The Gilded Cage / Позолоченная клетка

Прошло несколько дней. Дни сливались в липкую, позолоченную муть. Гермиона существовала в подвешенном состоянии между оцепенением и приступами паники. Каждое напоминание о Теодоре – звук его шагов в коридоре, запах его одеколона, вид его руки на дверной ручке – заставляло ее внутренне сжиматься в комок ожидания новой боли, нового унижения. Но он не приходил. Это затянувшееся ожидание было хуже, чем сам акт насилия. Оно давало пространство для мыслей, для воспоминаний, которые теперь были кристально ясны и от этого еще более мучительны. Он вошел без стука. Как хозяин. Она сидела на подоконнике в своей "комнате", глядя сквозь кованые решетки на слишком ухоженный парк. Даже не вздрогнула, лишь почувствовала, как холодная волна страха разливается по спине. "Ты выглядишь задумчивой," – его голос был спокоен, почти обыден. Он остановился в центре комнаты, изучая ее. Он был безупречно одет, как всегда. Контраст между его холодной элегантностью и ее внутренней и внешней разрухой был оскорбителен. Она не ответила. Не повернулась. Сопротивление словами казалось теперь таким же бесполезным, как и физическое. Он вздохнул, не раздраженно, а скорее терпеливо? "Ты все еще злишься. Не понимаешь." Он сделал несколько шагов ближе. Она напряглась, готовая к удару, к хватке. Но он просто подошел к другому окну, прислонился к косяку, глядя на тот же парк. "Ты думаешь, это было просто о сексе? О власти ради власти? О боли?" Он покачал головой, и в его голосе прозвучала странная, искаженная горечь. "Как примитивно, Гермиона. Как по маггловски." Это слово, произнесенное с его привычным презрением, все же задело ее. Она медленно повернула голову, бросив на него взгляд, полный ненависти и вопроса. Что еще? Что может быть хуже? Он поймал ее взгляд и улыбнулся. Не садистски, а тепло? Искренне? Это было самое пугающее. "Это всегда было о тебе. Только о тебе. С самого начала." Он оттолкнулся от косяка и начал медленно ходить по комнате, его пальцы скользили по спинке кресла, по мраморной поверхности консоли. Он говорил не глядя на нее, как будто погруженный в воспоминания. "Ты помнишь Хогвартс? Конечно помнишь. Помнишь меня? Вспомни наши беседы в библиотеке. Да, я был тенью. Еще один Слизеринец в толпе. Но я видел тебя. Я был твоим другом. Я ценил тебя. Удивлялся тому, как ты яростно споришь со Снейпом, защищая какого-нибудь недотепу Гриффиндора. Видел, как ты решала задачи по трансфигурации за пять минут до урока, пока другие корпели ночами. Видел огонь в твоих глазах, когда Поттер или Уизли попадали в беду. Этот огонь... Он меня сжигал." Он остановился, повернулся к ней. Его глаза горели тем же странным, фанатичным светом. "Ты была невероятна. Живая. Яростная. Умная до головокружения. И так недоступна. Для меня. Для мира, который я знал. Ты принадлежала Поттеру, свету, этому жалкому Ордену. Ты стала смотреть на меня, как на грязь под ногами. А ведь детьми были так близки . И в этом была твоя ошибка. Ты не понимала, что можно не только ненавидеть, но и жаждать. Безумно жаждать." Он снова подошел к окну, но теперь смотрел не в парк, а куда-то в прошлое. "После войны ты стала героем. Сияющей. Еще более недосягаемой. А я? Я был просто Ноттом. Сын осужденного Пожирателя. Пятно. Я наблюдал за тобой. Читал о тебе в "Ежедневном Пророке". Видел, как ты строишь свою новую, чистую жизнь. С Уизли? Смешно." Его голос стал жестким. "Он никогда не понимал тебя. Не видел той ярости, того огня, который тебя пожирал изнутри. Он хотел удобную жену. Уютный дом. Он хотел потушить твой огонь." Теодор резко повернулся. Его спокойствие испарилось, заменяясь той самой яростью, о которой он говорил. "А я? Я хотел этот огонь для себя! Хотел, чтобы он горел для меня! Ты думаешь, похищение было спонтанным? Нет. Это был единственный способ. Единственный способ достать тебя. Вырвать из этого жалкого мирка, который тебя душил. Привести тебя туда, где ты по-настоящему принадлежишь. Ко мне." Он сделал резкий шаг к ней. Она отпрянула глубже на подоконник, но бежать было некуда. Он не схватил ее, а опустился перед ней на одно колено, его глаза были на уровне ее глаз. Так близко. Его дыхание сбивчивое, горячее. "Секс? Насилие?" – он усмехнулся, но в усмешке была боль. "Это был язык, Гермиона! Единственный язык, на котором я умел говорить! Единственный способ пробиться сквозь твои стены, твое презрение, твою веру в то, что ты лучше! Я должен был сломать тебя, чтобы добраться до настоящей тебя! До той дикарки, той ярости, которая прячется под маской милой волшебницы! Я хотел видеть эту Гермиону! Только для себя!" Он схватил ее руку. Не больно, но крепко, как будто боялся, что она исчезнет. Его пальцы обжигали ее кожу. "Да, я причинял тебе боль. Унижал. Заставлял. И да, мне это нравилось. Потому что это была ты. Потому что я чувствовал твой пульс под пальцами, видел огонь ненависти в твоих глазах – это был настоящий огонь, Гермиона! Не тот бледный отсвет, что ты дарила Поттеру или Уизли! Это была жизнь! Моя жизнь!" Его голос сорвался. В его глазах, таких холодных обычно, стояла влага. Искренняя? Или просто еще одна манипуляция? "Ты думаешь, я просто хотел твое тело? Дура! Я хотел твою душу! Твою ярость, твой ум, твою непокорность – все это! Я хотел, чтобы ты горела рядом со мной! Чтобы твой огонь сжег нас обоих дотла! Это... это и есть любовь, Гермиона. Единственная любовь, которую я понимаю. То, что не отпускает, что жжет изнутри, что требует обладания полностью. Без остатка." Он прижал ее ладонь к своему лицу. Его кожа была горячей, щетина колола ее пальцы. Он закрыл глаза, вдыхая запах ее кожи. "Ты ненавидишь меня. Прекрасно. Ненавидь. Эта ненависть – часть тебя, которую я разбудил. Часть, которая принадлежит мне. Как и все остальное. Я украл тебя не для того, чтобы спрятать, а чтобы заставить сиять по-настоящему. В моем свете. В нашей тьме. Ты – моя Позолоченная Клетка, Гермиона. Потому что внутри этой клетки – единственное место, где ты по-настоящему жива. Где твой огонь виден. Где он мой." Он открыл глаза. В них не было ни капли сожаления. Только обжигающая, безумная убежденность. Одержимость, возведенная в абсолют. "Я люблю тебя. Такой, какая ты есть. Такой, какой я сделал тебя. И такой, какой ты будешь – моей. До конца. Никто и ничто не изменит этого. Ни твоя ненависть, ни твои слезы, ни сама смерть. Ты – моя судьба. А я – твоя." Он поднялся, отпустил ее руку. Она сидела, окаменев, не в силах пошевелиться, не в силах даже дышать. Его слова – безумные, извращенные, но произнесенные с пугающей искренностью – вонзились в нее глубже любого ножа. Он не просто насильник. Он фанатик. И его религия – она сама. Он поправил манжету, снова превращаясь в холодного аристократа. Только глаза все еще горели темным пламенем. "Подумай об этом, Гермиона. Подумай о настоящей причине. О нашем огне. Я даю тебе время. Но не сомневайся – я вернусь. За своим." Он вышел, оставив ее одну с эхом его безумного признания и с всепоглощающим ужасом от осознания: ее мучитель любит ее. И эта любовь – самая страшная тюрьма из всех возможных. Потому что она не знает, как сбежать от того, что живет не только за решеткой, но и в безумном сердце ее Изувера.