The Gilded Cage / Позолоченная клетка

Больничное крыло. Утро Солнечные лучи, игравшие на безупречно белых простынях, казались издевательством. Гермиона сидела, обхватив колени, подбородок уперся в костлявый выступ коленной чашечки. Физически функционировала.Ссадины стянулись, синяки поблекли в зелено-желтые тени, мышцы не дрожали. Но внутри была вечная мерзлота.Не холод – отсутствие. Где должна была быть память о пропавших неделях, зияла арктическая пустота. Не боль, не страх, ничего. И этот вакуум грохотал в черепе гулче любого крика. – Хогсмид... Солнечно... Чернила...– она мысленно прокручивала кинопленку до последнего кадра. – Темнота. – Пленка рвалась. Рвалась с чистым, хирургическим краем. Не туман, не обрывки, а срез. Как ампутация части души. Она сжала веки, впиваясь ногтями в голую кожу рук. Ни звука. Ни запаха дыма или земли. Ни себя в том времени. Только зияние. – Гермиона? – Голос Гарри был натянутой струной. Он сидел на краю кровати, его пальцы сжимали край матраса, белея костяшками. – Может, что-то? Тень? Шепот? Чувство холода? Что-нибудь? Она встряхнула головой, не открывая глаз. Голос сорвался, хриплый от бесплодных усилий: – Пустота, Гарри. Абсолютная. Как... как страница, вырванная из книги. Края ровные. Текст исчез. – Она открыла глаза. В них не было слез. Только ледяное отчаяние и смущение перед его немой мукой. – Я не притворяюсь. Я хочу помнить. Но там ничего нет. Рон, стоявший у окна спиной, резко обернулся. Его лицо было искажено гневом и беспомощностью. – Это не просто амнезия, Гарри! Это как будто кто-то выжег ее! – Он ткнул пальцем в направлении ее виска, где синел еле заметный шрам-снежинка. – Мадам Помфри говорит "неизвестная магия"! Видано?! Гарри схватил ее руку – не для утешения, а как якорь в бушующем море его подозрений. Его зеленые глаза горели. – Мы найдем, кто это сделал. Клянусь. Этот шрам это ключ. Метка. Ледяной Грот под Астрономической Башней. Полночь. Тепло Хогвартса не проникало сюда. Воздух резал легкие кристалликами льда. Стены пещеры, скрытой за иллюзией скальной породы, сияли голубым фосфором древнего льда. В центре, на пьедестале из черного базальта, стоял тигель Вальтурна – чаша из черненого серебра, покрытая рунами стужи. Теодор Нотт стоял без мантии, в тонкой черной рубашке. Его бледная кожа отливала синевой в свете тринадцати ледяных свечей, горящих без тепла. Перед ним на льду лежали инструменты: Стилус Памяти: Игла из осколка вечного льда, заточенная на зарекании. Чаша Снежных Слез: Выточена из цельного горного хрусталя. Последняя Прядь: Темные, вьющиеся волосы Гермионы, как змея на снегу. Ритуал начался не с заклинаний. С тишины.Грот вобрал звук его дыхания, биения сердца. Только треск льда под ногами нарушал абсолютную тишь. Он поднял стилус. Острие коснулось подушечки его большого пальца. Кровь – темная, почти черная в синем свете – выступила каплей. Не алая жизненная сила, а вязкий нектар ночи. Он поднес палец к Чаше Снежных Слез. Капля упала на дно с шипением, застывая в рубиновый кристаллик. "Sanguis Obsessoris..." (Кровь Одержимого) – его голос был шепотом ледяного ветра, вырывающимся сквозь стиснутые зубы. Руны на тигле вспыхнули ультрамарином. Затем – прядь. Он опустил волосы в Чашу поверх застывшей крови. Прикосновение льда к волосу вызвало тихий звон, словно хрустальный колокольчик. Он поднял Чашу к губам и выдохнул. Не воздух – собственную мерзлоту. Иней покрыл стенки Чаши, скрепив кровь и волосы в мутную багрово-синюю пасту. Он вылил эту субстанцию в кипящую без огня поверхность тигля Вальтурна. "Crinis Captivae..."(Волос Пленницы) Беззвучный взрыв синего пламени на миг ослепил. Когда свет спал, в тигле бурлила жидкость, не вода, а сжиженный свет луны в полярную ночь. Холодный, тяжелый, с перламутровыми завитками, внутри которых пульсировали золотые искры – остатки ее жизненной силы. Нотт погрузил стилус в кипящий эликсир. Игла вобрала сияние, став светящимся шланлем. Он вынул ее, поднял над головой. Руны на стилусе пылали. "Glacies in Venis! Sitis in Anima! Te Pertinere Mihi!" (Лед в жилах! Жажда в душе! Ты принадлежишь мне!) Его голос гремел в гроте, заставляя ледяные сталактиты дрожать. Свет стилуса выстрелил в купол пещеры, отразился тысячами синих молний, впитываясь обратно в тигель. Зелье успокоилось. Стало зеркально-гладким, чернильно-синим с золотой рябью. Готово. "Frigus Desideri" – Холод Желания. Не любовь. Химическая тоска. Наркотическая зависимость от его присутствия. Он перелил зелье в флягу из слезы морского ледяного демона– сосуд, мгновенно покрывающийся инеем при наполнении. Одно прикосновение и кожа немела. Он спрятал флягу под рубашкой, рядом с сердцем, не чувствуя холода. Только предвкушение. Первая капля в ее чай. Первый шаг ее души в его ледяную паутину. Библиотека. После обеда. Шум шепота за спиной был физической болью. Гермиона уткнулась лбом в раскрытый фолиант "Неразрушимые Барьеры Древних". Слова плясали, смысл ускользал. Пробел в памяти нет, пропасть, ее затягивала все. Мысли, усилия, волю. Зачем учиться? Зачем бороться? Если часть теряется безвозвратно. – Полагаю, даже непобедимым барьерам нужен перерыв? – Голос. Ровный. Знакомый.Как глоток воды в пустыне. Она подняла голову. Теодор Нотт. Он стоял, держа две керамические кружки. Пар от них вился призрачными кольцами. В его серых глазах не любопытство толпы, не боль Гарри. Отстраненная ясность. Как у хирурга, видящего симптом, а не трагедию. – Мятный чай, – он поставил кружку перед ней. Аромат был резковатым, чистым. Под ним едва уловимый холодок, как дыхание открытого морозильника. – Без сахара. Он заметил. В этом не было навязчивости. Факт. Как цвет ее глаз. Она взяла кружку. Тепло обожгло ладони, контрастируя с подтекстом холода. – Я пытаюсь сосредоточиться, – призналась она, звуча слабее, чем хотела. – Но мысли как песок. Он сел напротив, не спрашивая. Его собственная кружка дымилась черным кофе. – Сопротивление пустоте требует силы, которой у тебя сейчас нет, – сказал он просто, без осуждения. - Ты пытаешься строить плотину там, где река ушла под землю. Бесполезно. Лучше исследовать новое русло. Он не говорил "забудь". Он говорил "прими". Это было освобождающим.Она сделала глоток чая. Вкус мяты ударил в нёбо, за ним волна.Не тепла. Анестетика. Острая тревога о пропастипритупилась. Края пустоты смазались, стали менее режущими. Мир вокруг, шум библиотеки, тяжелый взгляд Гарри из-за стеллажа ,отодвинулся. Остался островок тишины. И он. Нотт. Спокойный. Предсказуемый. Якорь. – Новое русло? – переспросила она, голос обрел твердость. – То, что осталось, – он сделал глоток кофе. Его взгляд скользнул по ее шраму-снежинке, но не задержался. –Ты не пробел, Грейнджер. Ты – библиотека с запертым крылом. Уголок его рта дрогнул. – Как ни парадоксально, пустота может стать точкой опоры. Если перестать сражаться с ней. Она смотрела на него. На его безупречную сдержанность. На его ледяную логику, которая сейчас казалась единственным спасением от хаоса. И пила чай. Глоток за глотком. Холодное облегчение растекалось по венам, усыпляя страх, даря ложное ощущение контроля. Она не видела, как в его глазах, когда он смотрел на ее опустошенное, но расслабленное лицо, вспыхнуло голодное удовлетворение. Комната Гарри. Поздно вечером. – Он ДАЛ ЕЙ ЧАЙ, Рон! – Гарри в бешенстве метался по комнате. – И она ПИЛА! Смотрела на него, как... как на спасителя! Рон сидел, сгорбившись, лицо в ладонях. – Она измучена, Гарри. Она хватается за любую соломинку. Даже за Нотта. – Соломинку? – Гарри засмеялся резко. – Он ее палач! Этот чай... этот шрам... его "прогулки" в лес к тому ледяному кругу! Все сходится! Он вывез ее, стер память и теперь... – Гарри замер, лицо побелело. – ...теперь он втирается в доверие. Чтобы что? Насладиться ее беспомощностью? Подготовить почву для чего-то хуже? – Он схватил мантию. – Я не позволю ему. Если она не помнит зла, мы должны помнить за нее. И защитить. Даже от нее самой. Он не видел, как в темном углу комнаты, в тени статуи грифона, ледяной отблеск на миг отразился в стекле окна. И исчез. Тайная Комната Наблюдения Нота. Нотт стоял перед Зеркалом Айсгарда. В нем – Гермиона в госпитале. Она спала. Лицо, наконец, без гримасы скрытого ужаса. Спокойное. Пустое. Как чистый лист пергамента, готовый к новым письменам. Его письменам. Он поднял к губам пустую флягу. На внутренних стенках еще мерцали золотые искры зелья. Он провел языком по ледяному краю. Вкус мяты, горечь кофе, и под ними эссенция ее страха, смешанная с ее подчиняющейся волей. Вкус победы. – Первая нить сплетена, – прошептал он в ледяную тишину комнаты. Зеркало отражало его лицо – бесстрастное, но в глубине серых глаз бушевал темный восторг алхимика, видящего, как реакция пошла по плану. – Пей, Гермиона Грейнджер. Пей мой холод. Ищи мое спокойствие. Скоро ты не сможешь дышать без него. Скоро твоя "пустота" будет принадлежать только мне. Он сжал флягу. Лед поддался, треснув с тихим звоном. Осколки упали на каменный пол, рассыпавшись золотой ледяной пылью. Завтра будет новая кружка. Новая порция холода. Новой шаг в ее добровольное рабство. Охота вступила в самую изощренную фазу. И жертва, сама того не ведая, сделала первый глоток из рук охотника.