Итак э... Жертва Ради Мира 2.0👍

Вечером, в очередной бесконечно ужасный и тягостный день, Незуко сидела в своей комнате, которая давно перестала быть убежищем и превратилась в еще одну клетку. И чем же она занималась в эти долгие, безмолвные часы? Ровным счетом ничего. Она просто сидела на краю своей простой кровати, склонив голову, и молча, беззвучно плакала. Ее худенькие плечи временами вздрагивали, а горячие слезы медленно катились по ее бледным щекам и падали на сложенные на коленях руки, не принося облегчения. Что же творилось с ней в этот момент? Ее ум, разрываемый болью, был полностью поглощен воспоминаниями о былых, безвозвратно ушедших временах. Она мысленно возвращалась в их старый, уютный дом в горах, к запаху древесины и угля, к теплой улыбке матери, к беззаботному смеху младших братьев и сестер. А затем ее мысли неумолимо возвращались к фигуре старшего брата, Танджиро. Того самого Танджиро Камадо, который был для нее опорой, защитником, воплощением добра и нежности. Но тот Танджиро был мертв. Тот, кто существовал теперь, после того как пал и стал демоном, был совершенно иным существом. Он превратился в жестокого, безжалостного убийцу, в тирана, чья воля была законом для всех, и в изощренного садиста, находившего удовольствие в чужих страданиях. Его единственными устремлениями стали удовлетворение своих низменных желаний и порочных страстей. Он собрал вокруг себя обширный гарем, в который входили как несчастные женщины, так и его собственные клоны, лишенные воли парни. И самым чудовищным, самым невыносимым для Незуко было то, что среди этих пленников, среди этих игрушек для его утех, была она сама — его родная младшая сестра. И на эту кровную связь, на их общее прошлое, Танджиро теперь было абсолютно, демонстративно наплевать. И вот она сидела, и в ее голове, затуманенной слезами, снова и снова возникали одни и те же неразрешимые, разрывающие душу вопросы: Как такое могло произойти? Каким образом ее любящий брат, готовый отдать за нее жизнь, мог скатиться до такого абсолютного, бесчеловечного зла? Почему это произошло? Что послужило той самой последней каплей, тем роковым поворотом, который навсегда изменил его? Для чего это произошло? Есть ли в этом кошмаре какой-то скрытый смысл, какая-то ужасная цель, или это просто слепая, бессмысленная жестокость судьбы? И самый мучительный вопрос: Когда? В какой именно миг, в какой конкретный день и час ее настоящий брат умер, а его тело и имя занял этот монстр? Эти вопросы висели в тишине комнаты, не находя ответов, лишь усугубляя ее одиночество и отчаяние. ####ОЧЕНЬ ДАВНО#### Была холодная, суровая, беспощадная зима, одна из тех, что надолго остаются в памяти, когда лютый мороз сковывает землю стальным панцирем, а колючий воздух обжигает легкие при каждом вдохе, превращая его в облако пара. В тот роковой день родители Танджиро и Незуко, обеспокоенные какими-то неотложными делами в соседней деревне, ушли рано утром, предупредив на прощание, что вернутся очень поздно, уже глубокой ночью, ближе к самому ее сердцу — к полуночи. Старый, продуваемый насквозь сквозняками дом, обычно наполненный теплом очага и голосами, опустел, и в нем остались лишь двое детей, предоставленные самим себе в этой ледяной пустоте. Незуко, которой в то время едва исполнилось девять лет, была хрупким, как фарфоровая куколка, ребенком. Внезапно, словно по удару злого рока, ее сразила тяжелая, стремительно развивающаяся болезнь. Ее маленькое тело, обычно такое живое, непоседливое и полное энергии, стало горячим, как раскаленная печь, лоб пылал под его тревожной ладонью, а щеки покрылись неестественным, ярким, лихорадочным румянцем, похожим на два пятна краски. Но, как это часто и парадоксально бывает при очень высокой температуре, самой ей было до костей, до мурашек холодно. Ее знобило так сильно, будто она застыла в самой сердцевине ледяной бури, и ее била крупная, неудержимая, судорожная дрожь, от которой стучали зубы и дрожала кровать. Она чувствовала себя настолько слабой, разбитой и беспомощной, что каждая косточка, каждый сустав в ее теле ныли и ломили, и ей с огромным, почти героическим трудом давалась даже самая простая попытка приподняться на своей постели, чтобы сделать глоток прохладной воды из стоявшей рядом кружки. Ее сознание плавало в густом, жарком тумане бреда, а тело, тяжелое и ватное, отказывалось повиноваться ее слабой воле. Танджиро же, ее старшему брату, в то время было одиннадцать лет. Он был крепким, здоровым, выносливым мальчиком, полным неиссякаемой энергии, словно молодой, сильный жеребенок, готовый скакать по заснеженным склонам без устали. Но сейчас его обычная, солнечная живость и беззаботность полностью сменились глубокой, грызущей тревогой. Родители все еще не возвращались, а за единственным окном их комнаты уже давно стемнело, и зимняя вьюга завывала все громче и грознее, засыпая стекло снегом. А состояние Незуко, которую он заботливо, но безуспешно укутал во все одеяла, что смог найти, становилось все хуже и страшнее с каждым медленно тянущимся часом. Ее дыхание становилось прерывистым и хриплым, а бред, в котором она звала то маму, то его самого, становился все более бессвязным и пугающим. Он сидел рядом с ней на краю ее простой кровати, беспомощно и с болью в сердце глядя на ее страдающее, осунувшееся личико, чувствуя всю тяжесть ответственности, свалившейся на его детские плечи, и растущий, холодный страх, который сжимал ему горло. Он не знал, что еще можно сделать, чтобы помочь ей, и с тоской и надеждой прислушивался к завыванию ветра за стеной, в тщетной попытке различить в нем долгожданные, спасительные шаги родителей. — Незуко-чан, как ты себя чувствуешь?(Маленький Танджиро) — Братик... Мне холодно... Кхэ-кхэ! Кхэ!(Маленькая Незуко) — Мама с папой... Мама с папой до сих пор не вернулись... И кажись не скоро придут... Боже, что же делать!? Не-незуко-чан...(Маленький Танджиро) — Братик... Помоги... Уа-а-а!..(Маленькая Незуко) — Незуко, не бойся. У меня есть идея! Ты сейчас спокойно полежи на футоне а я, а я... Я пойду в деревню и куплю лекарства! Я быстро! Прошу, потерпи!(Маленький Танджиро) — Братик, нет!.. Прошу, не уходи. Не оставляй меня. Мне страшно!..(Маленькая Незуко) — Но Незуко-чан!.. Я быстро! Обещаю, я пойду и вернусь! Просто потерпи!(Маленький Танджиро) — Танджиро, мне страшно одной...(Маленькая Незуко) — Как же быть?..(Маленький Танджиро) Так как родителей до сих пор не было и не слышно, а состояние Незуко становилось все хуже и хуже с каждой минутой, ее дыхание все более хриплым, а жар, казалось, испепелял ее изнутри, Танджиро, отчаявшись и не видя иного выхода, принял отчаянное решение. Он решил быстро, во что бы то ни стало, сбегать в соседнюю деревню и купить там хоть каких-нибудь, самых простых лекарств от простуды, которые могли бы ей помочь. Однако, когда он, стараясь говорить как можно спокойнее, сообщил ей о своем намерении, Незуко, даже в своем полубредовом состоянии, уловила суть. Ее глаза, полые от жара, наполнились слезами и животным страхом одиночества. Она слабым, прерывистым голосом принялась умолять его, хватая его руку своей горячей ладошкой, не уходить, не оставлять ее одну в этом большом, темном, продуваемом доме. Танджиро, сердце которого разрывалось на части, пытался ее успокоить. Он обещал, клятвенно заверял, что вернется очень быстро, что это займет совсем немного времени. Но Незуко, охваченная болезнью и страхом, была непреклонна и все не хотела, чтобы он уходил, ее пальцы цепко сжимали его рукав, словно это была ее последняя ниточка к безопасности. Видя ее отчаянное состояние и понимая, что оставить ее одну в таком положении было бы жестоко и опасно, Танджиро принял новое, еще более рискованное решение. Он решил взять Незуко с собой. Не теряя ни секунды, он принялся действовать. Он взял всю теплую одежду, какую только смог найти в доме — свои собственные теплые вещи, шарфы, варежки, — и начал кутать в нее Незуко, одевая ее слой за слоем, пока она не стала похожа на маленький, неповоротливый сверток. Затем он завернул ее в несколько толстых, шерстяных одеял, оставив лишь маленькое отверстие для лица, и, проявив недюжинную для своего возраста силу, аккуратно взвалил ее себе на спину, крепко придерживая ее свернутыми одеялами, которые он использовал как импровичные ремни. Сам он тоже наскоро оделся как можно теплее, натянув на себя все, что было под рукой. Затем, бросив последний взгляд на пустой, темный дом, он выбрался наружу, в объятия свирепой зимней ночи. Оказавшись на улице, где мороз сразу же впился в его щеки, а под ногами хрустел глубокий снег, Танджиро, не раздумывая, пустился бежать в сторону деревни что есть мочи. Его ноги проваливались в сугробы, колючий ветер бил в лицо, но он бежал, из последних сил, чувствуя на своей спине легкое, горячее тельце сестры и непрестанно беспокоясь о ней, мысленно умоляя ее просто продержаться еще совсем немного. — Незуко... Потерпи! Пожалуйста, потерпи! Я обязательно спасу тебя, прошу тебя, лишь потерпи! Потому что твой старший брат обязательно спасет тебя!(Маленький Танджиро) — Братик, мне холодно!..(Маленькая Незуко) — О боже, тебе всё хуже и хуже!..(Маленький Танджиро, притронувшись к её лбу) Танджиро, бежал через заснеженную пустошь и чувствуя, как его собственная одежда промокает и холодеет, постоянно просил Незуко, прижимаясь к ней спиной, потерпеть еще совсем чуть-чуть, что они уже почти прибегут. Но Незуко, измученная болезнью и пронизывающим холодом, который пробивался даже сквозь слои одеял, все рыдала, ее голосок был слабым и жалобным, и она повторяла, что ей очень, очень холодно, что она замерзает. Вскоре, выбиваясь из последних сил, они наконец добрались до спящей, занесенной снегом деревни. Танджиро, не замедляя шага, тут же, можно сказать, ворвался в знакомый ему дом местного лекаря или знахаря, распахнув дверь с таким шумом, что тот встревоженно вскочил. Танджиро, задыхаясь и едва стоя на ногах, стал просить, умолять дать ему любое, самое простое лекарство от простуды, жестами показывая на горящий лоб сестры. Врач, увидев состояние детей, понял всю срочность и со спешкой собрал им все необходимое — какое-то согревающее снадобье, травяной отвар. Танджиро, не глядя, бросил на стол горсть монет со всеми деньгами, что у него были с собой, схватил лекарства и, не теряя ни секунды, ринулся обратно в ночь. Он снова пустился бежать домой что есть мочи, закутанная Незуко на его спине казалась все тяжелее. Но вдруг, на полпути, его дыхание резко прервалось, перехваченное ледяным спазмом, а ноги, как будто сделанные из ваты, внезапно и предательски подкосились. Ибо он, в своей заботе о сестре, совершил роковую ошибку — всю теплую, плотную одежду он отдал Незуко, укутав ее с головы до ног, а сам был одет лишь в свою тонкую, как волосок, прохудившуюся хаори и легкие деревянные сандалии на босу ногу, без каких-либо носков. Споткнувшись, он посмотрел на свои ноги и замер в ужасе. Его ступни, открытые всем ветрам и снегу, начали краснеть от жестокого холода, причем покраснение поднималось уже выше пальцев, захватывая подъем. Точно так же, он сжал свои окоченевшие пальцы на руках и увидел ту же картину — они были багрово-красными, почти фиолетовыми, и почти не чувствовались. Незуко, почувствовав его замешательство, слабым голосом спросила, почему он начал медлить, почему они остановились. Танджиро, скрипя зубами от боли и холода, не сумел вымолвить ни слова в ответ и, потеряв равновесие, тяжело упал на одно колено в снег. Однако мысль о сестре, горящей у него за спиной, заставила его с нечеловеческим усилием воли вновь подняться на ноги и, стиснув зубы, снова погнать домой, превозмогая пронизывающую боль в конечностях. Спустя еще десять мучительных минут бега, которые показались ему вечностью, они наконец-то добрались до своего темного, холодного дома. Танджиро, почти падая от изнеможения, внес Незуко внутрь, осторожно положил ее на футон и тут же, не в силах больше держаться, свалился на деревянный пол сам, его тело била крупная дрожь, а конечности горели ледяным огнем. Через пару минут, когда он немного отдышался и дрожь поутихла, он, все еще дрожа, подполз к Незуко, дал ей глоток воды и приготовленное лекарство, которое она, ослабевшая, но все же понимающая, с большим усердием и надеждой выпила до дна. — Братик, спасибо тебе. Мне уже лучше.(Маленькая Незуко) — Рад за тебя, Незуко-чан. Ты что не помнишь? Я же говорил: "Твой старший брат обязательно спасет тебя"!(Маленький Танджиро) — Танджиро, ты самый лучший братик на свете! Я очень-очень сильно люблю тебя, Танджиро!(Маленькая Незуко) — Я тоже очень-очень сильно люблю тебя, Незуко-чан!(Маленький Танджиро) После того как лекарство начало свое действие, постепенное, но заметное облегчение стало приходить к Незуко. Измученное лихорадкой тело начало расслабляться, жар, пылавший на ее щеках, понемногу отступал, сменяясь здоровой теплотой, а тяжелое, прерывистое дыхание выравнивалось, становясь глубоким и спокойным. Она приоткрыла глаза, все еще влажные от недавних слез, но теперь в них светилась не боль, а безмерная благодарность и детская нежность. Она посмотрела на своего брата, сидевшего рядом на коленях, все еще бледного и продрогшего, но неотрывно следящего за ней, и тихо, но очень четко поблагодарила его, сказав, что он самый лучший брат на свете, а затем, запинаясь от смущения и переполнявших ее чувств, добавила, что очень-очень сильно любит его. Услышав эти слова, Танджиро, чье собственное сердце, сжатое тревогой и страхом, наконец разжалось, почувствовал, как по его щекам сами собой покатились слезы облегчения. Он улыбнулся ей своей самой широкой, самой солнечной улыбкой, которая всегда могла развеять любую ее грусть, и, глядя ей прямо в глаза, твердо и искренне, как давая клятву, ответил, что всегда, несмотря ни на что, всегда придет к ней на помощь, всегда спасет ее, и что он тоже любит ее больше всего на свете, больше самой жизни. И тогда, не в силах сдержать переполнявшую его радость, волну безграничного облегчения и братской нежности, он с легким, счастливым возгласом набросился на нее с объятьями. Он обвил ее руками, осторожно, чтобы не сделать больно, но в то же время крепко-крепко, прижимая к себе ее маленькое, хрупкое тельце, которое всего несколько часов назад было на грани. Незуко, сначала слегка удивленная, тут же ответила ему тем же, обняв его за шею. И в этот миг, среди холодного, темного дома, в полной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в очаге, раздался их общий, звонкий, беззаботный смех. Это был смех чистого, ничем не омраченного счастья, смех от того, что самый страшный кошмар остался позади, смех от радости, что они снова вместе, что они согрели друг друга и что их любовь, как прочный щит, смогла защитить их от всех невзгод этой ужасной ночи. Они смеялись, пока у них не заболели животы, и в этом смехе был весь их мир — мир, состоящий только из двоих детей, нашедших спасение друг в друге. ####СЕЙЧАС#### Вспоминая этот момент, наполненный такими теплыми, чистыми и теперь невыносимо далекими чувствами, в ее измученной голове, словно заевшая пластинка, снова и снова, с навязчивой, болезненной силой крутился один и тот же, не дающий покоя вопрос: как же все это, каким чудовищным образом, докатилось до нынешнего состояния!? Как тот самый мальчик, чьи объятия были для нее спасением, чья любовь была ее опорой, превратился в того, кто теперь является источником ее самых глубоких страданий? Эта мысль была подобно острому ножу, вонзающемуся в самое сердце ее воспоминаний, оскверняющему и разрушающему их. Она сидела, сгорбившись, на краю кровати, и ее пальцы, дрожа от нервного напряжения, бессознательно начали теребить прядь своих волос, накручивая ее на палец и снова распуская, снова и снова, в монотонном, тревожном ритме. Этот жест выдавал ее внутреннее смятение, полную беспомощность перед лицом неразрешимой загадки ее жизни. Наконец, силы оставили ее. Она устало, с глубоким, сдавленным стоном, в котором смешались все ее отчаяние и усталость, выдохнула, и ее тело, словно тряпичная кукла, беспомощно рухнуло вперед. Она упала лицом в прохладную поверхность матраса, чувствуя, как ткань впитывает ее беззвучные слезы. Затем, движимая древним инстинктом ребенка, ищущего утешения, она обхватила руками свою подушку, прижав ее к себе так крепко, как будто это был тот самый давно утраченный якорь безопасности. Она зажмурилась, изо всех сил пытаясь вытеснить из сознания мрачную, жестокую реальность, что окружала ее сейчас. Она сосредоточилась, волевым усилием пытаясь погрузиться в те самые теплые воспоминания, как в спасительный кокон. Она пыталась забыть обо всем на свете — о гареме, о насилии, о боли, о лике демона, что носил лицо ее брата. Она пыталась удержать в памяти лишь одно: ощущение его крепких, надежных объятий, звук их общего, беззаботного смеха в холодном доме и ту безоговорочную, детскую веру в то, что он всегда будет ее защитником. В этом слабом, хрупком убежище памяти она искала хоть крупицу того мира, который был навсегда потерян. — Хэй, Незуко-чан. Ты в комнатке? Ах да, зачем спрашиваю? Конечно же ты тут. В общем, я вхожу.(Демон Танджиро) Как гром среди ясного неба, резко и без предупреждения нарушив гнетущее уединение Незуко, дверь в ее комнату распахнулась. На пороге возникла высокая, властная фигура, и это был никто иной как сам Танджиро, демон, чье присутствие всегда несло с собой леденящий душу холод. Он вошел в комнату с уверенностью хозяина, вступающего в свою собственность, и его появление мгновенно наполнило пространство ощущением опасности и подавленности. Но ужас этой сцены заключался не только в нем. Вслед за ним, приковывая к себе взгляд своим унизительным и жалким видом, на четвереньках, двигалась Хинацуру. Ее совершенно обнаженное тело было лишено всякого достоинства. На ее шее был надет туго затянутый кожаный ошейник, от которого тянулся такой же кожаный поводок, конец которого Танджиро держал в своей руке с небрежной, но абсолютной властью. Ее поза, ее передвижение на четвереньках — все имитировало собаку, и она, казалось, полностью вжилась в эту унизительную роль. Чтобы завершить этот отвратительный образ, на ее голове красовался ободок с двумя неестественно пушистыми, торчащими вверх собачьими ушками. А самое шокирующее зрелище представляла собой ее ягодицы: между ними, входя в анус, была закреплена анальная пробка, к основанию которой был приделан пушистый, имитирующий собачий, хвостик, который покачивался в такт ее каждому движению. Танджиро, не глядя на нее, коротким движением поводка вел ее за собой, как ведут послушного пса, а она, опустив голову и не издавая ни звука, покорно следовала за ним на четвереньках, ее тело было живым воплощением полного порабощения и утраты себя. — Что ты делаешь!?(Незуко) — С собачкой гуляю~ Хинацуру, апорт!(Демон Танджиро, бросив в сторону булочку) — Гав-гав!(Хинацуру, взяла и принесла булочку обратно) — Она милашка, не правда ли?(Демон Танджиро) — Не сказала бы...(Незуко) — За что ты так груба к ней?(Демон Танджиро) — Что? Нет-нет! Я не это имела ввиду! Я хотела сказать... Она, конечно же, милашка. Но её положение... Ужасно...(Незуко) — Почему же? Она вполне счастлива, да, Хинацуру?(Демон Танджиро) — Гав!(Хинацуру) — Можешь перестать гавкать.(Демон Танджиро) — Кхэ-кхэ, да. Я счастлива...(Хинацуру) — Проголодалась наверное? На вот, ешь.(Демон Танджиро) — Разрешите встать, пожалуйста. Как человек.(Хинацуру) — Нет, не разрешу.(Демон Танджиро) — Хорошо...(Хинацуру) После недолгого, тягостного диалога между тремя персонами, в котором напряжение витало в воздухе, Танджиро с бесстрастным видом взял со стола небольшую, пышную булочку. Движения его были плавными и уверенными, и он действовал настолько ловко и незаметно, что ни Незуко, ни Хинацуру, поглощенные собственными тревогами, не увидели, как его пальцы, скрытые от их взглядов, быстрым движением вдавили внутрь мягкого теста множество тонких, острых как бритва металлических игл. Затем, с насмешливой небрежностью, он подбросил булочку в воздух. Хинацуру, все еще находящаяся в своем унизительном образе послушной собаки, повинуясь инстинкту или дрессировке, инстинктивно подпрыгнула и ловко схватила падающее угощение своими зубами. Она почти не стала его разжевывать, привыкшая глотать пищу быстро, и совершила роковую, непоправимую ошибку, проглотив булочку практически целиком. В тот самый миг, когда комок с иглами внутри начал продвигаться по ее пищеводу, сработала ужасная ловушка. Острые иглы, больше не сдерживаемые мягким тестом, с силой вырвались наружу, подобно раскрывающемуся капкану. Их отточенные острия мгновенно начали резать, рвать и царапать нежные, уязвимые стенки ее глотки и пищевода. Они глубоко вонзались в плоть, вызывая мгновенное и обильное внутреннее кровотечение. Ее рот тут же заполнился теплой, соленой жидкостью, и алая кровь хлынула у нее из-за губ. Хинацуру, почувствовав невыносимую, разрывающую боль и удушье, инстинктивно попыталась закашлять, извергнуть наружу этот ужас, что терзал ее изнутри. Но Танджиро, предвосхищая ее реакцию, был быстрее. Его рука молниеносно закрыла ее рот и сжала челюсти, не давая ей ни выплюнуть булочку, ни даже издать полноценный крик. Хинацуру, охваченная паникой и агонией, схватилась обеими руками за его железную ладонь, отчаянно пытаясь оттолкнуть ее, ее ногти впивались в его кожу, но Танджиро был неизмеримо сильнее. Он с холодной, неумолимой силой продолжал давить, заставляя ее сглотнуть, протолкнуть булочку с иглами еще глубже, вниз по уже изрезанному пищеводу, усугубляя внутренние повреждения. Только когда он почувствовал, что она безвозвратно проглотила все, он медленно, с демонстративной неспешностью, отпустил ее рот. Как только его ладонь отстранилась, уста Хинацуру не просто открылись — они исторгли из себя настоящий фонтан алой крови, которая с силой брызнула перед ней. Она начала судорожно, хрипло кашлять, и с каждым спазматическим выдохом из ее горла вырывались новые сгустки и брызги крови, которые окрашивали в ярко-красный цвет весь пол перед ней, растекаясь зловещим, быстро расширяющимся лужем, похожим на пламя, изрыгаемое пастью мифического дракона. — О боже, это ужасно! За что ты так с ней!?(Незуко) — Не волнуйся, раны не смертельные. Она не умрет.(Демон Танджиро) — Это не объяснение! Почему ты творишь такое!? Почему ты стал таким!?(Незуко) — "Таким" это каким?(Демон Танджиро) — Чудовищем!(Незуко) — Незуко-чан, прошу не зови меня так. Это ранит меня. — А кто ты если не чудовище!?(Незуко) — Я есть тот, кто я есть. И это не изменишь.(Демон Танджиро) — Боже...(Незуко) — Почему ты так расстроена? Я стал самым сильным. Разве ты не должна гордиться мной?(Демон Танджиро) — Нет! С чего ты это взял!? Если цена такой силы и власти это твоя человечность, то такая сила и власть ногтя моего не достойна! Ты стал... Ты стал прямо как Мудзан, но ещё хуже...(Незуко) — Не смей сравнивать меня с ним. Он слабак и трус. А я же — не боюсь ничего, даже солнца.(Демон Танджиро) — Танджиро! Пока ты не перестанешь издеваться и убивать других, ты не будешь ничем не лучше Мудзана!(Незуко) — Ну и пусть! Это твоё мнение.(Демон Танджиро) — Танджиро... Прошу, стань таким как раньше... Моим любящим старшим братом!(Незуко, хнычет) — Я и сейчас твой любящий старший брат, Незуко-чан. Просто возжелал власти.(Демон Танджиро) — Танджиро... Пожалуйста!..(Незуко) — Проси сколько хочешь, ничего не изменится. Но...(Демон Танджиро) — Что "но"?..(Незуко) — Ради тебя одной, я дам всем кто живёт в этой Крепости больше свободы. Теперь можете гулять по всей Крепости Бесконечности. Скажи "спасибо" и на этом.(Демон Танджиро) — Это не та свобода, о которой я прошу… Мне не нужны прогулки по бесконечным залам. Мне нужен мой брат.(Незуко) — Твой брат здесь. Просто он наконец-то увидел истину. Сила — это всё, что имеет значение. А ты… ты будешь в безопасности. Вечно.(Демон Танджиро) — Быть пленницей в золотой клетке, даже самой большой, — это не безопасность, Танджиро. Это пытка. Я скорее умру-(Незуко) — Не заканчивай эту фразу! Никто не умрёт. По крайней мере, ты. Ты будешь жить здесь, под моей защитой. И будешь счастлива. Я сделаю это так, хочешь ты того или нет.(Демон Танджиро) — Ты слышишь себя? Это не любовь… Это одержимость.(Незуко) — Это новая реальность, Незуко-чан. Прими её. И какая в целом разница? Любовь всегда была цепями. Раньше меня сковывала слабость, долг... Теперь же я просто заковал в цепи весь мир. Для твоего же блага.(Демон Танджиро) — Мне не нужно такое благо! Я хочу, чтобы ты снова пах солнцем, а не пеплом и кровью!(Незуко) — Солнце... Оно уже никогда не обожжёт меня. И тебя — тоже. Я подарил тебе вечность. А ты продолжаешь плакать, как дитя.(Демон Танджиро) — Потому что мой брат умер там, в тот день! А на его месте... демон.(Незуко) — Мва-ха-ха-ха-ха! О нет, сестрёнка. Твой брат не умер. Он просто наконец-то сбросил маску. И теперь покажет тебе, что такое настоящая жестокость... под названием любовь.(Демон Танджиро) ####НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ СПУСТЯ#### Спустя некоторое время, после того как эхо недавних ужасов еще не успело окончательно замереть в каменных стенах крепости, по всем коридорам и покоям прокатилась безмолвная, но неумолимая команда. Многочисленные клоны Танджиро, бесстрастные и идеально синхронизированные, приступили к выполнению приказа. Они методично, без лишней грубости, но и без возможности для возражений, собрали всех женщин, принадлежавших к гарему демона, и построили их в большом, мрачном зале. Этот зал, обычно пустующий и погруженный в полумрак, теперь был заполнен живыми, дышащими существами, но атмосфера в нем была тяжелой, как свинец. Женщины стояли ровными, безмолвными рядами, их плечи были напряжены, а взгляды, полные страха, недоумения и подавленной надежды, были устремлены вперед. Перед ними, в противоположном конце зала, находилось невысокое, но заметное возвышение — небольшая, импровизированная сцена, сложенная из темного камня, которая в свете тусклых светильников казалась алтарем для жертвоприношения или трибуной диктатора. Все замерли в тягостном, гнетущем ожидании. Тишина была настолько глубокой, что слышалось лишь прерывистое дыхание нескольких самых напуганных. Спустя пару минут, которые показались вечностью, в дальнем конце зала появилась знакомая, внушающая ужас фигура. Оригинальный демон Танджиро, неспешной, властной походкой пересек зал и без лишних церемоний взошел на возвышение. Он оказался над всеми, и его взгляд, холодный и всевидящий, медленно скользнул по рядам замерших женщин. Он стоял, готовый обратиться к ним, и сама его поза, полная абсолютной уверенности в своей власти, не сулила ничего хорошего. Он собирался что-то сказать, и от его первых слов, все понимали, могла зависеть их дальнейшая судьба. — Дорогие мои дамы! Совсем недавно мне выпала возможность провести беседу с одной из вас. А именно, с моей дорогой сестричкой, Незуко-чан. Именно после этого разговора, я принял одно великодушное решение, которым и спешу с вами поделиться. Отныне, в знак моей особой милости, я дарую вам больше свободы Теперь вы не будете вечно заперты в своих комнатах, как птицы в клетках. Нет! Вы получаете право свободно гулять по всей территории нашей величественной Крепости Бесконечности! Исследуйте ее бесконечные коридоры, залы, библиотеки, галереи и прочие комнаты. Наслаждайтесь этой новообретенной свободой передвижения. И, разумеется, за эту милость вы можете и должны выразить свою благодарность именно Незуко-чан. Именно ее слова, ее душевный порыв смягчили мое сердце и подтолкнули меня к этому решению. Так что не забывайте, кому вы обязаны этим послаблением.(Демон Танджиро) Танджиро объявил всем собравшимся о своем решении даровать им больше свободы, и его слова, подобно камню, брошенному в стоячую воду, вызвали мгновенную и бурную реакцию. По рядам женщин пронесся сдержанный, но ощутимый гул изумления и недоверия, который быстро перерос в тихий, но искренний восторг. На их лицах, обычно застывших в масках страха или покорности, на мгновение появились проблески настоящей, живой надежды. Они начали перешептываться, некоторые даже осмелились обменяться короткими, полными облегчения взглядами. Затем, вспомнив его слова, многие из них повернулись в сторону, где стояла Незуко, и начали благодарить ее тихими, прерывистыми голосами, полными неподдельной признательности. В воздухе повисли сбивчивые, но искренние слова: "Спасибо, Незуко-чан", "Благодарим тебя", — создавая хрупкую, но теплую атмосферу в холодном зале. Однако эта вспышка эмоций была недолгой. Танджиро, наблюдавший за этой сценой с холодным, оценивающим взглядом, внезапно резко хлопнул в ладоши. Звук был громким, сухим и властным, как выстрел, и он мгновенно прорезал гул голосов, заставляя всех вздрогнуть и замолчать. Все головы, как по команде, повернулись обратно к нему, а на лица вновь вернулось выражение настороженности и страха. Воцарилась абсолютная, гнетущая тишина, в которой был слышен лишь его собственный, ровный голос. И тогда, убедившись, что он вновь полностью завладел их вниманием и что миг слабости и надежды был безжалостно подавлен, он решил продолжить свою речь, его лицо вновь приняло то же самодовольное и угрожающее выражение, которое не сулило ничего хорошего. — Хочу сказать ещё кое-что. Я собираюсь сделать конкурс красоты! А если быть точнее, то конкурс красоты задницы. Все вы встанете в ряд и я с клонами проверю, чья задница самая лучшая! Готовьтесь! Он пройдет через два часа. На этом всё! Мва-ха-ха-ха-ха!(Демон Танджиро) Танджиро, выдержав паузу для большего эффекта, огласил свое следующее решение. Он объявил, что в скором времени устроит для них особый конкурс красоты. Уточнив, он с циничной откровенностью пояснил, что предметом оценки станет отнюдь не их лицо или волосы, а конкретная часть тела — их задницы. Он заявил, что определит, чья из них является самой красивой, самой аппетитной и лучшей по его личным, никому не ведомым критериям. Для этого, продолжил он, все они должны будут выстроиться в один длинный ряд, и он лично, не спеша и со всей тщательностью, проведет инспекцию, изучая и оценивая каждую представленную ему пару ягодиц. Едва эти унизительные слова прозвучали, как он, не дав женщинам опомниться или что-либо сказать, совершил следующее действие. Вместе со всеми своими многочисленными клонами, которые до этого момента неподвижно стояли по периметру зала, он буквально растворился в воздухе. Не было ни вспышки света, ни звука — они просто исчезли, телепортировавшись в неизвестном направлении, оставив после себя лишь легкое движение воздуха. В огромном зале воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Она была настолько густой и тягостной, что казалось, можно услышать биение собственного сердца. Атмосфера была тяжелой, насыщенной смесью шока, стыда и горького разочарования после недолгой вспышки надежды на свободу. Женщины стояли неподвижно, не в силах сразу осознать весь ужас и унижение только что объявленного "конкурса". Прошла минута, затем другая. Молчание начало понемногу рассеиваться, сменяясь тихим, сдавленным ропотом и шепотом. Затем, не сговариваясь, они начали медленно, поодиночке или небольшими группами, расходиться из зала. Их шаги были тяжелыми, а плечи сгорбленными под грузом нового, отвратительного предстоящего испытания. Они расходились кто куда — обратно в свои комнаты или в другие уголки крепости, но теперь даже дарованная "свобода" передвижения казалась им горькой насмешкой, ведь везде их настигала тень власти Танджиро и его извращенных затей. В одном из бесчисленных длинных, мрачных коридоров Крепости Бесконечности, недалеко от своей собственной комнаты, неспешно прогуливалась женщина по имени Котоха Хашибира. Пользуясь неожиданно дарованной свободой передвижения, она пыталась отвлечься от гнетущих мыслей, внимательно разглядывая замысловатые, древние узоры, вырезанные на темных деревянных стенах. Ее пальцы почти бессознательно скользили по шершавой поверхности, следуя за извивами линий, а взгляд был поглощен сложными орнаментами, в которых, возможно, когда-то был заложен какой-то смысл. Внезапно, повернув за очередной угол, она всем своим весом столкнулась с чем-то твердым и неподвижным, что оказалось на ее пути. От неожиданности и потери равновесия она неловко полетела вниз и с глухим, неприятным стуком упала пятой точкой на холодный каменный пол. Легкая боль пронзила ее копчик, а в глазах на мгновение потемнело от резкого толчка. Когда зрение прояснилось, она увидела, что столкнулась не с бездушной стеной или статуей, а с другой девушкой, которая, судя по всему, тоже пострадала от этой неожиданной встречи и теперь потирала свой лоб. Это была Ино, еще одна обитательница этого проклятого места. Смущенная и чувствуя себя виноватой, Котоха, превозмогая легкую боль в ушибленном месте, тут же протянула ей руку, предлагая помощь. Ино, после секундного замешательства, приняла ее, и Котоха, приложив усилие, помогла ей подняться на ноги. На несколько секунд в коридоре повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь их сбившимся дыханием. — Ты это, смотри куда идёшь, баба!(Ино) — Прошу прощения, я не заметила вас. Что делаете?(Котоха) — Просто гуляю.(Ино) — Не хотите составить друг-другу компанию? Я разглядывала узоры на стенах. Тут очень легко заблудиться.(Котоха) — Хех, ну давай.(Ино) — Вы охотница на демонов?(Котоха) — Была когда-то, пока в замок этого озабоченного козла не попала. А ты кем будешь?(Ино) — Я Котоха Хашибира, приятно познакомиться. Я была самой обычной домохозяйкой.(Котоха) — Стой-стой! Кто? Хашибира?(Ино) — Ну да, мы знакомы?(Котоха) — Я Хашибира Ино! Почему у нас похожи имена!?(Ино) — Может быть, мы родственники? Мы очень похожи на друг-друга.(Котоха) — Но кто именно?(Ино) — Как звали ваших родителей?(Котоха) — Не знаю, я выросла в горах с кабанами и меня воспитывал старик из деревни.(Ино) — ... Чего, простите?..(Котоха) — Не знаю я, кто мои родители.(Ино) — Оу... Это печально.(Котоха) — Может быть. У вас ребенок есть, если не ошибаюсь?(Ино) — Всё верно. Он сейчас спит в моей комнате. Хотите увидеть его?(Котоха) — Почему бы и нет?(Ино) Тишина, последовавшая за их мимолетным столкновением в коридоре, постепенно сменилась негромким, но уверенным разговором. Слова извинений и принятия этих извинений плавно перетекли в неспешную беседу. Обе девушки, все еще испытывая легкую неловкость, обнаружили неожиданную легкость в общении друг с другом. Обрывки фраз о ужасах этого места, о красоте его узоров и о том, как легко здесь заблудиться, создали хрупкий мостик взаимопонимания. В конце концов, Котоха, с теплой, материнской улыбкой, дрогнувшей в уголках ее губ, предложила Ино составить ей компанию и навестить того, кто был центром ее вселенной в этой крепости. Они направились по знакомому Котохе маршруту, их шаги теперь звучали в унисон. Дверь в ее комнату отворилась с тихим скрипом, впуская их в пространство, наполненное покоем и едва уловимым сладковатым ароматом детского сна. Воздух здесь был теплее и гуще, чем в каменных коридорах. В центре комнаты, в аккуратной колыбели из темного дерева, под легким стеганым одеялом, посапывал младенец. Это был маленький Иноске, его щеки были румяными от сна, а крошечные кулачки сжаты, будто даже во сне он был готов к свершениям. Губы младенца шевелились, издавая тихие, безмятежные звуки. Котоха неслышно подошла к кроватке и замерла, глядя на сына с бесконечной, безмолвной нежностью, которая заставляла светиться ее лицо изнутри. Ино осталась стоять чуть поодаль, наблюдая за этой идиллической картиной. Однако чем дольше она смотрела на спящего ребенка, на его беззащитные черты и темные ресницы, трепетавшие на щеках, тем сильнее в ее собственной душе начинало шевелиться что-то давно забытое, какая-то смутная тень из глубины памяти. Внезапно, зримый образ спящего Иноске стал ключом, отпирающим потаенную дверь. Перед ее внутренним взором всплыл, словно из густого тумана, другой образ, другой младенец и другая комната. Женщина, чьи черты лица были до боли знакомы и в то же время призрачны, женщина, очень напоминающая саму Котоху, склонилась над колыбелью. Ее фигура была окутана печалью, а голос, тихий и прерывающийся, пел старую, грустную колыбельную. Мелодия была той же, но слова тонули в шуме прошедших лет. А потом, в следующей сцене, они оказались в лесу на обрыве. Из уст той женщины прорвался шепот, наполненный такой щемящей болью и раскаянием, что Ино невольно сжала ладони. Женщина, плача, просила прощения. Она повторяла снова и снова, что была глупой, ужасно глупой, что совершила непоправимую ошибку, последствия которой теперь лягут на хрупкие плечи того, кто безмятежно спал перед ней. Воспоминание было обрывочным и лишенным конкретики, как старый, выцветший снимок. Оно не давало ответов, лишь сеяло в сердце Ино тревожное, непонятное волнение. Она стояла, завороженная этим призраком из прошлого, и в тишине комнаты лишь ровное дыхание маленького Иноске и отголоски той далекой, полной скорби колыбельной звучали в ее ушах, оставляя один-единственный, мучительный вопрос: кто же была та женщина, чье горе пережило столько лет? — Мама?..(Ино) — Что?(Котоха) — Я посмотрела на Иноске и вспомнил как... Женщина похожая на вас один в один, поет мне колыбельную... Также в другом воспоминаний, эта женщина плакала и просила прощения у меня на обрыве. Я была маленькой, как и Иноске. И кажется... Эта моя мама?..(Ино) — Ого... Очень интересно то, что она похожа на меня.(Котоха) — Кажется, я сложила пазл. Демон Танджиро может путешествовать по разным мирам. Оттуда он принес меня и вас. И у в общем, учитывая все наши совпадения такие как: глаза, волосы, внешность и фамилии, вполне вероятно то что я — женская и взрослая версия вашего сына Иноске, а вы — моя мать Котоха.(Ино) — О Боже... Голова кругом от такого беспорядка. Ты уверена в этом?(Котоха) — Практически на сто процентов!(Ино) — В таком случае... "Доченька"?..(Котоха) — Да! Мама!(Ино) — ГЬЯ-Я-Я!(Котоха) Мысленный хаос, вызванный внезапным воспоминанием, начал медленно улегаться, уступая место холодному, аналитическому потоку размышлений. Ино стояла неподвижно, ее взгляд был устремлен внутрь себя, в то время как в сознании с бешеной скоростью выстраивались разрозненные факты в единую, пугающую своей логичностью цепь. Она перебирала все известные ей данные: ее собственное присутствие здесь, в Крепости Бесконечности, и присутствие Котохи, были результатом воли могущественного демона Танджиро. Он, обладая способностью пересекать границы миров, собирал свой гарем, принося женщин из разных реальностей, словно редкие цветы для своей коллекции. Этот факт был неизменной точкой отсчета. Затем ее анализ обратился к внешности Котохи. Сходство было не просто случайным, оно было поразительным — те же очертания лица, тот же разрез глаз, тот же оттенок волос. Даже фамилия — Хашибира — была идентичной. Это не могло быть простым совпадением в многомировой теории, вероятность была ничтожно мала. И наконец, последний пазл, самый главный — маленький Иноске, мирно посапывающий в своей кроватке. Его имя, его сущность, его связь с Котохой и всплывшее у Ино воспоминание о женщине, так на нее похожей, которая пела колыбельную и просила прощения за свою глупость. Все части головоломки с громким, почти осязаемым щелчком встали на свои места. Логический вывод, родившийся в глубине ее сознания, был одновременно шокирующим и ослепительно ясным. Она сама, взрослая Ино, не просто случайная пленница из параллельного мира. Она была будущим, женской и взрослой версией этого самого маленького Иноске, но из другой, альтернативной реальности. А Котоха... Котоха была ее матерью. Той самой матерью, чей образ, полный скорби и раскаяния, навсегда отпечатался в ее подсознании. Ино медленно подняла голову, ее глаза, широко раскрытые от осознания, встретились с растерянным взглядом Котохи. Она начала говорить, ее голос вначале был тихим и неуверенным, но с каждым словом набирал твердость. Она изложила свою теорию, эту невероятную конспирологию, шаг за шагом, связывая демона Танджиро, путешествия между мирами, их внешнее сходство и загадочное воспоминание в единую, безупречную с логической точки зрения конструкцию. Когда она закончила, в комнате повисла гнетущая тишина. Котоха, с лицом, отражавшим бурю из недоверия, смятения и зарождающейся надежды, только смотрела на нее. Наконец, она тихо, почти беззвучно, выдохнула вопрос, который вертел у нее на языке: уверена ли она во всем этом? В глазах Ино вспыхнули огоньки абсолютной, непоколебимой уверенности. Почти на сто процентов, ответила она, и в этих словах не было места сомнениям, лишь холодная ясность принятого факта. Ответ Ино, такой прямой и бескомпромиссный, повис в воздухе, заставляя Котоху внутренне содрогнуться. Она видела в глазах другой девушки не безумие, а истину. И тогда, поддавшись внезапному порыву, идущему из самого сердца, из того места, где просыпается материнский инстинкт, Котоха неуверенно, почти шепотом, произнесла "Доченька". Это слово, словно электрический разряд, пронзило Ино. Все ее сдержанность, вся аналитическая холодность мгновенно испарились, сметенные мощной, долгожданной волной признания. Ее лицо озарила самая яркая, самая счастливая улыбка, какую только можно себе представить. "Да!" воскликнула она, и ее голос, громкий и чистый, наполнил всю комнату. Мама! Не думая больше ни о чем, движимая чистой, необузданной радостью, Ино сделала резкий шаг вперед и, оттолкнувшись от пола, буквально прыгнула на Котоху. Та, совершенно не ожидавшая такого стремительного развития событий, не успела даже вскрикнуть, как потеряла равновесие под этим натиском безграничной детской радости, обрушившейся на нее во взрослом теле. Они с грохотом повалились на прохладный пол комнаты, и Ино, уже не сдерживаясь, принялась обнимать Котоху с такой силой, будто хотела восполнить все потерянные годы, все пропущенные материнские объятия разом, смеясь и прижимаясь к ней, как настоящий ребенок, нашедший, наконец, свою мать. — Мама! Мамочка! Мамуля! Где ты была всё это время!?(Ино) — Солнышко, прошу, встань. Раздавишь же!(Котоха) — Я так счастлива!(Ино) — Итак... Ино, напомни сколько тебе лет?(Котоха) — Шестнадцать! А тебе?(Ино) — Девятнадцать... Странно, да?(Котоха) — Ну и пусть! Мама-мама! Расскажи мне: Что любишь? Что хочешь? Что ненавидешь? Я хочу знать всё-всё про маму! ####СПУСТЯ НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ#### Прошло несколько часов, отмеренных тиканьем невидимых часов в недрах Крепости Бесконечности. Воздух в коридорах, прежде наполненный тишиной и отголосками частных разговоров, теперь гудел от сдержанного волнения и топота многочисленных шагов. Наступал момент, который с равной мерой предвкушения, смущения и фаталистического принятия ожидала каждая обитательница гарема — время того самого конкурса красоты. Широкие двустворчатые врата в главный зал были распахнуты настежь, впуская внутрь вереницу женщин. Зал представлял собой грандиозное помещение с высоким, теряющимся в полумраке сводчатым потолком. Холодный свет исходил от призрачных светильников, парящих в воздухе, и ложился на отполированный до зеркального блеска черный пол. Атмосфера была плотной, насыщенной смесью парфюмов, цветочных ароматов и легкого, едва уловимого запаха человеческого пота. Одна за другой, они занимали свои места, выстраиваясь в длинный, бесконечный ряд вдоль центра зала. Движения их были разными: одни выполняли все с отстраненным, почти механическим безразличием, другие — с горящими от азарта или стыда щеками, третьи — с демонстративной небрежностью. Послышался шелест ткани — шелк, шифон, бархат и более прочные материалы мягко скользили вниз, образуя разноцветные холмы у их ног. Вскоре весь ряд предстал в своей сокровенной наготе, демонстрируя взорам изумрудные, перламутровые, загорелые, бледные, покрытые легким румянцем или идеально фарфоровые ягодицы. Изгибы и формы были столь же уникальны, как и их владелицы: одни — округлые и пышные, другие — подтянутые и мускулистые, третьи — изящные и миниатюрные. Тут были все без исключения. Нежная и сильная Канаэ, стоявшая с опущенными ресницами. Ее сестра Шинобу, чья осанка выдавала попытку сохранить маску холодного достоинства, несмотря на охватившее ее смущение. Застенчивая Канао, пытавшаяся прикрыться собственными руками, ее плечи слегка подрагивали. Хрупкая как хрустальный бокал Коюки, чья белоснежная кожа казалась высеченной из мрамора. Ино и Котоха, стоявшие рядом, их недавно обретенная связь добавляла в их позы особенную, смешанную с растерянностью, теплоту. Экстравагантная Куина, демонстрировавшая себя с гордым, почти вызывающим видом. И все остальные, чьи имена и судьбы были сплетены волей одного существа. На возвышении, в глубине зала, появился он — демон Танджиро. На его лице играла довольная, властная улыбка. Рядом с ним материализовались несколько его точных клонов, их лица искажали такие же, но еще более бесцеремонные усмешки. Не спеша, с видом знатоков, оценивающих редкие произведения искусства, они начали свой обход. Их взгляды, тяжелые и пристальные, скользили по обнаженной плоти, изучая каждую линию, каждую выпуклость, каждую родинку. Они обменивались тихими, неразборчивыми замечаниями, иногда один из клонов жестом приказывал женщине слегка повернуться, чтобы оценить форму под другим углом. Звучали сдержанные смешки, одобрительные кивки, критические покачивания головой. Процесс был методичным, тщательным и безжалостным, превращающим интимное и личное в предмет публичного сравнительного анализа под холодным светом парящих светильников. — Дорогие недоразвитые, думаю просто смотреть на них не достаточно чтобы понять всю их прелесть! Давайте оценим их ещё лучше!(Демон Танджиро) — И как же это?(Клон Танджиро) — Как как? Трахним их, конечно же!(Демон Танджиро) — Гениально, господин!(Другой клон) — А разве всё что я делаю, это не гениально?(Демон Танджиро) — Конечно же, гениально!(Клон Танджиро) — То-то же! И кстати, мы забыли одну деталь. Что мы дадим победительнице?(Демон Танджиро) — Какие у вас есть идеи?(Клон Танджиро) — Мы убьем её и избавим от мучении тут.(Демон Танджиро) — Звучит великолепно, господин!(Клон Танджиро) Тишину зала, нарушаемую лишь сдержанным дыханием и шелестом одежд, разрезал властный, низкий голос Танджиро. Он обвел взглядом выстроившийся ряд обнаженных тел, и на его губах заиграла ухмылка, полная циничного веселья и безраздельной власти. Он обратился к своим клонам, его слова прозвучали с нарочитой, почти философской рассудительностью, будто он делился откровением высшего порядка, скрытым от простых смертных. Он предложил им не просто осмотреть представленные прелести визуально, но и изучить их глубже, по-настоящему, проникнув в самую сокровенную суть каждой из них, ощутив их природу на физическом, интимном уровне. Конкретно его предложение сводилось к тому, чтобы трахнуть их в зад, и он произнес это с таким видом, будто объявлял о великом научном открытии. Реакция клонов была мгновенной и единодушной. Их лица, до этого носившие выражения бесстрастных оценщиков, озарились внезапным прозрением, словно они услышали не похабное предложение, а ключ к разгадке мироздания. Они переглянулись, в их глазах вспыхнули огоньки дикого восторга и одобрения, будто Танджиро действительно открыл им новый, доселе неизвестный закон физики или метафизики наслаждения. Раздались одобрительные возгласы, короткие, жесткие смешки, полные животной радости от предвкушения. Их собственная плоть тут же отозвалась на приказ, демонстрируя готовность к немедленному действию. В ряду женщин пронеслась волна содрогания, видимая и почти осязаемая. Плечи напряглись, спины выпрямились, словно пытаясь стать меньше, незаметнее. У некоторых непроизвольно вырвался тихий, подавленный вздох или короткий вскрик протеста, тут же замирающий на губах, заглушаемый страхом. В глазах мелькнули отражения панического страха, жгучего унижения и горькой, безвыходной покорности. Пальцы сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы. Но этот мимолетный всплеск сопротивления был абсолютно бесполезен, как шепот против урагана. Разве их мнение, их стыд или отвращение имели для собравшихся здесь существ хоть малейшее значение? Разумеется, нет. Их воля была не более чем дымкой, рассеивающейся перед непреложной реальностью происходящего. Они были вещами, предметами, чьи чувства не удостаивались даже внимания. Демоническая процессия пришла в движение. Танджиро и его двойники, словно хищники, выбирающие добычу, сделали несколько решительных шагов вперед. Мощные руки, не знающие отказа, протянулись к стоявшим женщинам. Кого-то схватили за плечи, грубо разворачивая к себе, кого-то за волосы, откидывая голову назад и обнажая шею, кого-то просто резко притянули к себе за талию, прижимая спиной к своей напряженной плоти. На мгновение воздух наполнился звуками короткой, отчаянной борьбы, подавленными рыками, попытками вырваться, которые тут же пресекались грубой, не оставляющей сомнений силой. Ткань рвалась, слышался звук падения тел на колени. Началось методичное, лишенное всякой нежности действо. Одежда, и так уже сдвинутая, была окончательно отброшена в сторону, превращаясь в бесформенные кучки на зеркальном полу. Зал наполнился звуками, от которых закладывало уши, создавая жуткую симфонию насилия: резкие, влажные шлепки плоти о плоть, хлюпающие, отталкивающие звуки проникновения, тяжелое, прерывистое, похожее на животное рычание дыхание насильников, сдавленные стоны, всхлипывания, приглушенные рыдания и хрипы их жертв. Танджиро и его отражения не придерживались единого сценария, проявляя изобретательность в своем унижении. Одних женщин они грубо ставили в позу раба, на четвереньки, заставляя спины прогибаться или выгибаться от боли и давления, и входили в них сзади, наблюдая, как напрягаются и трясутся ягодичные мышцы. Других опрокидывали на спину на холодный, отполированный камень пол, прижимали за бедра, раздвигая ноги, и входили в них, глядя в залитые слезами или потухшие, уставшие от ужаса лица. Третьих прижимали к холодным стенам, оставляя на коже отпечатки рук, или удерживали на весу в стоячем положении, их тела безвольно обвисали в железной хватке, ноги судорожно цеплялись за воздух. Позы сменялись одна за другой, демонстрируя всю анатомическую универсальность человеческого тела для совершения насилия. Воздух становился густым и тяжелым, насыщенным запахом пота, металлическим привкусом страха, резким ароматом секреций и безмолвного, всепоглощающего отчаяния, которое висело в пространстве плотным, удушающим покрывалом. Время текло, тягучее и безжалостное, минута за минутой, заполненные однообразным, но не прекращающимся актом насилия. Каждый клон, движимый единой волей, методично, с чудовищной смесью грубой силы и извращенной, почти ласковой настойчивости, осквернял каждую из женщин, проникая в сокровенную глубину их тел. Воздух стал густым и тяжелым, наполненным хлюпающими звуками, прерывистыми рыданиями, сдавленными стонами и тяжелым дыханием насильников. Несмотря на то, что Танджиро, будучи демоном, обладал неиссякаемой энергией и мог продолжать этот марафон бесчисленное количество раз, его демоническая природа капризна и переменчива. Видимо, достигнув определенного порога ощущений, он решил, что будет довольствоваться более чем половиной женщин из своего обширного гарема. Осквернив и отбросив от себя более пятидесяти процентов обесчещенных тел, он, насытившись первичной волной экстаза, отступил на несколько шагов. Его могучее тело, покрытое тонкой пленкой пота, излучало жар. С довольным, ленивым выражением лица он опустился на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Однако наблюдение за тем, как его точные копии продолжают свой труд, вскоре вновь разожгло в нем внутренний огонь. Желание, лишь на мгновение притупившееся, вспыхнуло с новой силой, подобно солнцу, вырывающемуся из-за туч. И в его сознании родилась новая, изощренная прихоть. Он создал еще одного двойника. Но не для того, чтобы тот занимался соитием с женщинами, как остальные. Нет, этот клон был создан исключительно для него самого. — Недоразвитый, сядь на мой член и сделай мне приятно~(Демон Танджиро) — Как скажете, господин~!(Клон) Как только новая сущность обрела плоть, обнаженная и покорная, Танджиро медленно поднялся и подошел к ней. Он содрал с клона остатки одежды, его движения были резкими, полными собственнического пренебрежения. Затем он снова опустился на пол, усевшись поудобнее, и властным жестом руки приказал клону садиться на его возбужденный, готовый к действию член. Клон, разумеется, не мог ослушаться воли своего создателя. Без тени сопротивления он устроился сверху, опускаясь на твердый член, и начал ритмично, почти в такт отдающимся по залу стонам, подпрыгивать на нем. Танджиро с наслаждением впился пальцами в упругие ягодицы собственного отражения, чувствуя мышцы, напрягающиеся и расслабляющиеся под его ладонями. Его взгляд упал на возбужденный член клона, покачивающийся в воздухе. Танджиро протянул свободную руку и обхватил его, начав размеренно, с отвратительной нежностью, дрочить ему. Его рука двигалась вверх и вниз, задавая темп, и вскоре заставила клона стонать громче и пронзительнее, его собственное тело предательски реагировало на стимуляцию. Наклонившись вперед, Танджиро прильнул губами к груди своего двойника. Он принялся кусать и сосать его сосок, оставляя на нежной коже красные отметины, а затем покрыл грудь влажными, жадными поцелуями. Эта интимность с самим собой была одновременно отталкивающей и животрепещущей. Спустя несколько минут такого интенсивного самоосквернения тело Танджиро содрогнулось в мощном оргазме, он излил семя в анус клона. Почти синхронно, под продолжающимися движениями руки Танджиро, клон тоже кончил, его сперма брызнула на грудь и живот создателя. Сразу же, с внезапным отвращением, Танджиро оттолкнул от себя клона, швырнув его на пол, как выжатый и ненужный мусор. Он равнодушно посмотрел на белесые потеки на своей коже, а затем медленно, с видом гурмана, облизнул сперму с собственной груди, его язык скользнул по мускулистой поверхности, собирая каждую каплю. Затем его внимание вновь привлекло тело клона, лежащее в немой покорности. Танджиро подошел и опустился перед ним на колени. Он грубо схватил его за голову и притянул к своему рту. Сначала он просто облизнул мочку уха, ощущая ее структуру. Потом, используя свою демоническую природу, Танджиро заставил свой язык удлиниться, превратив его в гибкий, мускулистый щупалец длиной в сорок пять сантиметров. Он чуть раздвинул пальцами отверстие ушного канала клона, обнажая темный, узкий проход. Без малейшей тени сомнения он погрузил свой длинный, влажный язык внутрь. Язык несся по узкому, извилистому туннелю, скользя по стенкам, слизывая ушную серу и слизистую, посылая клону волны противоестественных, болезненных ощущений. Он продвигался все глубже и глубже, не встречая серьезного сопротивления, пока не достиг барабанной перепонки. Хрупкая мембрана не выдержала напора и прорвалась с тихим, хрустящим звуком, доступным лишь ему. Язык Танджиро проник дальше, во внутреннее костное ухо, ломая крошечные косточки на своем пути. Он слизывал кровь, ликвор и все, что только можно было найти в этом разрушаемом проходе. Наконец, преодолев последнюю преграду, кончик его языка проник в полость черепа. Там, в святая святых, он несколько раз провел по мягкой, извилистой поверхности мозга клона, облизнув его ткани с отстраненным, экспериментаторским любопытством. Это последнее, невообразимое вторжение оказалось слишком много для сознания двойника. Его тело напряглось в финальной, безмолвной судороге, прежде чем полностью обмякнуть, погрузившись в глубокое, беспробудное забытье. Как только тело клона окончательно обмякло, погрузившись в беспробудное небытие, на лице Танджиро мелькнула тень недовольства. Его губы сжались, брови сдвинулись, образуя резкую складку на переносице. Он с силой отвесил лежащему без сознания двойнику звонкую пощечину, от которой голова тотчас же беспомощно откатилась в сторону. Но ожидаемой реакции — стона, вздрагивания, признака возвращения к жизни — не последовало. Перед ним была лишь безжизненная оболочка. Однако это раздражение оказалось мимолетным, словно облачко, заслонившее на мгновение солнце. Оно тут же сменилось широкой, почти детской ухмылкой, в которой читалось нечто куда более тревожное — озарение, рожденное чистой, необузданной прихотью. Его взгляд упал на густые волосы клона, растрепанные на холодном полу. Мгновение спустя его пальцы, сильные и цепкие, впились в эти волосы, сжимая их в кулаке. Резким, порывистым движением, полным презрительной силы, он дернул голову клона на себя, но не для того, чтобы поднять ее, а с совершенно иной, чудовищной целью. Раздался отвратительный, влажный звук рвущейся плоти, хруст ломающейся кости. Вместо того чтобы просто вырвать клок волос, Танджиро вырвал их вместе с кожей головы и фрагментом теменной кости. На месте раны зияла теперь небольшая, но зловещая дырка, ведущая прямиком внутрь черепной коробки. Сквозь нее виднелась розовато-серая, испещренная кровеносными сосудами масса мозга, обнаженная и беззащитная. Танджиро, не теряя ни секунды, приблизился к телу, его движения были быстрыми и полными мрачного оживления. Он снова опустился на колени, его собственный член, все еще возбужденный и покрытый влажным блеском, напрягся в предвкушении нового, извращенного акта. Без тени сомнения или брезгливости он направил его к свежей ране. Он засунул свой член в эту зияющую дырку, в этот самодельный проход, ведущий в самое святилище сознания его копии. Начался невыразимый кошмар. Танджиро принялся трахать голову клона, его бедра двигались в отвратительном, мерном ритме. Его член тыкался и протыкал мягкие, желеобразные ткани мозга, сминая их, разрывая нейронные связи, которые еще секунду назад хранили отголоски его собственной воли. Звук был глухим, влажным, похожим на ворошение в сыром мясе. С каждым толчком голова клона дергалась, а его конечности непроизвольно вздрагивали, подчиняясь остаточным нервным импульсам. Спустя пару минут таких чудовищных манипуляций характер трения изменился. Член теперь скользил не только по мягким тканям, но и терся о внутреннюю поверхность черепа, об острые края кости, оставшиеся от пролома. Это новое ощущение, сочетание резиновой упругости мозга и твердой шероховатости кости, довело Танджиро до кульминации. Его тело содрогнулось в мощной судороге, и он излил потоки горячей, густой спермы прямо в разрушенную полость черепа. Белесая жидкость смешалась с кровью, обрывками мозгового вещества и ликвором, окрашивая и без того поврежденный, слюнявый мозг в жутковатые, перламутровые тона. Он кончил внутрь черепа своего собственного, безжизненного отражения, завершив акт абсолютного самоосквернения. — Господин, мы уже закончили!(Клон) — Да? И что же вы решили?(Демон Танджиро) — Мы решили что самая лучшая задница у Ино Хашибира. Что скажете?(Клон) — Лично мне, кажется, что самая лучшая задница у Незуко-чан. Но я уступлю мнению большинства.(Демон Танджиро) — Ну так что, победительни цей становится Ино?(Клон) — Так тому и быть! Приведите её сюда!(Демон Танджиро) В разгар продолжающегося хаоса, когда воздух все еще дрожал от стонов и звуков насилия, к Танджиро приблизилась группа его клонов. Их движения были синхронизированы, лица выражали не столько удовольствие, сколько исполнение долга. Они выстроились перед ним, и один из них, выступая от лица всех, объявил результаты тщательного, пусть и извращенного, анализа. Победительницей конкурса, обладательницей самой совершенной и прекрасной задницы, была признана Ино. Для самого Танджиро это известие вызвало легкую, почти незаметную тень сомнения. Внутренне он был уверен, что пальма первенства по праву должна была принадлежать Незуко-чан, чьи формы казались ему идеалом невинности и соблазна. Однако демон, будучи существом, ценящим иногда коллективный процесс, пусть и столь порочный, с легким вздохом решил уступить мнению большинства. Широкая, неестественная улыбка вновь растянула его губы. Что ж, так тому и быть. — Отпусти меня, ублюдок!(Ино) — Милая, милая Ино. Разве ты забыла? Как и было торжественно обещано в начале этого прекрасного вечера, победительница этого конкурса будет убита. Ты будешь спасена. Спасена от всех будущих мучений, от боли, от унижений. Это награда. Избавление.(Демон Танджиро) По его молчаливому приказу два клона немедленно направились к Ино. Она стояла, все еще пытаясь прийти в себя после пережитого кошмара, ее тело дрожало от отвращения и страха. Они без лишних церемоний схватили ее за подмышки, их пальцы впились в ее кожу, и потащили к своему создателю. Ноги Ино беспомощно волочились по полу. Она закричала, ее голос, полный отчаяния и протеста, прорезал гул зала. Танджиро встретил ее взгляд, его глаза сияли холодным, почти театральным весельем. Он поднял руку, призывая к тишине, которой и так, кроме ее криков, не было. Пока он говорил, в его руке материализовался длинный, узкий клинок, отливавший синевой демонической стали. Он медленно, почти нежно, приставил острие меча к ее горлу. Холод металла заставил Ино вздрогнуть и замолчать. Ее глаза, широко раскрытые от ужаса, смотрели на него, в них отражалось ее собственное бледное, искаженное страхом лицо. Танджиро сделал небольшое, почти интимное движение, чтобы провести лезвием по ее коже, чтобы перерезать горло одним точным и быстрым резом. Но в самый последний момент, когда острейшая сталь уже начала впиваться в эпидермис, оставляя тонкую алую ниточку, его рука замерла. Он задержал клинок в доли миллиметра от ее яремной вены. Его взгляд встретился с ее полным слез взором, и на его лице расцвела новая, еще более жуткая улыбка, полная дьявольского озарения. — Знаешь, я пошутил. Было бы чертовски скучно убить тебя всего один раз. Такая прекрасная девочка, такая великолепная победительница... Ты заслуживаешь большего. Ты заслуживаешь настоящего спектакля. Я не убью тебя один раз. Я убью тебя тысячу раз. Тысячу разных способов, тысячу раз будет угасать твой взгляд, и тысячу раз я буду возвращать тебя к жизни, чтобы начать снова. Это будет твой личный, бесконечный ад, созданный специально для тебя, чемпионка.(Демон Танджиро) Он медленно отвел меч. Произнес он слова с игривой интонацией, будто делился забавной шуткой. Его слова повисли в воздухе, холодные и тяжелые, как свинец. Обещание мгновенной смерти оказалось иллюзией, за которой скрывалась бездна куда более изощренной и бесконечной жестокости. — Что ты мне сделаешь!?(Ино) — Ну-с, для начала...(Демон Танджиро, щёлкнул пальцами и клоны принесли Котоху с Зени) — Выбирай, кого из них я убью? Котоху или Зени Агацума?(Демон Танджиро) — Как ты смеешь!? Я не могу выбирать такое!(Ино) — Как же всё равно, можешь или нет. Выбирай. Не выберешь через десять секунд, убью обоих.(Демон Танджиро) — Лучше меня убей!(Ино) — Тупая что ли? Между ними выбирай.(Демон Танджиро) — Но-!(Ино) — Молчать! Десять секунд тебе на раздумья. Жду.(Демон Танджиро) Приказ прозвучал коротко и не терпящим возражений, эхом разнесясь по залу, где все еще витали отголоски недавнего насилия. Два клона немедленно отделились от общей массы и направились в сторону обессиленных женщин. Их движения были безличны и эффективны. Один из них грубо подхватил под руки Котоху, чье тело обмякло от пережитого ужаса, ее глаза были пусты и невидящи. Другой с такой же безжалостной силой схватил Зени Агацума, чье лицо, искаженное гримасой боли и унижения, выражало немое сопротивление, бесполезное против демонической мощи. Их притащили и бросили на колени перед Танджиро, образовав живую, трепещущую группу страдания. Демон медленно перевел свой взгляд с их сломленных фигур на Ино, стоящую рядом. В его глазах плясали огоньки холодного, расчетливого веселья. Он не стал произносить пространных речей, а просто жестом указал на двух пленниц, излагая суть своей чудовищной затеи. Условие было простым, ясным и невыносимым. Выбор лежал теперь на ней. Взгляд Ино метнулся от бледного, почти безжизненного лица Котохи, женщины, которую она недавно узнала как мать, к искаженному болью лицу Зени, которую она чуть ли не сестрой считала. В ее груди поднялась волна горячего, безмолвного протеста. Ее губы задрожали, пытаясь сформировать слова возражения, мольбы, проклятия, но все они застревали в горле, не в силах выразить всю глубину отчаяния. Она покачала головой, ее тело напряглось, выражая категорический, немой отказ участвовать в этом садистском ритуале. Однако Танджиро лишь наблюдал за ее внутренней борьбой с тем же выражением, с каким можно наблюдать за метаниями насекомого, попавшего в паутину. Ее чувства, ее моральные терзания не имели для него никакого значения. Они были лишь еще одним элементом спектакля, забавным зрелищем. Он пренебрежительно махнул рукой, отмахиваясь от ее немого протеста, как от назойливой мухи. Затем он поднял палец, отсчитывая первую секунду из десяти, которые он великодушно предоставлял ей для принятия решения. Тиканье невидимых часов начало свой обратный отсчет в пространстве между ними, каждое мгновение наполняясь тяжестью надвигающейся трагедии, вины и невозможности выбора. — Десять секунд прошло. Кто же из них умрёт?(Демон Танджиро) — Зени... Прости меня, но... Подругу я смогу найти, а вот мать я нигде больше не найду... Уа-а-а!(Ино) — Ино-чан! Прошу, не плачь! Уа-а-а! Я тоже плачу! Я не сержусь на тебя!(Зени) — Отлично! Мва-ха-ха-ха-ха!(Демон Танджиро) Десять секунд истекли, оставив после себя гнетущую, звенящую пустоту, в которой повисло дыхание всех присутствующих. Ино, сжав кулаки до побелевших костяшек и не в силах поднять взгляд на тех, чьи судьбы она держала в своих руках, прошептала свой вердикт. Ее голос был тихим, прерывивым, полным осознания чудовищной тяжести произнесенного, но слова прозвучали с пугающей четкостью. Она выбрала смерть Зени, объяснив свой выбор тем, что верную подругу, возможно, еще можно будет найти когда-нибудь в будущем, тогда как вторую мать, такую как Котоха, она не сможет отыскать ни в одном из миров. Услышав это, лицо Танджиро озарила широкая, ликующая улыбка, переходящая в громовой, безудержный хохот. Он не просто нашел развлечение; он стал свидетелем того, как человеческая душа сама совершает над собой акт насилия, ломая свои же моральные устои. Его смех эхом разносился под сводами зала, звуча издевательски и торжествующе. Не теряя ни мгновения, он резко развернулся, и в его руке снова материализовался тот самый отливающий холодным сиянием клинок. Он сделал всего один шаг по направлению к Зени, все еще стоявшей на коленях с потухшим взором. Движение меча было стремительным и абсолютно точным, дугой, рассекающей воздух. Острая сталь со свистом прочертила полукруг и без малейшего сопротивления прошла через шею Зени. Не было ни крика, ни последнего вздоха — лишь короткий, влажный звук, похожий на разрыв плотной ткани. Голова на мгновение задержалась на плечах, а затем свалилась на пол, покатившись по отполированному камню. Из сосудов шеи хлынул мощный, алый фонтан крови, брызги которой разлетелись на несколько метров вокруг. Струя била с такой силой, что первые капли, достигнув вершины, на мгновение зависали в воздухе, прежде чем тяжело упасть на землю, отскакивая от поверхности подобно алым мячикам, оставляя после себя быстро растекающиеся лужи. Зрелище было настолько внезапным и ужасающим, что у наблюдавших перехватило дыхание. Котоха, увидев обезглавленное тело своей подруги, издала пронзительный, раздирающий душу крик, в котором смешались боль, ужас и чувство вины. Ино, чьи слова только что подписали Зени смертный приговор, в ужасе вскрикнула, отшатнувшись, ее лицо исказила гримаса невыносимого потрясения и осознания содеянного. Их крики подхватили другие женщины, в зале поднялась волна стонов, рыданий и воплей отчаяния. Но этот хор человеческого страха был мгновенно заглушен. Смех Танджиро и его многочисленных клонов, усиленный их демонической природой, прорвался сквозь плач, нарастая, как грохот приближающейся лавины. Он стал громче львиного рева, заполняя собой все пространство, давящее и всепоглощающее. Этот оглушительный, бесчеловечный хохот звучал как торжество абсолютного зла, празднующего свою победу не только над телами, но и над душами тех, кто оказался в его власти. — На этом, наш конкурс окончен! Победительницей стала Ино, а теперь, идите кто куда хочет, лишь бы от глаз моих долой! Все кроме Мурэй. Ты пойдешь со мной, смоляная шкура.(Демон Танджиро) Резкий, оглушительный гам криков ужаса и торжествующего смеха начал стихать, уступая место тяжелой, гнетущей тишине, нарушаемой лишь прерывистыми всхлипываниями и тяжелым дыханием. Воздух, насыщенный запахом крови, пота и страха, казался густым и трудным для вдыхания. Танджиро, стоя над бездыханным телом Зени, с довольным видом наблюдал за последними судорожными подергиваниями ее конечностей. Затем, с ощущением завершенности великого дела, он объявил, что конкурс официально окончен. Он широким жестом указал на выход, предоставив оставшимся в живых женщинам свободу передвижения, разрешив им идти куда они пожелают. Однако эта внезапная милость оказалась иллюзорной, как и все предыдущие. Почти сразу же его палец, словно кинжал, резко указал на одну конкретную фигуру в толпе — Мурэй Кибуцуджи. Его голос, только что звучавший почти благодушно, внезапно стал твердым и не терпящим возражений. Он заявил, что эта шкура, это существо, отправится вместе с ним. Цель этого путешествия оставалась неизвестной, что делало перспективу еще более зловещей. Не давая Мурэй ни секунды на осмысление или протест, Танджиро стремительно сократил расстояние между ними. Его рука, сильная и безжалостная, впилась в ее волосы, сжимая их в кулаке с такой силой, что ее кожа головы онемела от боли. Он не просто взял ее, он начал тащить, используя ее волосы как ручку, как поводок для животного. Ее тело, неподготовленное к такому обращению, резко дернулось вперед, ноги заплелись, и она едва не упала, но жесткая хватка демона удерживала ее в полустоячем, полувисячем положении. Он потащил ее прочь от остальных, по направлению к одному из темных арочных проходов, ведущих в неизвестную часть крепости. Ее первоначальный шок мгновенно сменился приступом дикого, животного ужаса. Из ее горла вырвался пронзительный, нечеловеческий крик, полный предчувствия неминуемой беды. Этот крик эхом разносился по залу, смешиваясь с звуком ее волочащихся по полу ног и с ее собственными прерывистыми, задыхающимися мольбами, которые он игнорировал с полным равнодушием. Ее руки бессильно цеплялись за его запястье, пытаясь ослабить хватку, но ее усилия были тщетны против его демонической силы. Он тащил ее все дальше в поджидающую тьму, оставляя позади лишь тишину, запах крови и отпечаток этого последнего, затухающего вдали крика. — ГЬЯ-Я-Я! КУДА ВЫ МЕНЯ ТАЩИТЕ!?(Мурэй) — Помнишь, ты повысила на меня голос и заставила меня повторять приказ несколько раз? Я говорил что накажу тебя? Говорил. Пришло время наказывать.(Демон Танджиро) — ПОЖАЛУЙСТА, ПРОСТИТЕ МЕНЯ!(Мурэй) — Нет. Я заставлю тебя страдать!(Демон Танджиро) Ее голос, прерывающийся от рыданий и страха, выкрикивал слова покаяния, она умоляла о прощении за любые возможные и невозможные прегрешения, настоящие и вымышленные. Но Танджиро лишь холодно наблюдал за ее причитаниями, его лицо выражало лишь презрительное равнодушие. Наконец, он прервал этот поток отчаяния, напомнив ей о причине ее нынешнего положения. Он припомнил ей недавний инцидент, когда она осмелилась повысить на него голос и вынудила его повторять свой приказ несколько раз, проявив непозволительное неповиновение и неуважение. За эту дерзость, за эту малейшую попытку оспорить его авторитет, он пообещал устроить ей возмездие самой изощренной и жестокой формы. Он резко распахнул массивную дверь, ведущую в одно из бесчисленных помещений крепости, и с силой втолкнул ее внутрь. Мурэй, не удержав равновесия, тяжело рухнула на холодный каменный пол. Собравшись с силами, она медленно, с трудом подняла голову, и ее взору открылось нечто, от чего кровь застыла в жилах. Прямо над ней, исходящее животным жаром и резким, отталкивающим запахом пота и плоти, возвышалось массивное тело огромного вороного жеребца. Но самым ужасающим был его детородный орган — длинный, толстый, почти чудовищный член, покрытый сетью вздувшихся, пульсирующих вен и артерий, отливавших синевой под тусклым светом. Она лежала прямо под этим существом, и осознание этого вызвало у нее приступ паники. — Мва-ха-ха-ха-ха! Что, удивлена!? Именно этого не хватает твоей блядской натуре — такой же как этот огромный член, который разделит твою непокорность прямо изнутри, разделив надвое!(Демон Танджиро) — ГХА-А-А-А-АХ!!! ТЫ СУМАСШЕДШИЙ УБЛЮДОК!!! ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ!?(Мурэй) Танджиро, наблюдая за ее ужасом, цинично прокомментировал ситуацию. Он заявил, что именно этого, по его мнению, не хватало ее блядской сущности — подобного члена, способного разорвать ее надвое, раздавить ее непокорность изнутри. Услышав это, Мурэй, задыхаясь от ярости и отчаяния, выкрикнула в его сторону все оскорбления, которые только могла придумать, называя его ублюдком, сумасшедшим чудовищем. Ее слова лишь разожгли его. Со стремительностью хищника он вновь схватил ее за волосы, с силой оторвав от пола, и швырнул ее на массивный деревянный стол, стоявший в центре комнаты. Прежде чем она успела опомниться, он грубо раздвинул ее ноги, обнажив ее, и с металлическим лязгом заковал ее запястья в холодные наручники, приковав их к тяжелым железным кольцам, вбитым в столешницу. Она оказалась полностью обездвижена. В отчаянии она запрокинула голову назад, и ее глаза, полные слез, встретились с новым кошмаром. Прямо перед ее лицом, на уровне ее глаз, находился еще один возбужденный член. На этот раз человеческий, но его размеры были не менее, если не более, пугающими. Он принадлежал Гёмею Химеджиме, хашире камня, чья могучая фигура теперь нависала над столом. Его член, длиной около тридцати восьми сантиметров и диаметром более восьми, а то и десяти сантиметров, был твердым как камень и казался способным сокрушить все на своем пути. — Это Гёмей, мой дорогой друг. Сегодня он и наш жеребец Слоу Дэнсер трахнут тебя. Один в жопу, другой в рот. Добывают кислород.(Демон Танджиро) Танджиро, стоя в стороне, с холодным, аналитическим наслаждением наблюдал за беспомощно прикованной фигурой Мурэй. Он не спеша разъяснил неумолимые условия ее наказания, обрисовав контуры предстоящего ей ада с леденящей душу четкостью. Он сообщил, что лошадь по кличке Слоу Дэнсер совершит акт проникновения в ее задний проход, в то время как Гёмей использует для этого ее ротовую полость. Это, по его извращенной логике, и было тем суровым, но справедливым возмездием, которое она заслужила за свою минувшую дерзость. Прежде чем сознание этой суки успело полностью осознать весь ужас этих слов, собраться с мыслями или предпринять хоть какую-то тщетную попытку сопротивления, Гёмей, движимый безоговорочным приказом и пробудившимися в нем темными инстинктами, приступил к исполнению. Его мощный, подобный скале торс наклонился вперед, и он с грубой, не оставляющей места для сомнений силой вонзил свой гигантский, до предела напряженный член в ее рот. Орган был чудовищно несоразмерен неподготовленной, узкой полости ее рта. Мгновенно нежные уголки ее губ, не выдержав чудовищного напряжения и давления, разорвались с тихим, но отвратительно влажным звуком, напоминающим рвущуюся шелковую ткань. Но массивный член не остановился; он продолжал свое варварское движение глубже, с легкостью преодолевая барьер глотки, с силой продавливая и деформируя гортань, и достиг верхнего отдела пищевода. Это вторжение вызвало у Мурэй мучительный, подавленный рвотный спазм, который, не имея выхода, лишь сотрясал ее изнутри, усиливая ощущение удушья и распирания. Из разорванных, безнадежно искалеченных уголков рта хлынули струйки алой крови, немедленно окрашивая входящий и выходящий окровавленный член Гёмея в густые багровые тона. Каждое его движение, становившееся все более сильным, резким и быстрым, буквально вдавливало ее собственные ткани внутрь, растягивая мышцы, разрывая слизистые оболочки и превращая некогда здоровую ротовую полость и верхние отделы пищеварительного тракта в единое, пульсирующее кровавое месиво. Тем временем с противоположной стороны разворачивалось нечто, превосходящее всякое человеческое понимание чудовищности. Массивный конский член Слоу Дэнсера, представляющий собой настоящий монолитный шланг из живой, горячей плоти, устремился к ее анусу. Ее сфинктер, узкий, эластичный в норме, но совершенно не готовый к такому чудовищному вторжению, был мгновенно сломлен, разорван в клочья без малейшей возможности оказать какое-либо сопротивление. Член, чьи пугающие размеры достигали восьмидесяти сантиметров в длину и двенадцати сантиметров в диаметре, безжалостно погружался внутрь, с легкостью раздвигая узкие, извилистые проходы прямой кишки, а затем и толстого кишечника. Его невероятная, почти зловещая длина позволила ему достигнуть и начать насильственно, неумолимо расширять значительную часть толстой кишки, растягивая ее мышечные стенки до немыслимых, анатомически невозможных пределов, подобно тому как раздвигается горизонт, открывая бездонную пропасть. Этот варварский, разрушительный процесс не мог не вызвать катастрофических, необратимых внутренних повреждений. Многочисленные мелкие и крупные сосуды, артерии и вены, густой сетью пронизывающие нежные стенки кишечника, рвались одна за другой, вызывая чудовищное, массированное внутреннее кровотечение, быстро заполняющее полости ее тела горячей, липкой кровью. Состояние Мурэй усугублялось тем, что движение конского члена не было простым, механическим проникновением. Он двигался с невероятной, чисто животной силой и пугающей, нечеловеческой скоростью, создавая чудовищное, обжигающее трение против нежных, уже сильно поврежденных слизистых оболочек и мышечных тканей ее внутренностей. Каждый толчок, каждый возвратно-поступательный цикл действовал как грубейший абразив, буквально стирая живые ткани изнутри, усугубляя существующие разрывы и создавая новые, более глубокие, заставляя внутреннее кровотечение становиться все более яростным, неконтролируемым и смертоносным. Ее тело, зажатое в тисках между двумя этими неумолимыми источниками невыразимой агонии, сотрясалось в непрерывных, хаотичных судорогах, а ее сознание, отчаянно пытаясь найти спасение, погружалось в кромешный ад, сотканный из всепоглощающей боли, чувства неотвратимого удушья и осознания абсолютного, необратимого физического разрушения. Слоу Дэнсер и Гёмей продолжали свое методичное, неумолимое разрушение тела Мурэй с такой яростью, которая не оставляла сомнений в их намерении довести ее до самой грани небытия. Единственной причиной, по которой ее сознание еще цеплялось за жалкие остатки жизни, была ее демоническая природа, даровавшая ей противоестественную живучесть, превращавшую агонию в затянувшуюся пытку. Их члены, обагренные ее кровью и слизью, вонзались в ее изуродованные проходы и выходили обратно с каждым мгновением все яростнее, быстрее и глубже, словно две машины для убийства, приводимые в движение единой волей и стремлением буквально переломить ее тело, разорвать его изнутри, пока от нее не останется ничего. Они достигли кульминации одновременно, будто связанные невидимой нитью. Гёмей с мощным, хриплым выдохом излил огромный объем густой, горячей спермы прямо в ее разрушенную ротовую полость. Струя с такой силой ударила в гортань, что жидкость, смешанная с кровью, немедленно хлынула в пищевод и заполнила собой полость желудка, где вступила в контакт с едкой соляной кислотой. Одновременно с этим Слоу Дэнсер, с глухим ржанием, выпустил невероятное количество семени в ее распоротый анус. Общий объем их спермы был чудовищным, достигая, без преувеличения, двух литров. Густая, белесая жидкость коня под огромным давлением устремилась вглубь, заполняя прямую и толстую кишку, достигая своими передовыми волнами почти самого конца кишечного тракта, растягивая и без того поврежденные стенки до немыслимых пределов. Затем, с одинаковой безразличной синхронностью, Гёмей и Слоу Дэнсер извлекли свои окровавленные, залитые семенем члены из ее обездвиженного тела. В воздухе повисли звуки освобождения плоти, сопровождаемые тихим, булькающим стоном, вырвавшимся из разрушенного горла Мурэй. Танджиро, наблюдавший за всем процессом с холодным, оценивающим взглядом, щелкнул пальцами. В следующее мгновение фигуры Гёмея и коня растворились в воздухе, телепортированные неизвестно куда, оставив после себя лишь следы своего присутствия. Не теряя ни секунды, Танджиро подошел к стоявшему в углу ведру и поднял его. Внутри, извиваясь и копошась, находилась тысяча бледных, жирных червей. Он поставил ведро рядом со столом, и его рука с длинным острым ногтем, заостренным как скальпель, провела по коже Мурэй, оставляя на ее животе, руках и голове глубокие, кровоточащие разрезы. Затем он начал засовывать под ее кожу горсти этих существ. Черви, почувствовав тепло и влагу живого тела, с отвратительной активностью стали проникать в образовавшиеся карманы, их извивающиеся тела создавали жутковатые, движущиеся бугры под ее эпидермисом на голове, животе и руках. Когда значительное количество паразитов было помещено под кожу, Танджиро развел под самым столом небольшой, но жаркий костер. Пламя принялось лизать каменную поверхность, и жар начал подниматься вверх, нагревая деревянную столешницу и прикованное к ней тело Мурэй. Температура стремительно возрастала, и это тепло, как сигнал к атаке, заставило червей стать чрезвычайно агрессивными. Они зашевелились с удвоенной, яростной скоростью, их извивания под кожей превратились в судорожные, резкие толчки. Они начали разъедать ее плоть изнутри с невероятной скоростью, прогрызая себе ходы в мышцах и мягких тканях, усиливая и без того невыносимые страдания демона, чье тело теперь пожиралось заживо изнутри под воздействием адского жара. Танджиро медленно навис над обездвиженным телом Мурэй, чью плоть изнутри пожирали копошащиеся существа. Его тень поглотила ее, а в глазах плясали огоньки садистского любопытства. Он, не скрывая своего возбуждения, достал из штанов свой напряженный член и без малейшей прелюдии, с одной лишь грубой силой, вошел в ее влагалище. От этого внезапного, жестокого вторжения сквозь стиснутые зубы и разорванные губы Мурэй вырвался новый, хриплый крик, в котором смешалась физическая боль от проникновения с невыносимой агонией, уже терзающей ее тело. В ответ на этот звук, который, казалось, доставил ему особое удовольствие, Танджиро с силой отвесил ей пощечину. Затем другую. И еще одну. Его ладонь с размаху ударяла по ее щекам, заставляя ее голову дергаться из стороны в сторону, смешивая свежую боль с уже существующим кошмаром. Он продолжал ритмично, почти механически трахать ее, его бедра двигались в такт этим ударам, создавая чудовищный, диссонирующий ритм насилия. Наклонившись ниже, он приблизил свое лицо к ее груди. Его взгляд скользнул по коже, под которой извивались и шевелились бледные тела червей, создавая пульсирующие, отталкивающие бугры. Без тени брезгливости он высунул язык и провел им по одному из таких движущихся участков. Он чувствовал под шершавой поверхностью ее кожи противодействующее движение паразитов, ощущал их форму и тепло. Он облизывал их с таким видом, будто пробовал некое экзотическое блюдо, его действия были медленными и полными отстраненного интереса к этому сочетанию живой плоти и кишащей внутри нее жизни. Вскоре его движения стали резче, быстрее. Его тело напряглось, и с низким, удовлетворенным стоном он излил потоки горячей, густой спермы глубоко внутрь ее влагалища. Жидкость заполнила ее, смешиваясь с кровью и другими выделениями. Он замер на мгновение, наслаждаясь последними спазмами своего оргазма, прежде чем медленно, с отвратительным влажным звуком, извлечь свой член из ее истерзанного тела. Но на этом его эксперименты не закончились. Его взгляд упал на ведро, где все еще копошились оставшиеся черви. С тем же методичным спокойствием он снова погрузил руку в массу извивающихся тел, достал новую горсть и, раздвинув пальцами ее половые губы, начал заталкивать паразитов прямо в ее влагалище, в только что заполненную семенем полость. Черви, оказавшись в новой, теплой и влажной среде, немедленно оживились, начав проникать глубже, их извивающиеся движения добавляли новый, невыразимо отвратительный слой мучений к и без того невыносимой агонии, которую испытывало ее тело, теперь пожираемое как снаружи, так и изнутри. — Мурэй, я кончил тебе в вагину. Ты демон и я демон. Ты можешь забеременеть, хочешь этого?(Демон Танджиро) — НИЗАЧТО-О-О!!! УБЛЮДОК!!!(Мурэй) — Мва-ха-ха-ха-ха! Как скажешь. Нет, значит нет.(Демон Танджиро) Танджиро, все еще стоя над ее измученным телом, наклонился ближе, его голос прозвучал тихо, но с леденящей душу отчетливостью, несущей в себе новую порцию ужаса. Он напомнил ей, что они оба принадлежат к демонической расе, и что его недавнее семяизвержение внутрь ее лона имеет вполне определенные последствия — она может забеременеть. Он задал ей прямой вопрос, желает ли она этого, хочет ли она выносить его отпрыска. Ответ Мурэй не заставил себя ждать. Ее искаженное болью лицо исказилось еще сильнее от нового, всепоглощающего страха. Из ее разорванного рта вырвался не членораздельный крик, а протяжный, полный абсолютного, животного ужаса вопль, который сам по себе был красноречивее любых слов. Это был вопль категорического, панического отрицания. Ее реакция вызвала у Танджиро громовой, довольный смех. Он отступил на шаг, и его взгляд упал на металлическую кочергу с крюком на конце, которая до этого момента покоилась в раскаленных углях камина. Он протянул руку и схватил ее. Металл, долгое время находившийся в огне, раскалился докрасна и испускал волны обжигающего жара, от которого дрожал воздух вокруг. Алым свечением пылал кончик крюка, готовый нести уничтожение. Он грубо раздвинул ее ноги, обнажая и без того оскверненную область. Без малейшего промедления, одним резким, мощным движением, он вонзил раскаленный докрасна металлический крюк глубоко в ее влагалище. Орудие прошло сквозь уже поврежденные ткани, не встречая существенного сопротивления, и достигло самой матки. В момент контакта раскаленного металла с живой плотью раздалось короткое, шипящее пение — звук мгновенно прижигаемой ткани. Запах горелого мяса заполнил пространство вокруг. Когда крюк коснулся червей, копошившихся внутри, те, что оказались в непосредственном контакте, мгновенно сварились и погибли, их тельца свернулись и обуглились. Сперма, заполнявшая полость, при соприкосновении с раскаленным железом начала булькать, шипеть и быстро превращаться в едкий пар, унося с собой саму возможность зачатия. Достигнув матки, Танджиро не остановился. Он начал двигать крюком внутри нее, не вынимая его. Острый конец царапал, рвал и прижигал нежные внутренние стенки детородного органа. Каждое движение оставляло за собой полосы глубоких ожогов и рваных ран — повреждений, которые при обычных условиях навсегда лишили бы любую женщину возможности иметь детей. Но Танджиро знал, что ее демоническая природа может попытаться исцелить даже это. Чтобы предотвратить любую возможность регенерации, чтобы сделать бесплодие вечным и необратимым, он совершил заключительный акт. Он высвободил свою руку, и указательный палец, заостренный как шило, с силой вонзился ей в висок, пробивая кость и проникая в ткани мозга. Внутри, используя свои демонические способности, он не стал разрушать сознание, а точечно, с хирургической точностью, заблокировал саму метафизическую способность ее тела к самовосстановлению в этой конкретной области. Он наложил проклятие на саму ее суть, сделав нанесенные увечья перманентными, не подлежащими исцелению ни при каких обстоятельствах.