The Gilded Cage / Позолоченная клетка

Поместье Нота. Спальня Гермионы. Полночь. Холод пришел не снаружи. Он поднялся изнутри, как ледяной родник, пробившийся сквозь трещины в душе. Гермиона лежала, свернувшись калачиком под тяжелым бархатным покрывалом, но оно не спасало. Боль в виске, тупая и напоминающая, пульсировала в такт ее мыслям. Волосы. Он взял мои волосы. С тех пор она ловила каждый шорох, каждый скрип дома, ожидая новой, невидимой атаки. Страх стал ее второй кожей, липкой и холодной. Тишину разорвал не звук, а ощущение. Воздух в комнате сгустился, потяжелел. Свечи на тумбочке погасли разом, не сдутые ветром. Их фитили лишь слабо задымились. В кромешной тьме Гермиона замерла, сердце прыгнуло в горло. Она знала. Он здесь. В дверном проеме, едва различимый на фоне чуть более светлого коридора, стоял силуэт. Маска. Белая, гладкая, с клубящейся дымкой, поглощающей скудный свет. Но что-то было иначе. Он не был в плаще. Только темный, облегающий свитер и брюки. И без перчаток? Его бледные, длинные пальцы были видны в полумраке. Холод исходил от него волнами, заставляя кожу Гермионы покрываться мурашками даже под одеялом. Он двинулся к кровати, бесшумно, как тень. Гермиона инстинктивно вжалась в подушки, пытаясь стать невидимой, несмотря на безнадежность попытки. – Н-нет, – прошептала она, голос сорвался в хрип. – Уйди. Он остановился у края кровати. Его рука голая, бледная и холодная, как мрамор легла поверх одеяла, на ее бедро. Гермиона вздрогнула, как от удара. Прикосновение без барьера перчатки было в тысячу раз более интимным, более вторгающимся. – Ты сломала мой портрет, Гермиона. Этот голос. Он прозвучал будто впервые. И это было хуже, чем его молчание. Голос был низким, ровным, как течение подземной реки. Он звучал знакомо и одновременно чуждо, словно пропущенный через фильтр льда и расстояния. Маска не двигалась, дымка клубилась чуть интенсивнее. – Это было невежливо. – Кто ты? – выдохнула она, пытаясь вглядеться в клубящуюся пелену, надеясь уловить хоть намек на черты. – Зачем ты это делаешь? Его пальцы сжали ее бедро сквозь одеяло. Холод проник в мышцы. – Я делаю то, что должен. То, что давно хотел. – Голос был спокоен, почти задумчив. Его рука двинулась вверх по ее ноге, к талии, отталкивая одеяло. Холодный воздух ворвался под покрывало. – Ты здесь, потому что принадлежишь мне, ты должна быть здесь. Со мной. Не там, среди них. Среди Поттера или Уизли. Упоминание друзей ударило, как нож. Гермиона попыталась отодвинуться, но его вторая рука легла ей на плечо, прижимая к матрасу. Сила была нечеловеческой. Холод его пальцев обжигал кожу сквозь тонкую ткань ночной рубашки. – Они тебя ищут, – прошипела она, пытаясь найти в его тоне слабину, страх. – Гарри найдет меня! Из-под маски донесся тихий, ледяной смешок. Не веселый. Презрительный. – Поттер? – Голос капнул ядом. – Он мечется, как муха в паутине. Ищет призраки. Тщетно. – Его пальцы нашли край рубашки, скользнули под нее, коснувшись обнаженной кожи живота. Гермиона зажмурилась, сдерживая подкатившие к горлу слезы. – Он никогда не найдет тебя, Гермиона. Никто не найдет. Ты исчезла. Его рука двинулась выше, к ребрам, холодные пальцы скользнули по нижнему краю ее груди. Гермиона задрожала. Страх смешивался с предательским теплом, поднимающимся из глубины. Нет. Не снова. Она попыталась сбить его руку, но ее запястье было схвачено и прижато к простыне с ледяной силой. Он наклонился над ней. Дымка маски заполнила все ее поле зрения. От нее пахло морозом и чем-то горьким, как полынь. – Я вижу, как ты смотришь в окно, – прошептал он, его голос вдруг стал интимным, опасным. Его голые пальцы наконец коснулись соска, сжали его. Холод и давление вызвали резкую волну боли и чего-то еще. Гермиона вскрикнула. – Ждешь принца? Рыцаря? – Пальцы закрутили сосок, заставляя ее выгнуться. – Его нет. Он не придет. Только я. Всегда только я. Он отпустил ее запястье, и его рука рванула вниз, срывая с нее ночную рубашку одним резким движением. Ткань порвалась с тихим звуком. Холодный воздух обжег обнаженную кожу. Гермиона попыталась прикрыться руками, но он отшвырнул их, прижав ее ладони к простыне по бокам от головы. Его пальцы – длинные, холодные, сильные – впились в ее запястья. – Посмотри на меня, – приказал он, голос потерял ровность, в нем зазвучала хриплая нотка одержимости. – Смотри в дымку. Видишь его? Гермиона застыла. Его? Кого? Сердце бешено заколотилось. Сквозь клубящуюся пелену мелькнула тень? Намек на знакомую линию подбородка? Очертание брови? Образ Теодора Нота, любимого и желанного, вспыхнул в ее измученном мозгу с болезненной яркостью. Нет! Это ловушка! – Нет… – простонала она, отворачиваясь. Его рука резко дернула ее за подбородок, заставляя смотреть прямо в маску. Дымка клубилась, будто живая, формируя и расплывая призрачные черты. –Видишь? – его голос стал жестче, настойчивее. В нем слышалось безумие. – Он здесь. Для тебя. Только для тебя. Я здесь. Он отпустил ее подбородок, и его рука скользнула между ее ног. Голые, ледяные пальцы нашли ее влажность – предательскую, ненавистную ей самой. Он издал тихий, похожий на шипение звук удовлетворения. – Твое тело знает правду, Гермиона, – прошептал он, его пальцы начали свои холодные, методичные круги. – Знает, кому оно принадлежит. Знает кого хочет. Даже если твой разум лжет. Гермиона закусила губу до крови, пытаясь подавить стон. Слезы текли по вискам. Его слова были хуже прикосновений. Они вбивали клин между ее разумом, кричащим о насилии, и телом, откликающимся на стимуляцию. И эта дымка она плясала перед глазами, то напоминая Теодора, то растворяясь в пугающей пустоте. – Перестань – выдохнула она, голос срываясь на рыдание. – Это не не любовь. Это… – Это обладание, – закончил он за нее, голос вновь стал ровным, холодным, как его пальцы внутри нее. – Абсолютное и вечное. И ты отвечаешь мне. Здесь. – Он надавил, найдя нужную точку. Волна нежеланного, огненного удовольствия прокатилась по ней, заставив содрогнуться. – Твоя влажность, твой жар, они мои. Как и ты. Он убрал пальцы. Гермиона услышала звук расстегивающейся ширинки, шелест ткани. Она зажмурилась, ожидая ледяного вторжения. Его вес придавил ее к кровати. Колени раздвинули ее ноги. И тогда его ладонь– голая и холодная – легла ей на живот, чуть ниже пупка. Не грубо. Почти ласково. Контраст был невыносим. – Скоро… – прошептал он, его губы (или то, что было за маской) почти коснулись ее уха. Голос звучал искренне? С нежностью? – Скоро ты поймешь. Скоро дымка рассеется. И ты увидишь его. Лицо того, кто всегда любил тебя. Только тебя. И прежде чем она успела осмыслить эти чудовищные слова, он вошел в нее. Голый, холодный, как айсберг.Боль от ледяного вторжения была острой, пронизывающей. Гермиона вскрикнула, выгнувшись. Но его рука на животе удерживала ее, а голос в ухе звучал как кошмарный сон: – Смотри в дымку, Гермиона. Смотри и представляй его. Представляй его внутри тебя. Это он. Всегда он. Он начал двигаться. Медленные, глубокие, неумолимые толчки. Каждый вгонял в нее холод. Каждый сопровождался его тихим, монотонным нашептыванием в ухо: – Его руки… его тело… его любовь… Только его. Чувствуешь? Чувствуешь его, Гермиона? Это была пытка. Физическая от ледяного трения. Психологическая от принуждения проецировать образ любимого человека на насильника. Душевная от осознания, что ее тело предательски отзывалось теплом на этот ледяной ад, на его слова. Слезы душили ее. Она пыталась бороться, но его руки держали ее, а голос гипнотизировал, вплетая имя Теодора в кошмар реальности. – Теодор… – вырвалось у нее невольно, как стон, как мольба о спасении и как признание в безумии. Из-под маски донесся тихий, торжествующий вздох. – Да… – прошептал голос, его ритм участился. – Теодор. Всегда Теодор. Для тебя. Он кончил, изливая в нее новую порцию ледяной пустоты. Гермиона почувствовала, как холод растекается внутри, замораживая все, даже стыд. Он замер на мгновение, затем вышел. Его голая рука снова коснулась ее щеки, смахивая слезу. Прикосновение было почти нежным. – Спи, – прошептал голос из дымки. – Спи и думай о нем. О твоем Теодоре. Он рядом. Всегда рядом. Он исчез так же бесшусно, как появился. Холод отступил, оставив после себя ледяное семя внутри и горящие слезы на щеках. Гермиона лежала, трясясь, обнаженная и опустошенная. Его слова звенели в ушах, смешиваясь с ее собственным предательским стоном: Теодор... Теодор... Теодор... Дымка рассеялась, оставив только тьму. И сомнение, страшное и ядовитое: Кто скрывался за маской? И почему он заставлял ее думать о Нотте? Было ли это просто жестокой игрой? Или... Мысль была слишком чудовищной, чтобы ее допустить. Но она поселилась в ее сердце, холодная и тяжелая, как его прикосновение. Клетка сжималась не только вокруг тела, но и вокруг разума.