The Gilded Cage / Позолоченная клетка

Поместье Нотта. Скрытая Обсерватория. Тишина обсерватории, расположенной в самой высокой башне поместья, была гнетущей. Сквозь купол из черного хрусталя лился лунный свет, окрашивая все в серебристо-холодные тона. Теодор Нотт стоял у массивного окна, но смотрел не на звезды. Его взгляд был устремлен вниз, на магический глобус, парящий в центре комнаты. На нем, вместо стран и океанов, светились точки – защитные чары поместья. Сейчас по его периметру, как назойливые мошки, сновали крошечные светящиеся фигурки – авроры. Они уже несколько часов прочесывали территорию, тыкали палочками в стены, в землю, в воздух. Бесполезно. Нотт сжал кулаки так, что костяшки побелели. Ледяное спокойствие, его броня, дало трещину. Сквозь нее прорывалась ярость. Глухая, сжигающая. – Идиоты, – его голос, обычно ровный, прозвучал хрипло и громко в пустом зале. – Слепые кроты, роющиеся в навозе, ищущие алмаз! – Он резко развернулся от окна, его тень метнулась по стенам. – Они здесь. В моем доме. Ищут мое сокровище. Считают, что имеют право?! Он подошел к глобусу, его пальцы повисли над крошечными фигурками авроров. – Вы думаете, у вас есть сила? – прошипел он, обращаясь к невидимым врагам. – Вы думаете, ваши жалкие «Оментумы» и «Гоменум Ревелио» что-то значат против древней крови Ноттов? Против моей воли? – Он резко махнул рукой, и глобус завибрировал. Одна из светящихся точек-авроров на краю поместья мигнула и погасла – иллюзия проваленного защитного заклятия, созданная для отвода глаз. – Ищите! Ройтесь в пыли предков! Вы найдете лишь прах и тени! Но гнев не утихал. Он прошелся по залу, его шаги гулко отдавались в тишине. Взгляд упал на небольшую витрину. За стеклом лежали не артефакты, а безделушки. Сломанный карандаш с зазубренным кончиком (подобран в библиотеке на 3-м курсе). Засушенный цветок наперстянки (упал из ее волос во время прогулки у озера на 6-м). Клочок пергамента с ее почерком – список книг по артемизии, случайно оброненный. Его коллекция. Физические свидетельства его многолетней слежки, его одержимости. – Они хотят забрать ее, – его голос стал тише, но ядовитее. Он подошел к витрине, коснулся холодного стекла над сломанным карандашом. – Забрать мое совершенство. Мой шедевр страха и покорности. Превратить ее обратно в Гермиону Грейнджер. В символ. В героиню. – Он сжал кулак. – Этого не будет. Никогда. Идея созревала в его сознании, холодная и жестокая, как обсидиановый нож. Сначала как кошмар, потом как единственный выход сохранить контроль. Сохранить ее для себя. Пусть и в иной форме. – Стереть… – прошептал он, и слово повисло в воздухе, как приговор. – Стереть все. Каждый след. Каждую царапину на душе. Каждое воспоминание об этих стенах и обо мне. – Он закрыл глаза, представляя ее чистую, незапятнанную, как в первый день в Хогвартсе. Без страха в глазах. Без знания его власти. Без него. Пустое полотно. Голос сорвался. В нем впервые прозвучала боль. Или просто ярость потери? Он открыл глаза. В них горел ледяной, безумный огонь. – Да. – Решение кристаллизовалось. – Если я не могу владеть ею здесь я верну ее туда. В начало. Туда, где она была почти моей. Где я только наблюдал. – Он повернулся к глобусу, к мельтешащим точкам авроров. – Они найдут ее. Но найдут никем. Найдут потерянной, чистой и не тронутой. Последние слова он выплюнул с горьким презрением. Хагрид… да, тупой великан. Он часто шарит в Лесу. Он найдет ее. И они… – его губы искривились в подобии улыбки, – …они будут так счастливы, что даже не спросят как. Главное ,что жива. Главное – что «цела». Но прежде... Прежде чем уничтожить плоды своего труда, он должен был взять его в последний раз. Насладиться совершенством, которое он создал, прежде чем разбить его вдребезги. Ощутить ее страх, ее ненависть, ее предательский жар – в последний раз. Как прощание. Спальня Гермионы. Предрассветные часы. Он вошел без предупреждения. Холод предшествовал ему, заставляя свечи на стенах погаснуть. Гермиона, сидевшая на кровати в изнеможении после ритуала (ладонь была перевязана грубым бинтом, лицо мертвенно-бледное), вжалась в изголовье. В его позе, в самой ауре, витавшей вокруг него, было что-то новое – опасная, лихорадочная решимость. – Встань, – его голос звучал жестко, без обычной ровной ледяности. В нем слышалось напряжение. – Сейчас. Она не двигалась, парализованная страхом и слабостью. Он шагнул вперед, схватил ее за плечи, поднял как тряпичную куклу. Его пальцы впились в кожу, холодные и безжалостные. – Что… что ты задумал? – прошептала она, пытаясь вырваться. Его хватка была железной. – Прощание, Гермиона, – прошипел он, его маска была в сантиметрах от ее лица, дымка клубилась неистово. – Последний акт нашей симфонии. – Он толкнул ее на кровать. – Сними одежду. Сама. Или я сделаю это за тебя. В его тоне не было места для переговоров. Дрожащими руками, под его безжалостным взглядом, она расстегнула платье (простое, серое, выданное слугами), сбросила его. Стояла перед ним, обнаженная, дрожащая, униженная. Он медленно обошел ее, изучая каждую линию тела, каждый синяк, каждую царапину – следы его владычества. – Совершенство, – прошептал он, голос внезапно стал почти нежным, но от этого только страшнее. – Мое совершенство. – Его голая рука коснулась ее щеки, затем медленно поползла вниз по шее, к ключице, к груди. – Я лепил тебя годами. Наблюдал. Ждал. И вот… – Его пальцы сжали сосок, заставив ее вскрикнуть. – …вот он – шедевр. Испорченный, но мой. И только мой. Даже когда я верну тебя в их жалкий мир, здесь, – он прижал ледяную ладонь к ее животу, чуть ниже пупка, –ты будешь носить мое клеймо. Пустоту, которую я создал. Он толкнул ее на спину на кровать. Его движения были резкими, лишенными обычной методичной жестокости. В них была поспешность отчаяния. Он расстегнул ширинку, освобождая свою ледяную твердость. Никаких прелюдий. Никаких попыток заставить ее "увидеть" Теодора. Только голое, грубое обладание. Он вошел в нее сразу, глубоко и жестко. Гермиона завыла от боли – физической от вторжения и душевной от осознания, что это последний раз. Последний раз этого ледяного кошмара? Или последний раз вообще? Что он задумал под словом "прощание"? Его слова о "возвращении" пронзили ее мозг ледяной иглой надежды и ужаса. Он двигался с яростной силой, его руки впились в ее бедра, оставляя синяки. Маска была низко над ее лицом, дымка застилала все. – Чувствуешь? – он хрипел, каждый толчок был как удар. – Чувствуешь, как я стираю себя из тебя? Каждый толчок, каждый стон, это последний. – Он вогнал себя глубже, заставляя ее кричать. – Скоро ничего не останется. Ни боли. Ни страха. Ни меня. Только пустота. Чистая, девственная пустота. Как в тот день когда ты впервые села в поезд. – Его ритм стал неистовым. – Забудь! Забудь этот холод! Забудь эти стены! Забудь мое прикосновение! Забудь меня! Он кончил с тихим, похожим на стон рыком, изливая в нее последнюю порцию ледяного семени. Он замер на мгновение, полностью погруженный, как будто пытаясь впечатать себя в нее навсегда. Затем резко вышел. Он стоял над ней, тяжело дыша (редкость для него), его силуэт дрожал в полумраке. Гермиона лежала, плача беззвучно, чувствуя, как холод растекается внутри, смешиваясь с отчаянием. Стереть? Он собирался стереть ей память? Вернуть ее как ни в чем не бывало? Он оделся с неестественной быстротой. Потом подошел к ней. В его руке был не нож, а тонкий серебряный стилус со сложной рунической насадкой, светящейся тусклым синим светом. – Прощай, Гермиона Грейнджер, – его голос снова стал ровным, ледяным, но в нем слышалась усталость? – Ты была самым ценным экспонатом в моей коллекции. – Он прикоснулся светящимся кончиком стилуса к ее виску. – Обливиэйт! Синий свет вспыхнул ослепительно ярко, затопив комнату, проникнув ей в глаза, в уши, в самое сознание. Гермиона почувствовала, как всё – боль, страх, стыд, лица слуг, роскошь комнат, ледяные прикосновения, его голос, его маску, его имя – вырывается с корнем.Как будто гигантская ластик прошелся по пленке ее памяти. Осталась только нарастающая белая пустота и чувство падения. Окраина Запретного леса. Раннее утро. Хагрид шел по опушке, бормоча под нос. Он проверял капканы на клопов-убийц (хотя Макгонагалл тысячу раз говорила, что они вне закона). Утро было туманным и сырым. – Клянусь бородой… – он пробормотал, протирая глаза. – Альбус бы не одобрил, но они же тва-а-ари! И тут он ее увидел. Фигурку, лежащую у корней огромного старого дуба. Маленькую, скрюченную. В рваном, грязном платье (то самое серое, но теперь оно было в грязи и порезах от веток). Без обуви. Бледное лицо было мирным, как у спящего ребенка. – Нет… не может быть – Хагрид замер, огромное сердце колотилось как бешеное. Он бросился вперед, сбивая кусты. – Гермиона? ДЕВОЧКА?! Он осторожно перевернул ее. Она была холодной, но дышала ровно. Глаза были закрыты. На ее виске, где он прикоснулся стилусом, виднелся слабый, почти заживший синий рунический шрам, похожий на снежинку. Хагрид его не заметил. Он видел только пропавшую, найденную живой. – Гермиона! Проснись, девочка! – Он тряхнул ее за плечо, осторожно. Ее веки дрогнули, открылись. Глаза пустые. Не испуганные, не узнающие. Просто ясные и чистые, как у первокурсницы, только что приехавшей с вокзала. Она удивленно посмотрела на огромное, заросшее бородой лицо, склонившееся над ней. – Где… где я? – ее голос звучал слабо, но без тени страха или воспоминаний. – Кто вы? Что это за место? Хагрид зарыдал от облегчения, не обращая внимания на странность вопроса. Он схватил ее в охапку, прижимая к своей огромной груди, как драгоценность. – Все хорошо, девочка! Все хорошо! Я тебя нашел! Хагрид тебя нашел! Ты дома! Ты в безопасности! Он понес ее к замку, громко крича о помощи, не видя, как из густого тумана за деревьями за ним наблюдают ледяные, безучастные серые глаза. Теодор Нотт стоял, невидимый под мантией-невидимкой. В его руке он сжимал последнюю прядь темных вьющихся волос Гермионы,не попавшую в ритуал сокрытия. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря – триумф, горечь потери, и ненасытная жажда начать коллекцию заново. Его шедевр был утерян. Но холст… холст был чист. И он знал каждую его нить.