The Gilded Cage / Позолоченная клетка

Сон накрыл Гермиону не как отдых, а как западня. Одна секунда — она ворочалась в своей кровати в башне Гриффиндора, пытаясь заглушить эхо яростного спора с Гарри и Роном, следующая — холодный камень впивался в спину, а сырая тьма темницы сжимала горло. Знакомая. Ужасающе знакомая. Память тела содрогнулась, но разум был затянут вязким, сладковатым туманом, знакомым по чаю из рук Теодора. Туман пах им — древесной горечью, пергаментом и холодным дымом. Сон... Это всего лишь сон... — слабая искра осознанности мелькнула и погасла, задавленная волной первобытного страха. Она дернулась, обнаружив невидимые ментальные оковы, сковывающие запястья и лодыжки. Паника, острая и липкая, заставила сердце бешено колотиться о ребра. Она открыла рот для крика. - "Тише, Гермиона." Голос. Низкий, бархатистый, вибрирующий в самой кости. Он возник из пустоты, заполнил собой весь мрак. Знакомый. Его. Облегчение, внезапное и оглушительное, смягчило страх, смешалось с туманом. Этот голос спасение? - "Т-Теодор?" — ее собственный голос сорвался шепотом, хриплым от невидимых слез. Тень отделилась от тьмы. Он был здесь. Неясный силуэт в мраке, но она чувствовала его тепло излучаемое телом, тяжесть взгляда, который она ощущала кожей. Он опустился на колени рядом с ней, движение плавное, как у змеи. Его пальцы — длинные, умелые — коснулись ее виска, смахнули мокрую прядь. - "Я здесь," — прошептал он, и его дыхание, теплое и влажное, коснулось ее щеки. Запах усилился — древесина, дым, что-то металлически-острый, как лезвие. Запах Изверга. В этом сне, отравленном его зельем, он пах безопасностью. - "Ты в безопасности. Я не позволю кошмарам или им причинить тебе боль." - "Им..." — в памяти всплыли искаженные яростью лица Гарри и Рона. Предательство. Нож в спину. Боль сжала грудь. - "Они ненавидят тебя , хотят..." - "Разлучить нас," — он закончил за нее, его губы скользнули по скуле к уголку ее рта. Не целуя. Помечая. - "Но ты сильнее их лжи. Ты чувствуешь правду, не так ли? Здесь?" Его ладонь легла плашмя на ее живот, под тонкой тканью ночной рубашки (как она здесь оказалась?). Горячая точка в ледяном мраке. Гермиона вдохнула резко. Мурашки побежали по коже, но не от холода. От электрического разряда, пробежавшего от его прикосновения к самым сокровенным местам. Туман в голове загустел, превратившись в тягучее золото зелья одержимости. Желание. Жгучее, низменное, всепоглощающее желание этой руки, этого тепла, него. - "Да..." — выдохнула она, не в силах соврать телу, захваченному химией и его волей. - "Покажи мне," — его команда прозвучала мягко, но не оставляла места для отказа. Его пальцы заскользили вверх, под рубашку, к ребрам, к нижнему краю груди. Каждое прикосновение было медленным, исследующим, как ученый, изучающий реакцию подопытной. - "Покажи, как ты скучала по моему прикосновению." Его рука закрыла ее грудь. Не нежно. Твердо. Властно. Большой палец тер сосок через ткань, пока тот не затвердел от смеси боли и невыносимого возбуждения. Гермиона застонала, выгнув спину. Протест застрял в горле, раздавленный волной искусственного экстаза. Нет... Да... - "Ты дрожишь, моя птичка," — он прошептал в ее ухо, его губы коснулись мочки, язык обрисовал контур. Она вздрогнула всем телом. -"От холода? Или от голода?" Его рука скользнула вниз, мимо живота, к бедру. Ткань рубашки таяла под его прикосновением, как истончающаяся грань между сном и кошмаром. - "Голода по мне." Его пальцы впились в ее бедро, раздвигая ноги с неожиданной силой. Холодный воздух темницы ударил по влажному теплу между ее ног. Стыд и возбуждение слились в один огненный шар. - "Теодор, п-подожди..." — попыталась она протестовать, но голос был слабым, прерывистым. - "Ждать?" — он рассмеялся тихо, звук был похож на шелест сухих листьев по камню. - "Но ты же хочешь этого. Твое тело кричит об этом. Твоя преданность требует подтверждения." Его указательный палец резко, без предупреждения, вонзился в нее. Глубоко. Грубо. Гермиона вскрикнула — высоко, дико, от боли, которая мгновенно вспыхнула и тут же была захлестнута волной неожиданного, извращенного удовольствия. Ее бедра дернулись навстречу, предавая ее собственный протест. Нет! — кричал разум. Да! Да! — вопило тело, отравленное его зельем, его присутствием, его властью. - "Вот видишь?" — его губы скользнули к ее шее, зубы сжали кожу, не кусая, но обещая. Его палец двигался внутри нее с методичной жестокостью, выискивая, растягивая, причиняя боль, которая превращалась в наслаждение под действием зелья и его абсолютного контроля. - "Ты создана для этого. Для меня. Твоя плоть помнит своего хозяина, даже если разум пытается забыть." Второй палец присоединился к первому. Боль усилилась, стала режущей, яркой. Она завыла, слезы хлынули по вискам. Но тело, предательское тело, сжималось вокруг его пальцев, подчиняясь древним инстинктам, усиленным магией зелья. Волны конвульсивного удовольствия начали накатывать, смешиваясь со слезами и чувством глубочайшего унижения. -"Скажи мне," — он приказал, его дыхание стало тяжелее. -"Скажи, чья ты." -"Т-твоя..." — выдохнула она сквозь рыдания и стон. -"Громче." +"Твоя! Твоя, Теодор!" — выкрикнула она, и в этом крике был и стыд, и отчаяние, и порочное облегчение от капитуляции. Его пальцы выскользнули. Прежде чем она успела понять, что происходит, он перевернул ее на живот с грубой силой, прижав лицом к холодному камню. Вес его тела обрушился на нее, сковывая. Одна рука завела ее руку за спину, вторая схватила за бедро. Ни поцелуя. Ни ласки. Только животная целеустремленность хищника. -"Навеки," — прошипел он ей в ухо, и его член, жесткий и огромный, с размаху вонзился в ее неподготовленную, сопротивляющуюся плоть. Боль была ослепительной. Белая вспышка, разорвавшая сознание. Она закричала, но крик захлебнулся в камне под лицом. Он двигался в ней, как таран — глубоко, грубо, без ритма, только яростные, разрывающие толчки. Каждый вход — новое насилие. Каждый выход — мучительная пустота, которую тут же заполняла новая агония. Слезы, слюна, кровь (ее? Его?) смешались на камне под ее лицом. Туман в голове бурлил, превращая боль в извращенный экстаз, а унижение в доказательство его власти. Ее тело, преданное собственными нервами, отравленное его магией, начало отвечать. Спазмы. Тепло, расползающееся из самого низа, вопреки боли, вопреки страху. -"Чувствуешь?" — он рычал, вбивая себя в нее с новой силой. -"Чувствуешь, как твое тело предает тебя? Принимает меня? Требует меня? Ты — пустота, Гермиона. И только я могу ее заполнить. Болью. Наслаждением. Собой!" Он замолчал, сосредоточившись только на движении, на ее сдавленных рыданиях, на диком, животном хлюпанье их тел. Его рука вцепилась в ее волосы, прижимая лицо к полу. Мир сузился до боли внизу, до его тяжести на спине, до его запаха, до его хриплого дыхания. Волна насильственного, позорного оргазма накрыла ее внезапно, вырвав из горла стон, больше похожий на предсмертный хрип. Она дергалась под ним, как под током, сознание угасая в черной пучине, пока он изливал в нее свое семя с последним, победным рыком, закрепляя акт обладания на самом глубоком, биологическом уровне. Гермиона проснулась с резким вдохом, как утопающая. Солнечный свет резал глаза. Она была в своей кровати. В пижаме. Сухая. Но тело... Тело помнило все. Каждый удар. Каждое растяжение. Каждую каплю унижения. Между ног горело огнем, мышцы бедер и живота ныли, как после изнурительной битвы. Она рванула рубашку — на запястьях, там, где во сне были невидимые оковы, проступали синеватые отпечатки пальцев. На бедре — четкий след от укуса. Сон. Всего лишь сон... — но запах его — древесина, дым, металл — все еще витал в ноздрях. Вкус его поцелуя — горький, навязчивый — стоял на языке. Физическая боль была абсолютно реальна. Весь день она была как в тумане. Шла на уроки, механически записывала лекции, но слова профессоров не долетали. Взгляд то и дело цеплялся за синяки под рукавами мантии. Каждое движение отзывалось эхом прошлой ночи. А в голове, поверх стыда и ужаса, росло нечто иное — тягучее, липкое, отвратительное желание. Жажда того самого насилия, смешанного с мнимым спасением. Жажда его. За завтраком она увидела Рона. Он смотрел на нее с такой болью и беспомощностью, что ей стало физически плохо. Он поднялся, чтобы подойти. Гермиона вскочила, опрокинув скамью, и выбежала из Зала, не в силах вынести его взгляд, его немой вопрос. Его любовь казалась теперь жалкой, ненужной, по сравнению с всепоглощающей, разрушительной силой Теодора. Она бежала в пустой класс, прижалась спиной к холодной стене, пытаясь отдышаться, сдержать рыдания. Рука сама потянулась к скрытому синяку на бедре. Боль была якорем. Напоминанием о нем. Тем временем, в глубине Запретного леса, под покровом маскировочных чар, Драко Малфой стоял перед низким, заросшим мхом каменным входом. Замок на тяжелой железной двери был сломан — работа Блейза. Запах, доносившийся из темного провала, заставил Драко сморщить нос — старость, плесень и что-то химически-едкое, знакомое по лабораториям отца. - "Готов?" — прошептал Блейз, его лицо в полумраке было напряжено. Малфой кивнул, зажигая кончик палочки. - "Lumos Maxima." Яркий шар света рванул вперед, осветив узкий, уходящий вниз туннель. Стены были выложены темным камнем, на полу следы недавнего присутствия. Он шагнул внутрь, Блейз за ним. Воздух стал густым, спертым. Через двадцать шагов туннель расширился в помещение. Не лаборатория. Склеп. Или хранилище. Стеллажи, заставленные склянками с мутными жидкостями, пыльными фолиантами в кожаном переплете с подозрительными символами. Стол, заваленный пергаментами и инструментами для зельеварения. Но не это заставило кровь стынуть в жилах Драко. На дальней стене, как трофеи, висели цепи. Тяжелые, с широкими манжетами. И на каменном полу перед ними темное, засохшее пятно, слишком похожее на кровь. Рядом валялся клочок ткани. Клетчатый. Красный и золотой. Гриффиндорский. Блейз присвистнул: - "Вот это да..." Драко подошел ближе, свет палочки выхватывал детали. На столе, среди бумаг, он увидел пустой флакон. Этикетка была аккуратно выведена изящным, знакомым почерком: «Зелье Одной Принадлежности. Модификация IV». Рядом засохший пергамент с чертежами сложного амулета и пометкой: «Для удержания связи: Сновидение. Контроль. Усиление восприятия объекта.» - "Не просто лаборатория, Блейз," — голос Драко звучал чужим. - "Это логово. Или алтарь." Он поднял клочок гриффиндорской ткани. Рука дрожала. - "Он приводил ее сюда. Делал что-то." Его взгляд упал на цепи и пятно. - "И не только зелья варил." Холодный ужас, смешанный с яростью, сковал его. Они нашли доказательства. Ужасающие, неопровержимые. Но что они могли сделать? Гермиона была в когтях Нотта глубже, чем они могли предположить. И теперь они знали: его власть над ней была не только физической или химической. Она была магической. Глубинной. Им нужно было больше. Нужно было понять, как разорвать эту связь, прежде чем Нотт уничтожит Гермиону окончательно. Или использует ее для чего-то гораздо худшего.