Итак э... Жертва Ради Мира 2.0👍

Демон Танджиро восседал в кресле в глубине своих личных покоев, погруженный в размышления после вчерашнего продолжительного и изощренного наказания, примененного к Мурэй Кибуцуджи. Атмосфера в комнате была тяжелой и застойной, будто впитавшей в себя отголоски тех мучений. Финальным актом того кошмара стало полное, методичное сдирание кожи с ее живого тела. Крики, которые издавала Мурэй в тот момент, были уже не криками боли в чистом виде, а чем-то иным, хриплым и надорванным, звуком самой смерти, цепляющейся за свое существование. Ее плоть, лишенная своего защитного покрова, представляла собой сплошное, пульсирующее кровавое месиво, обнажающее мышцы, сухожилия и сосуды. Эту окровавленную, еще дышащую массу он сбросил в огромную металлическую емкость, больше напоминающую цистерну или ритуальную купель, нежели простую кастрюлю. Сосуд был до краев наполнен холодной водой, которая мгновенно начала мутнеть от крови и частиц плоти. Затем, с бесстрастной эффективностью, Танджиро развел под дном емкости мощный костер. Острые как бритва языки пламени быстро набрали силу, принявшись облизать толстый металл. Сначала со дна пошли редкие, ленивые пузырьки воздуха, но вскоре вода заволновалась, придя в полное кипение. Мурэй, лишенная кожи и погруженная в кипяток, испытала боль, превосходящую все, что ей доводилось испытывать ранее. Ее оголенные нервные окончания, обнаженные мышечные волокна и внутренние органы подверглись прямому воздействию убийственной температуры. Ее тело начало вариться заживо, подобно куску мяса, медленно и необратимо превращаясь в нечто иное. Мышцы сворачивались и меняли цвет, глаза, лишенные век, заваривались в орбитах. Ее конвульсии в бурлящей воде создавали жутковатые волны, а беззвучный, открытый в немом крике рот захлебывался кипящей жидкостью, проникающей внутрь и сжигающей все на своем пути. Но смерть, как окончательное освобождение, так и не наступила. Ее демоническая сущность, усиленная и извращенная волей Танджиро, цеплялась за искру жизни с чудовищным упорством. Он ясно дал понять, что его намерения простираются далеко за пределы одного лишь убийства. Его обещание, данное ранее, оставалось в силе: он не убьет ее один раз. Он убьет ее снова и снова, миллионы раз, в бесконечной череде самых изощренных и унизительных способов, которые только способен породить его разум. Он будет воскрешать ее из пепла и расплавленной плоти, чтобы снова и снова подвергать насилию, пыткам и уничтожению. И этот цикл, этот вечный ад, порожденный его волей, по всей видимости, не имел в его планах никакого конца. Перспектива того, что он когда-либо решит прекратить это, чтобы даровать ей небытие, казалась призрачной и практически невозможной. Ее страдания были обречены длиться вечно. Вся надежда как таковая, козалось фантастикой как Супермен или вечный двигатель. — Хэй, недоразвитый. Принеси сюда мою мамочку.(Демон Танджиро) — Как скажете, Господин!(Клон) Танджиро, восседающий в своем кресле, отдал тихий, не терпящий возражений приказ одному из своих безмолвных клонов. Мысленная команда была кратка и ясна: привести его мать, Киэ Камадо. Клон, чье лицо было лишено каких-либо эмоций, лишь склонил голову в знак повиновения и бесшумно удалился из покоев, отправившись на ее поиски. В воздухе повисло ожидание, тяжелое и зловещее. Спустя недолгое время, которое, однако, показалось вечностью в напряженной тишине комнаты, дверь вновь отворилась. На пороге стоял тот же клон. В его безжалостной, железной хватке он держал Киэ, схватив ее за воротник кимоно, как щенка, которого тащат за шкирку. Ее тело было слегка приподнято, ноги едва касались пола, что подчеркивало ее полную беспомощность перед демонической силой. На этот раз на ней было ее знаменитое, фирменное кимоно в клетку, сочетающее в себе глубокие фиолетовые и нежные кремовые тона. Однако привычный белый халат, часто дополнявший этот наряд, отсутствовал, оставляя узорчатую ткань открытой взгляду. Кимоно было сшито с короткими рукавами, доходящими лишь до локтей, и эти рукава обнажали ее руки. Руки Киэ были зрелыми, хранившими следы лет и материнского труда, но при этом они сохранили удивительную изящность и тонкость линий, которые можно было бы ожидать у юной девушки. Кожа на них выглядела мягкой и ухоженной, а сами кисти — изящными и выразительными. Глядя на них, невольно возникало желание почувствовать их ласковое прикосновение — чтобы они нежно погладили по щеке в утешении, легли на голову в благословении или, что было еще желаннее, обняли в порыве безграничной, материнской любви и защиты. Танджиро медленно поднял взгляд, чтобы встретиться с ней глазами. На его губах играла тонкая, многозначительная улыбка, в которой читалось не столько радость от встречи, сколько холодное удовлетворение от обладания и предвкушение того, что последует дальше. Его взгляд скользнул по ее фигуре, отмечая знакомые черты, но с совершенно новым, хищным интересом. В ответ его взгляду лицо Киэ исказилось смесью эмоций, которые боролись за превосходство. Глубокий, животный страх, вызванный присутствием демона и ее полной беззащитностью, заставлял ее глаза широко раскрываться, а губы слегка дрожать. Но сквозь этот страх пробивалось жгучее, неприкрытое презрение. Ее брови сдвинулись, а взгляд, устремленный на сына, стал твердым и осуждающим, полным немого упрека и отвращения к тому, во что он превратился, и к тому, что он сейчас совершал. Она была поймана в ловушку между инстинктом самосохранения и материнской болью, видя перед собой не свое дитя, а чудовище. — Здравствуй, мамуля!(Демон Танджиро) — Не зови меня матерью.(Киэ) — Как жестоко. Ну и как меня тебя звать?(Демон Танджиро) —Как угодно, но не "мать" и не по имени.(Киэ) — Ну ладно, "Бесплатная свиноматка". Как тебе?(Демон Танджиро) — Всяко лучше чем "мать" или "Киэ" которые будут осквернены твоим ртом.(Киэ) — Так и быть. Бесплатная свиноматка, я хочу чтобы ты одела кое-что очень красивое.(Демон Танджиро) — Не буду.(Киэ) — Это было утверждение. Оденешь. Недоразвитый, принеси.(Демон Танджиро) — Как скажете, Господин.(Клон) После короткого, но напряженного обмена репликами, в котором слова висели в воздухе тяжелыми, отравленными каплями, Танджиро жестом привлек внимание своего безмолвного клона. Он отдал новую, лаконичную команду, приказав принести специально приготовленный наряд, который он желал видеть на Киэ Камадо. Клон, как тень, скользнул к дальнему углу комнаты, где стоял массивный сундук с инкрустациями, и, открыв его, извлек оттуда аккуратно сложенный предмет одежды. Спустя минуту, отмерянную тиканьем невидимых часов в голове у наблюдающей за этим унижением женщины, клон вернулся и остановился перед ней. Без какого-либо уважения или даже простой вежливости он бросил сложенную ткань прямо к ее ногам. Пучок материи мягко шлепнулся о холодный каменный пол, и от него потянулся слабый, чуждый аромат — смесь незнакомых духов и чего-то металлического. Киэ, ее тело все еще напряжено от страха и ярости, медленно, почти нерешительно, наклонилась. Ее пальцы, тонкие и изящные, дрожали, когда она поднимала одежду. Она развернула ее, осматривая. Это было не кимоно. Это было нечто совершенно иное, чужеродное и, судя по всему, сшитое с единственной целью — выставить ее напоказ и унизить. Ее взгляд, полный немого ужаса и осуждения, медленно поднялся от ткани к лицу Танджиро. В ее глазах читалось не просто отвращение; в них горело чистое, безраздельное презрение, обращенное к тому, кого она когда-то называла сыном, а теперь видела в нем последнего в мире ублюдка, чудовище, предавшее саму память о семье. Наступила тягостная пауза. Она понимала, что у нее нет выбора. Сжав зубы до боли, она начала нехотливо, с видимым усилием над собой, освобождаться от своего старого, привычного кимоно. Ткань, хранившая тепло ее тела, с шелестом соскользнула с ее плеч и упала на пол, образуя бледное пятно у ее ног. На мгновение она оказалась полностью обнаженной, и инстинктивно ее руки взметнулись вверх, скрестившись на груди, а ладони прикрыли лоно, пытаясь сохранить последние крупицы стыда и достоинства перед этими бесчувственными существами. Затем, движимая желанием скрыть от них свой взгляд и хоть как-то отгородиться от происходящего, она резко повернулась к ним спиной. Ее спина, прямая и гордая, несмотря на унижение, была обращена к Танджиро и его клону. Дрожащими от сдерживаемых эмоций руками она начала облачаться в новую одежду. Ткань казалась грубой и неприятной на ощупь, ее покрой был странным и неудобным. Каждое движение давалось ей с трудом, будто она надевала на себя не одежду, а символ своего нового, ужасного положения. Когда она наконец закончила, она замерла на месте, все еще стоя спиной. Ее плечи были напряжены, голова слегка опущена. Она не спешила поворачиваться, оттягивая тот момент, когда ей снова придется встретиться лицом к лицу с тем, кто устроил это унижение, и увидеть в его глазах удовлетворение от содеянного. Эта спина, отвернувшаяся от сына-демона, была немым свидетельством разрыва, боли и нежелания принимать навязанную ей реальность. — Покрутись, покажи мне себя.(Демон Танджиро) — ...(Киэ) С неохотой, движимая лишь безвыходностью своего положения, Киэ медленно, почти с болезненной нерешительностью, начала поворачиваться вокруг своей оси. С каждым градусом поворота открывался новый, унизительный элемент наряда, в который ее заставили облачиться. Это была пародия на униформу французской горничной, но переосмысленная и сшитая с единственной целью — выставить ее тело на показ и пробудить самые низменные инстинкты. Черно-белая цветовая гамма лишь подчеркивала сюрреалистичность и похабность кроя. Самым откровенным элементом была спина, вернее, ее полное отсутствие. Задняя часть униформы была полностью открыта, обнажая ее ягодицы. Это были не просто ягодицы зрелой женщины; они были воплощением соблазнительной полноты и идеальной формы, округлые, упругие и бледные, как полированный мрамор. Вид этой обнаженной плоти был настолько вызывающим, что невольно рождал в воображении картины физического воздействия — желание ощутить, как кожа покроется румянцем от звонкого шлепка ладонью или удара ремнем, оставившего бы на ней алую полосу. Она выглядела настолько совершенной, что могла бы сойти за прародительницу самой Афродиты, богини, рожденной из пены морской. Но если спина шокировала своей откровенностью, то передняя часть костюма была вызовом самому понятию стыда. Ткань полностью отсутствовала на груди, оставляя обнаженными ее груди. Они были большими, тяжелыми и округлыми, по форме и объему напоминающими спелые баскетбольные мячи, с идеально гладкой, натянутой кожей. Единственным, что хоть как-то их прикрывало, были крошечные, декоративные черные шляпки-колпачки, нахально водруженные на самые вершины. Эти шляпки прикрывали лишь сами соски, делая при этом их темные, широкие ареолы полностью видимыми и еще более притягательными взгляду. От каждой из этих шляпочек отходила тонкая, но прочная алюминиевая цепочка, которая холодными звеньями лежала на коже и вела вверх, к плотному черному ошейнику, охватывающему ее шею, словно поводок, символизирующий полное подчинение. Дизайн униформы был продуман до мельчайших извращенных деталей. На рукавах также была воплощена асимметрия: один короткий, едва доходящий до бицепса, и второй, полностью отсутствующий, обнажавший всю руку от яркого, словно отполированного серебра, плеча до запястья. Под мышками были прорезаны большие, округлые отверстия, обрамляющие нежную кожу ее подмышечных впадин, делая и эту интимную зону объектом для обозрения. Завершал этот кошмарный наряд так называемая юбка. Она была настолько короткой, что это понятие теряло всякий смысл. Кусок ткани, едва прикрывавший лобковую область, был скорее намёком, чем одеждой. Он скрывал разве что верхнюю часть лобка и начало волос, оставляя все остальное, включая изгибы бедер и нижнюю часть живота с половыми губами открытыми для нескромных взглядов. Каждый элемент этого костюма был тщательно спланирован, чтобы унизить, возбудить и продемонстрировать абсолютную власть над тем, кто его носил. Венчал этот тщательно продуманный образ изощренный аксессуар в ее волосах. Ее прекрасные, ниспадающие мягкими волнами волосы, по текстуре напоминающие самые дорогие шелковые полотна, были увенчаны широким черным ободком. Он был выполнен из гладкого, матового материала, возможно, лакированной кожи или бархата, и контрастировал со светлыми прядями. По верхнему краю этого ободка, создавая иллюзию невинности в самом сердце разврата, были прикреплены два небольших, изящных бантика. Они были сложены в форме крыльев бабочки, из белого кружева или атласа, и казались хрупкими и невесомыми. Однако сама конструкция ободка выдавала его двойственное назначение. Его ширина была не просто декоративным элементом. Она была намеренно избыточной, расчетливо преувеличенной. Если бы этот ободок не лежал на ее голове как диадема, а был опущен всего на несколько сантиметров ниже, на лицо, он без труда полностью скрыл бы ее глаза. Его ширина и жесткость каркаса позволяли бы ему плотно прилегать к переносице и скулам, создавая абсолютную, непроницаемую черноту, лишающую ее одного из ключевых чувств — зрения. Этот, казалось бы, невинный аксессуар таил в себе потенциал инструмента для полного подчинения и изоляции, превращаясь из украшения в повязку на глаза, предназначенную для того, чтобы углубить ее беспомощность и отдать ее всецело на волю того, кто контролировал ее существование. — Перестань пялиться на меня!(Киэ) — Не могу, ты слишком прекрасна.(Демон Танджиро) — Неужели?(Киэ) — Само собой. Спроси у ста сыновей кто самая красивая женщина в истории человечества, и не будет из их числа хоть одного, кто не скажет что это его мать.(Демон Танджиро) — Очень мило, но ты мне не сын.(Киэ) — Почему?(Демон Танджиро) — Ты вчера родился!? Ты буквально недавно насиловал меня в задницу, на этом конкурсе задниц!(Киэ) — Ну и что? То что я трахал тебя, не делает меня не твоим ребенком. А твои слова о том, что отрекаешься от меня, ничего не сто-!(Демон Танджиро) — Заткнись!(Киэ) Танджиро, его взгляд скользя по унизительному наряду, с наслаждением впитывая каждую деталь ее позора, изрек фразу, полную циничного восхищения. Он заявил, что его мать, Киэ, облаченная в этот наряд горничной, становится в его глазах еще более красивой, будто этот акт унижения каким-то извращенным образом подчеркивал ее сущность. Эти слова, пропитанные похабным смыслом и попранием всех священных уз, стали последней каплей, переполнившей чашу ее терпения. До этого момента в ее глазах боролись страх, стыд и отчаяние, но теперь их полностью вытеснила чистая, неразбавленная ярость. Ее тело, до этого момента напряженное и скованное, выпрямилось. Голос, обычно мягкий и мелодичный, прозвучал низко и хрипло, но с такой неоспоримой силой, что, казалось, на мгновение рассек тяжелый воздух комнаты. Она заявила, что он больше не ее сын. Она отреклась от него, указав на самый чудовищный из его поступков — акт насилия, совершенный над ней во время того кошмарного конкурса. Этот акт был не просто преступлением; он был абсолютным, окончательным разрывом самой природы их связи, осквернением материнства и сыновнего долга. Танджиро, услышав это отречение, лишь усмехнулся, его лицо исказилось выражением холодного, почти научного любопытства. Он начал возражать, пытаясь ввернуть какую-то извращенную логику. Он настаивал, что никакой акт, каким бы отвратительным он ни был, не в силах отменить биологический факт, непреложную связь крови и плоти, которая навсегда делает ее его матерью, а его — ее ребенком. Но он не успел договорить свою кощунственную тираду. Ярость, кипевшая в Киэ, достигла точки кипения. Ее рука, та самая изящная рука, которая когда-то нежно гладила его по голове, когда он был ребенком, внезапно взметнулась в воздухе. Движение было резким, быстрым, рожденным не физической силой, а всей мощью накопившейся боли, унижения и материнского горя. Раздался звонкий, оглушительный звук, когда ее ладонь со всей силы встретилась с его щекой. Это была не просто пощечина. Это был акт высшего суда, физическое воплощение ее отречения, молчаливый приговор, вынесенный матерью тому чудовищу, в которое превратился ее сын. Звук удара прозвучал как выстрел, на мгновение повиснув в тишине комнаты, оставив после себя гробовую тишину, в которой витала тяжесть только что совершившегося окончательного разрыва. — ...(Демон Танджиро, в шоке) — Ух ё...(Клон, отпрыгнув на шаг от ужаса) — Заткнись...(Киэ) Танджиро застыл на месте, его взгляд опустился вниз и стал отстраненным, словно он вел внутреннюю, яростную войну с самим собой, сражаясь насмерть с какими-то остатками былых чувств. Клон, наблюдавший за этой сценой, с явным ужасом на лице отпрыгнул на шаг назад, инстинктивно отдаляясь от нарастающей бури. Киэ, все еще пылая от ярости, прошептала ему сквозь стиснутые зубы приказ заткнуться, ее голос был низким и полным презрения. Наконец, Танджиро медленно поднял взгляд. Его глаза, прежде отстраненные, теперь пылали холодным огнем, а губы растянулись в злом оскале, обнажая острые демонические клыки. Он резко поднял руку, сжимая ладонь в тугой, напряженный кулак, готовый обрушиться на нее со всей силой. Однако Киэ не дрогнула. Вместо того чтобы отступить, она с вызовом подняла свою собственную руку, согнув ее в локте под углом в семьдесят градусов, а ее ладонь тоже сжалась в кулак. Это был не жест защиты, а жест готовности дать отпор, жест воина, не собирающегося сдаваться. Этот неожиданный, полный достоинства жест заставил Танджиро дрогнуть. Его рука с кулаком замерла в воздухе, и он медленно, почти неуверенно, отпрянул назад. В его глазах на долю секунды промелькнуло чистое, ничем не замутненное удивление, словно он увидел перед собой не беззащитную жертву, а тень той сильной женщины, которая когда-то была его матерью. Но это замешательство длилось лишь мгновение. Он почти тут же пришел в себя, и его лицо вновь исказила маска жестокости. Он опустил свою руку, но не для того, чтобы отступить. Вместо этого он с силой, хоть и не с предельной, легонько толкнул ее в грудь. Этот толчок, неожиданный и резкий, заставил Киэ потерять равновесие. Она с глухим стуком упала на холодный каменный пол, приземлившись на свою изящную, обнаженную задницу. Танджиро немедленно прильнул к ней, его тело нависло над ней, загораживая свет. Он грубо схватил ее запястья и с силой поднял ее руки вверх, прижимая их к полу над ее головой, лишая ее возможности сопротивляться. Его свободная рука тут же опустилась на ее грудь, и он начал лапать ее, его пальцы грубо сжимали и мяли нежную плоть. — Ах~! Что ты делаешь, ублюдок~! Ах~!(Киэ) Он прижался своим ртом к ее губам в грубом, почти зверином поцелуе, заглушая ее протесты. Она попыталась отбиться, судорожно задергав ногами, но он быстро опустился на ее бедра, своим весом полностью обездвижив ее нижнюю часть тела. Затем, не прекращая свои домогательства, он отвесил ей несколько сильных, звонких пощечин, от которых ее голова дергалась из стороны в сторону. После этого он резко, с жестокостью, раздвинул ее ноги. В этот момент клон, как по команде, подошел и протянул Танджиро длинный, узкий нож с тонким лезвием. Танджиро взял его и, без малейшего промедления, направил острие к ее телу. — Заткнись, свиноматка~! Я делаю что хочу~!(Демон Танджиро) Со всей силы он воткнул нож глубоко в ее анус. Лезвие без сопротивления вошло в плоть, и из горла Киэ вырвался пронзительный, раздирающий душу вопль, похожий на крик резаной свиньи, полный невыносимой агонии. Танджиро начал методично, с отвратительным хлюпающим звуком, крутить и толкать нож все глубже, острое лезвие резало и рвало нежные внутренние стенки ее прямой кишки. Игнорируя ее дикие, непроизвольные конвульсии, сотрясавшие ее тело от внутреннего разрушения, и хриплые, надрывные вопли, которые больше походили на предсмертные хрипы, чем на человеческую речь, он грубо, с применением всей своей демонической силы, вошел в нее. Его член, жесткий и пульсирующий, глубоко погрузился в ее вагину, встречая сопротивление изуродованных, но все еще живых тканей. Он начал двигаться ритмично, но этот ритм был порожден не страстью, а чистой, необузданной яростью и жаждой абсолютного доминирования. Каждый толчок его бедер был резким, доходящим до самой матки, заставляя ее все тело дергаться и скользить по холодному полу. — Мать~! Чувствуешь, как твой сын делает тебя цельной~?(Демон Танджиро) Этот чудовищный, диссонирующий ритм нарастал. Его член, вымазанный теперь в ее крови и естественных выделениях, двигался в одном, быстром и жестком темпе. Одновременно с этим его рука, сжимающая рукоять ножа, засунутого глубоко в ее анус, работала в своем, отдельном, ужасающем ритме. Он не просто держал его там; он методично, с отвратительным хлюпающим звуком, поворачивал лезвие по часовой стрелке, затем против, вонзал его глубже короткими, резкими тычками, рванув и расширяя рану, которую сам же и создал. Острое лезвие безжалостно резало и рвало нежные, чувствительные внутренние стенки ее прямой кишки, превращая их в кровавое месиво. — Ах~! Остановись~! Прекрати, демон~! Я умоляю~!(Киэ) Он создавал адскую симфонию насилия, где звук влажных шлепков его плоти о ее плоть смешивался с ужасающим скрежетом и хлюпаньем металла, разрывающего внутренности. Он буквально разрывал ее на части с двух сторон одновременно: спереди, своим собственным телом, проникающим в самое лоно, которое когда-то дало ему жизнь, и сзади, холодным, бездушным железом, оскверняющим и уничтожающим ее изнутри. Ее сознание, зажатое в тисках этой двойной пытки, металась между шоком от невыносимой боли и горьким осознанием того, что тот, кого она родила и воспитала, стал орудием ее окончательного и самого страшного уничтожения. — Молчи, сука~! Ты получила то, что заслужила~! Ты сдохнешь сегодня как последняя шлюха, и никто не придёт тебе на помощь~!(Демон Танджиро) — Ах~! Гха~! Н-нет! Прошу, остановись~!(Киэ) Танджиро продолжал свое чудовищное насилие, его тело двигалось с неослабевающей, механической яростью. Ощущение двойного проникновения — плотного обхвата ее влагалища его собственным членом и сопротивления разрезаемых тканей ее ануса вокруг холодного лезвия — вызывало у него волну извращенного удовольствия, столь интенсивного, что он непроизвольно высунул язык. Он свисал из его приоткрытого рта, влажный и безвольный, пока его тело совершало свои мерзкие толчки. Еще больше усугубляло ситуацию и подстегивало его возбуждение то, в чем она была одета. Унизительный костюм горничной, с его открытой спиной, обнажающей ягодицы, и грубо выставленной напоказ грудью, превращал акт насилия в нечто еще более похабное и театральное. Контраст между карикатурным, подчиненным образом служанки и ужасающей реальностью инцестуального изнасилования и пытки заставлял его кровь бежать быстрее, а его член — становиться тверже и неумолимее, чем когда-либо прежде. Каждый элемент этого наряда — ошейник, цепочки, короткая юбка — был напоминанием о его абсолютной власти, и это осознание питало его садизм. Он не обращал никакого внимания на ее крики. Ее вопли, сначала полные ярости и проклятий, теперь превратились в сплошной поток хриплых, надрывных молитв, смешанных с рыданиями. Она умоляла его остановиться, взывала к тому, что осталось от его человечности, к памяти о том, что она его мать. Но эти мольбы не вызывали в нем ни капли жалости. Наоборот, они были для него как масло, подлитое в огонь. Каждое ее сдавленное "пожалуйста", каждый стон, полный безысходности, заставлял его пылать тем горячее, двигаться тем яростнее. Ее страдания были не побочным эффектом, а самой целью, музыкой, под которую он совершал свое черное дело. Ее боль была свидетельством его силы, ее унижение — подтверждением его господства. И поэтому он продолжал, его тело работало как хорошо смазанный механизм разрушения, разрывая ее на части физически и духовно, пока от нее не останется лишь дрожащая, окровавленная оболочка, наполненная невыразимым ужасом. — Ах-ха-ха-ха-ха~! Слышь, недоразвитый! Прекрати дрочить, и приведи сюда Канао~ И чтобы она была в таком же костюме горничной~!(Демон Танджиро) — Господин, разрешите мне её трахнуть, пожалуйста~!(Клон) — Ах~ Только попробуй, выблядок. Я кастрирую тебя гаечным ключом, если притронешься к ней!(Демон Танджиро) — Вы так жестоки, Господин!(Клон) — Не волнуйся, я трахну тебя позже~(Демон Танджиро) — Ура-а-а!(Клон) Танджиро, не прерывая своего чудовищного ритма, продолжал насиловать свою мать, его тело было покрыто тонкой пленкой пота, а дыхание стало тяжелым и прерывистым. Его взгляд, мутный от животной страсти и садистского удовольствия, скользнул по комнате и упал на его клона. Тот стоял неподалеку, завороженно наблюдая за сценой унижения Киэ. Его собственная рука судорожно двигалась вдоль его возбужденного члена, он дрочил, получая извращенное наслаждение от страданий женщины. Не отрываясь от своего занятия, Танджиро хриплым, сдавленным голосом отдал приказ. Он приказал клону немедленно отправиться и привести Канао Цуюри. Причем он особо подчеркнул, что она должна быть облачена в точно такой же унизительный наряд горничной, в который была точно также одета Киэ. Он хотел воспроизвести эту унизительную картину, сделать ее серийной, превратить в повторяющийся ритуал своего господства. Клон, чье лицо искажала гримаса наслаждения, кивнул в знак согласия и повиновения. Однако прежде чем выполнить приказ, он решил завершить начатое. Его рука, до этого двигавшаяся в такт конвульсиям Киэ, теперь схватила его член обеими ладонями. Его движения стали резкими, агрессивными и быстрыми, он водил вверх и вниз с такой яростью, словно пытался выжать из себя каждую каплю наслаждения, которое давало ему это зрелище. Его дыхание участилось, тело напряглось, и спустя несколько секунд интенсивной стимуляции его тело содрогнулось в мощном оргазме. Густая, белесая сперма брызнула на каменный пол, образовав липкую лужу у его ног. Сделав последний, прерывистый вздох, он, не глядя на свою жертву, развернулся и молча покинул комнату, оставив Танджиро продолжать его разрушительный акт в одиночестве, но с предвкушением нового участника для его извращенных игр. Судороги оргазма клона еще не успели полностью стихнуть, а его семя лишь начало растекаться по холодному камню, как Танджиро, движимый новой волной жестокости, грубо схватил изможденное тело Киэ. Он с силой поднял ее с пола и с размаху, с глухим стуком, бросил ее на землю, прямо у края свежей, липкой лужи. Ее тело бессильно приземлилось, сотрясаясь от нового удара, ее кожа, уже покрытая синяками и ссадинами, встретилась с шероховатой поверхностью пола. Не давая ей опомниться, Танджиро вновь обрушился на нее всем своим весом. Его член, все еще возбужденный и влажный, снова вошел в ее истерзанное влагалище, а рука с ножом возобновила свое разрушительное движение, с отвратительным хлюпающим звуком заталкивая лезвие еще глубже в ее анус, разрывая внутренние ткани. Затем его взгляд упал на широкий черный ободок в ее волосах. Жестокой насмешкой над самим понятием невинности, которое олицетворяли белые бантики-бабочки, он сорвал аксессуар с ее головы и грубо натянул его ей на лицо, спустив на глаза. Ширина ободка идеально скрыла мир от ее взора, погрузив ее в абсолютную, непроглядную тьму. Лишенная зрения, она могла полагаться только на звуки его тяжелого дыхания и на свои собственные ощущения — боль, унижение и липкий холод пола под щекой. — Теперь, шлюха, пришло время ужина. Слижи всю эту грязь с пола. Всю до капли.(Демон Танджиро) — Нет~! Гьях~! пожалуйста... не заставляй!..(Киэ) — СЛИЖИ!(Демон Танджиро) Подавленная, сломленная физически и морально, она, издавая тихие, похожие на стон животного звуки, медленно, с невыразимым отвращением, высунула язык. Его кончик дрожал, когда он коснулся липкой, уже начинающей подсыхать лужи. Она начала нехотя, с мучительной неспешностью, слизывать сперму клона с холодного пола. Каждое движение языка было для нее новым витком унижения, горьким и отвратительным, под аккомпанемент ритмичных, грубых толчков ее собственного сына, продолжавшего насиловать ее в полной темноте, которую он же и создал. ####ПРОШЛО НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ#### Спустя долгие и, судя по всему, нелегкие поиски в бесконечных коридорах крепости, клон наконец сумел отыскать Канао. Она находилась в одном из самых отдаленных крыльев, буквально у черта на рогах, пытаясь, видимо, найти хоть какой-то уголок, где можно было бы скрыться от царящего вокруг кошмара. Без лишних слов и не встречая сопротивления, которое было бы бесполезно, он облачил ее в тот самый унизительный наряд горничной — точную копию того, что была вынуждена надеть Киэ. После этого он молча, но неумолимо повел ее обратно, в покои Танджиро. Когда Канао переступила порог комнаты, ее тело пронзила волна леденящего ужаса, заставившая замереть на месте. Ее взгляд упал на происходящее в центре помещения: Танджиро, чье тело было покрыто потом, продолжал свои мерзкие действия над другой женщиной. Однако сам акт насилия, отвратительный и пугающий сам по себе, был не тем, что заставило ее кровь похолодеть и дыхание перехватить в горле. Ее внимание, словно прикованное, привлекло то, что было на теле этой женщины. И дело было не в костюме горничной. На ее бедрах, на обеих ногах, были туго намотаны три ряда грубых, темных веревок. Они впивались в плоть, создавая на коже глубокие, красные борозды. И на каждой из этих веревок, словно чудовищные, созревшие плоды, висели по восемь презервативов. Они были не сильно туго завязаны, отчего их содержимое — густая, белесая сперма — переливалось и колыхалось внутри прозрачной оболочки при каждом движении и конвульсии женщины. Каждый презерватив был наполнен до краев, растянут и тяжел. Эти отвратительные украшения были не только на ее ляжках. Такой же презерватив, тяжелый и полный, был привязан к ее ошейнику, болтаясь прямо под подбородком, как медальон позора. Но самым кошмарным был тот, что находился у нее во рту. Он был засунут между ее губ, раздвигая их, и также был туго набит спермой, создавая удушающий, давящий ком в ее ротовой полости. Даже несмотря на то, что презервативы были завязаны, казалось бы, герметично, едкий, тошнотворный и сладковатый запах спермы был настолько сильным и концентрированным, что он буквально пропитал все тело несчастной женщины и висел в воздухе комнаты плотным, удушающим облаком. Этот запах, смешанный с запахом пота, крови и страха, создавал невыносимую атмосферу, которая сама по себе была пыткой. Вид этого живого, дышащего существа, превращенного в ходячий символ поругания и осквернения, был настолько шокирующим и выходящим за рамки любого воображения, что Канао на мгновение почувствовала, как ее собственное сознание готово отключиться, не в силах вместить открывшуюся перед ней бездну садизма и извращенности. — Пей, матушка, пей~!(Демон Танджиро) — МММ!!!(Киэ) Танджиро, его движения резкие и лишенные какой-либо тени нежности, грубо схватил Киэ за челюсть, его пальцы впились в ее кожу, заставляя ее безвольный рот силой раскрыться. Не теряя ни секунды, он схватил один из отвратительных, наполненных до краев презервативов, висевшую в её сжатом рту, и с силой протолкнул его ей в рот. Тонкая резиновая оболочка не выдержала грубого обращения и разорвалась под давлением его пальцев и ее зубов. Густая, теплая и липкая сперма, пахнущая чужим семенем и постыдным актом, хлынула из лопнувшего презерватива, заполняя ее ротовую полость, покрывая язык, небо и щеки изнутри. Инстинктивное желание Киэ было единственным и простым — как можно быстрее сглотнуть эту оскверняющую жидкость, избавиться от ее вкуса и текстуры, физически удалить ее из себя, чтобы хоть мысленно попытаться стереть этот момент. Она сделала судорожное глотательное движение. Но Танджиро был начеку. Его рука, все еще сжимавшая ее челюсть, резко дернула ее голову назад, прерывая глоток. Он не позволил бы ей так легко избежать унижения. Его пальцы разжались, и пустой, липкий презерватив полетел в сторону, бесшумно приземлившись на каменный пол. Прежде чем она успела осознать его намерение, его лицо приблизилось к ее вплотную. Его губы, холодные и требовательные, с силой прилипли к ее губам в грубом, почти зверином поцелуе. Это не было проявлением страсти; это был акт доминирования, осквернения и пытки. Его язык, сильный и настойчивый, вторгся в ее рот, преодолевая слабое сопротивление. Внутри ее рта его язык начал свою отвратительную работу. Он не просто исследовал ее; он действовал как кисть, как шпатель. Он принялся методично, с циничной тщательностью, размазывать и обмазывать всю ее ротовую полость разлитой спермой. Он втирал липкую жидкость в ее десны, заставлял ее скользить по внутренней поверхности щек, смешивал ее со слюной, покрывал ею основание языка и гортань. Каждое движение его языка было направлено на то, чтобы гарантировать, что ни один миллиметр слизистой оболочки не избежит контакта с этой субстанцией, чтобы вкус, запах и ощущение спермы проникли в ее сознание как можно глубже. Он хотел, чтобы она не просто проглотила ее, а чтобы она пропиталась ею, чтобы это воспоминание врезалось в ее память навсегда, чтобы каждый раз, когда она закроет глаза, она снова чувствовала бы этот грубый поцелуй и вкус чужого семени, насильно оставленный на ее языке сыном. — Кьях~!(Канао) — Тсс... Тише...(Клон) Пока в центре комнаты разворачивался чудовищный акт насилия над Киэ, Канао стояла, парализованная ужасом, ее взгляд был прикован к кошмарной сцене. Она не сразу осознала приближающуюся угрозу сзади. Внезапно ее тело пронзила волна ледяного страха, когда чья-то чужая, холодная рука грубо прикоснулась к ее интимному месту сквозь тонкую ткань унизительного наряда. Одновременно с этим другая рука с силой сжала ее грудь, пальцы впились в нежную плоть, причиняя боль. Резкий, непроизвольный вздох вырвался из ее губ. Этим кем-то был клон. Он подкрался к ней бесшумно, словно тень, и теперь его собственное тело, уже возбужденное от наблюдения за пыткой Киэ, жаждало новой забавы. Он прижался к ее спине, его дыхание стало горячим и тяжелым у нее на шее. Он приблизил свое лицо к ее щеке, и его язык, шершавый и влажный, медленно, с отвратительной нежностью, провел по ее коже от скулы до виска, оставляя за собой холодную, липкую полосу. В то же время его рука, скользнув под короткую юбку, нашла ее вагину. Без малейшей прелюдии или попытки смазки, он с силой вонзил внутрь два своих пальца — средний и безымянный. Резкое, болезненное проникновение заставило ее тело напрячься и податься вперед, но его вторая рука, все еще сжимавшая ее грудь, удерживала ее на месте, не давая отстраниться. Он начал методично, с жестокой размеренностью, двигать пальцами внутри нее, растягивая и травмируя нежные ткани, его движения были синхронизированы с мерзкими ласками его языка на ее лице. Тем временем Танджиро, его движения резкие и лишенные какой-либо тени нежности, грубо схватил Киэ за челюсть, его пальцы впились в ее кожу, заставляя ее безвольный рот силой раскрыться. Не теряя ни секунды, он схватил один из отвратительных, наполненных до краев презервативов, висевших на веревке у ее бедра, и с силой протолкнул его ей в рот. Тонкая резиновая оболочка не выдержала грубого обращения и разорвалась под давлением его пальцев и ее зубов. — Недоразвитый! Что ты творишь!?(Демон Танджиро) — Решил потрахаться с Канао-чан, Господин~(Клон) — Запрещаю!(Демон Танджиро) — ГХА-А-А-А!!! ЗА ЧТО, ГОСПОДИН!?(Клон) — Хе-хе, ты от шлюхи родился(Демон Танджиро) Взгляд Танджиро, до этого момента поглощенный мучениями Киэ, резко метнулся в сторону клона и Канао. Увидев, что его двойник, движимый собственным низменным возбуждением, уже готовится совершить насилие над новой жертвой, его лицо исказила внезапная, стремительная волна гнева. Это была не ревность, а ярость существа, чью абсолютную власть осмелились оспорить, пусть даже его же собственная копия. Его голос, низкий и пронизывающий, как ледяной ветер, разрезал воздух, обращаясь к клону с требованием объяснить его самоуправство. Клон, чье сознание было затуманено животной страстью, лишь подтвердил намерения своего действия, не видя в них ничего предосудительного, ведь он лишь следовал той же природе, что и его создатель. Это подтверждение стало последней каплей. Лицо Танджиро стало абсолютно бесстрастным, лишь в глубине глаз плясали зеленые огоньки чистой, концентрированной ненависти. Он не стал делать ни единого физического движения. Он просто сжал свою руку в тугой, напряженный кулак, будто что-то дробя в ладони. В тот же миг невидимая, сокрушительная сила, исходящая прямо от Танджиро, сжала промежность клона с такой чудовищной мощью, будто его схватили гигантские клещи из чистой энергии. Его мошонка и член, бывшие секунду назад возбужденными, были не просто раздавлены. Они были разорваны, превращены в кровавую кашицу из плоти, сосудов и нервов в одно мгновение. Раздался не крик, а оглушительный, горловой рев невыразимой агонии, вырвавшийся из легких клона. Он рухнул на колени, его руки инстинктивно потянулись к тому, что секунду назад было его мужской сутью, но нашли лишь горячее, пульсирующее месиво и хлещущую кровь. Сквозь кровавые слезы и шоковую боль, клон, захлебываясь собственным воплем, сумел выкрикнуть вопрос, полный недоумения и страдания. Он спрашивал, за что, за какое преступление или за какие добрые дела он обречен на такую немыслимую муку. Танджиро, наблюдая за его конвульсиями, лишь усмехнулся. Его ответ был легкомысленным, циничным и абсолютно бесчеловечным, как удар хлыста. Он отшутился, бросив в лицо своему умирающему отражению оскорбление, что тот и родился-то от шлюхи, и потому его существование не имеет никакой ценности и может быть прервано по малейшей прихоти настоящего хозяина. Эти слова прозвучали финальным аккордом, после которого тело клона, лишенное воли и искалеченное, окончательно обмякло в луже его же крови и внутренностей. — ГЬЯ-Я-ЯХ~!(Киэ) — Отдохни, мамочка~ Ты хорошо поработала~(Демон Танджиро) — Танджиро...(Канао) — Как дела, мой цветочек? Видать, клон плохо ухаживал за тобой, да? Не бойся, я буду лучше.(Демон Танджиро) Спустя долгое, казавшееся вечностью время безжалостного и яростного секса, тело Танджиро наконец достигло кульминации. Его движения, до этого резкие и методичные, стали судорожными, последние мощные толчки его бедер вонзили его член так глубоко, как только было возможно, прямо в самую утробу Киэ. С низким, удовлетворенным стоном, больше похожим на рычание, он излил в нее огромный объем своей горячей, густой спермы. Жидкость под большим давлением заполнила ее матку до самых краев, растягивая ее стенки, достигая каждую складку, каждый уголок, будто он намеренно стремился не просто оплодотворить ее, а гарантировать, что она забеременеет не одним, а целой дюжиной, если не больше, его демонических отпрысков, чтобы навсегда запечатлеть свое владычество в самом ее нутре. От этого последнего, оскверняющего акта из горла Киэ вырвался короткий, прерывистый вскрик, в котором не осталось ни ярости, ни мольбы, лишь последний, хриплый выдох сломленного существа. После этого она затихла. Ее тело, изможденное и покрытое синяками, семенем и кровью, полностью обмякло. Голова безвольно упала на холодный каменный пол, щекой прилипнув к его шершавой поверхности. Ее глаза, широко раскрытые, были лишены какого-либо осмысленного выражения. Они не видели ни Танджиро, ни комнаты, ни даже собственного позора. Ее взгляд был устремлен куда-то в пустоту, в отдаленный угол, залитый тенями, но он ничего не воспринимал. Это был взгляд полной отрешенности, глубокого психологического шока, за которым скрывалось абсолютное опустошение, поглотившее ее разум, чтобы защитить его от невыносимой реальности. Танджиро, не удостоив ее больше ни единым взглядом, медленно поднялся. Он вытащил свой окровавленный член, и с легкой, почти ленивой походкой направился к Канао. Девушка все еще стояла на том же месте, парализованная страхом. Ее тело дрожало, а глаза, полные слез, были прикованы к искалеченному телу клона, лежащему в луже крови у ее ног. Приблизившись, Танджиро остановился перед ней. Его осанка, прежде излучавшая чистую ярость и жестокость, внезапно изменилась. Он наклонился к ней, и его голос, который только что рычал приказами и насмехался, внезапно стал тихим, мягким и обволакивающим, как ядовитый мед. Он начал говорить ей ласковые слова, полные фальшивой заботы. Он сожалел о том, как с ней грубо обращался тот невоспитанный клон. Он называл ее хрупким, прекрасным цветочком, который нуждается в нежности и защите. Он уверял ее, что с ним все будет иначе, что он будет обращаться с ней гораздо лучше, что он будет ухаживать за ней, оберегать ее от всех невзгод. Эта резкая смена тона, это проявление мнимого участия после только что совершенного акта невообразимого насилия, было, возможно, еще более пугающим и отталкивающим, чем прямая жестокость. Это был шепот палача, предлагающего утешение своей следующей жертве. — Это женщина, твоя мама?..(Канао) — Да, но из другого мира.(Дем он Танджиро) — Ты изнасиловал её?.. За что?..(Канао) — Захотел. И что?(Демон Танджиро) — Н-нет! Уйди!(Канао) Канао, все еще дрожа от ужаса и отчаяния, нашла в себе крошечную искру мужества, чтобы задать вопрос, который жгли ее изнутри. Ее голос был тихим, прерывистым, но полным неподдельного ужаса и осуждения. Она спросила его, почему, зачем он совершил такое чудовищное деяние — изнасиловал собственную мать. Танджиро встретил ее вопрос не гневом, а широкой, безмятежной, почти блаженной улыбкой. Его ответ был простым, легкомысленным и от того еще более ужасающим. Он заявил, что сделал это потому, что захотел. И что с того? В этих словах не было ни тени раскаяния, ни попытки оправдания, лишь абсолютное, холодное принятие своей природы и своих желаний как высшего закона. Услышав это, что-то в Канао окончательно надломилось. Страх на мгновение был вытеснен чистой, необузданной яростью. Ее рука, сжатая в кулак, с силой, рожденной отчаянием, ударила его в грудь. Удар был слабым, почти детским против его демонической мощи, но он был символом ее последнего протеста. Не думая о последствиях, она резко развернулась и бросилась бежать, ее ноги понесли ее к двери, к призрачной надежде на спасение. Однако она не успела сделать и пары шагов. Танджиро даже не сдвинулся с места в привычном понимании. Он просто исчез и в тот же миг материализовался прямо у нее за спиной, его движение было столь быстрым, что слилось в размытый силуэт. Он просто поднес свою руку, даже не касаясь ее. Канао, почувствовав леденящее присутствие прямо за собой, в ужасе обернулась. Но за ее спиной никого не было. Танджиро снова исчез. В следующий миг, прежде чем ее мозг успел обработать это исчезновение, чья-то железная хватка вцепилась в ткань ее костюма горничной на спине. Ее с силой, рывком, отбросили назад, заставив потерять равновесие. Это был Танджиро, появившийся теперь перед ней. Он притянул ее к себе, их тела на мгновение соприкоснулись. Затем его ладонь с громким, звонким шлепком опустилась на ее обнаженную ягодицу. Резкая, жгучая боль заставила ее вскрикнуть, ее тело непроизвольно выгнулось. После этого он крепко обхватил ее обеими руками, прижав к себе так сильно, что она не могла пошевелиться. Его объятия были не нежными, а сковывающими, как стальные тиски. И тогда его указательный палец медленно, почти ласково, поднялся к ее виску. Он начал водить им по нежной коже у ее виска, его движение было медленным, гипнотическим и невероятно угрожающим, словно палач, примеряющийся к месту будущего удара, наслаждаясь ее трепетом и полным пониманием ее абсолютной беспомощности.