена и ее поврежденная, невыносимо зудящая ладонь интенсивно терлись друг о друга, это трение можно было воспринять как своеобразное, вынужденное чесание ее ладони. И что неудивительно, этот постоянный, грубый контакт лишь усугублял состояние ее кожи. Покраснение стало еще более глубоким, алым, почти багровым, сыпь расползалась, а зуд, смешанный теперь с болью от трения, достиг такого накала, что ее рука, казалось, горела огнем. У Аой были крайне противоречивые, почти невыносимые эмоции. Ее сознание разрывалось на части. С одной стороны, она физически ощущала текстуру его кожи, тепло, исходящее от него, и ритмичные пульсации, которые посылало ее собственное тело в ответ на эту стимуляцию — и в этом было некое извращенное, непроизвольное удовольствие, смутный отклик на сексуальный акт. С другой стороны, ее захлестывала волна мучительного, огненного дискомфорта от аллергической реакции, которая лишь усиливалась с каждым движением. Она не могла понять, то ли ей нравится, как его член трется об ее ладонь, то ли ей причиняют невыносимую боль эти волдыри и это жжение. Ее разум метался между этими двумя полюсами ощущений, не в силах отделить одно от другого. Так или иначе, подчиняясь обстоятельствам и его воле, она продолжала механически дрочить Танджиро своей истерзанной рукой, а сам он, запрокинув голову назад и закрыв глаза, громко и беспрепятственно стонал от получаемого удовольствия, полностью погруженный в свои ощущения и абсолютно безразличный к ее мучениям. Спустя пару минут интенсивной стимуляции, Танджиро достиг пика. Его тело напряглось в финальной, мощной судороге, и из его члена вырвалась горячая, густая струя спермы. Белая жидкость брызнула на руку Аой, которая все еще сжимала его. Сперма обильно пролилась по ее коже, покрывая ладонь, тыльную сторону кисти и тонкими, липкими ручейками стекая вниз, почти до самого локтя, окрашивая ее руку в глянцевый, непрозрачный белый цвет. Пока Аой с отвращением и странным любопытством разглядывала свою руку, залитую его семенем, сам Танджиро действовал. Он взял ее испачканную ладонь в свою, его хватка была теперь не грубой, а скорее владетельной. Затем, используя свои демонические способности, он приставил острие своего длинного, хитинового когтя к центру ее ладони. Раздался едва слышный шипящий звук, и от точки соприкосновения по ее коже пробежала волна прохлады. В мгновение ока яркая, мучительная крапивница, все волдыри и воспаление исчезли, будто их и не было. Ее кожа вернулась к своему нормальному, здоровому состоянию, став гладкой и ровной, без малейшего намека на недавнее страдание. — Спасибо за доставленное удовольствие. Люблю тебя, служаночка!(Демон Танджиро) — Я тоже... Может быть...(Аой) Танджиро, глядя на свою работу, тихо и с неожиданной, почти искренней ноткой в голосе сказал ей "спасибо" и добавил, что любит ее. После этих слов он нежно, почти по-отечески, поцеловал ее в лоб. Аой, смущенная этим внезапным переходом от жестокости к странной ласке, вся покраснела. Ее сердце учащенно забилось от противоречивых чувств, и она, опустив взгляд, почти неслышно, словно боясь собственных слов, прошептала, что и он ей тоже не безразличен. Затем Танджиро, словно желая закрепить эту новую, интимную связь, поднес ее очищенную, но все еще покрытую его спермой руку ближе к своему лицу. Он наклонился и начал нарочито медленно, с демонстративной тщательностью, слизывать свою собственную сперму с ее кожи. Его язык, горячий и влажный, скользил по ее ладони, запястью и предплечью, тщательно очищая каждую складку и каждый палец. Это действие, одновременно гигиеническое и глубоко унизительное, снова заставило Аой покраснеть до корней волос от стыда и смущения, смешанных с невольным трепетом от такой близости. — Дурак!(Аой) Аой, чувствуя, как жар стыда и смущения разливается по ее щекам от его последнего действия, попыталась вернуть себе хоть каплю контроля над ситуацией и над своими эмоциями. Она повысила голос, но в нем не было прежнего страха или злости, а скорее легкое, почти кокетливое раздражение. Она клишированно, как это часто бывает в подобных моментах в рассказах, назвала его дураком, вкладывая в это слово не оскорбление, а скорее неловкую нежность и попытку отгородиться. Вслед за словами ее рука, та самая, что только что была очищена, легонько, почти по-детски, ударила его в плечо. Это был не удар, а скорее легкий, отталкивающий шлепок, лишенный какой-либо настоящей силы, больше похожий на жест смущения. Танджиро, вместо того чтобы рассердиться или воспринять это как вызов, отреагировал совершенно иначе. Он громко и открыто рассмеялся. Его смех был не циничным или злым, а глубоким, искренним и, что удивительно, полным настоящего веселья. Он, казалось, наслаждался этой внезапной, спонтанной вспышкой эмоций с ее стороны. И вид его смеха, эта неожиданная легкость, подействовали и на Аой. На ее губах, помимо ее воли, дрогнули уголки, и она чуть улыбнулась. Это была робкая, сдержанная, почти украдкой улыбка, но она была настоящей, впервые за долгое время отражая не боль, страх или покорность, а мимолетный, хрупкий проблеск чего-то похожего на обычное человеческое взаимодействие, пусть и в самых искаженных обстоятельствах.