The Gilded Cage / Позолоченная клетка

Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал тише удара сердца, но громче любого заклинания. Гермиона сидела на подоконнике, пальцы впились в холодный камень так, что суставы побелели. Воздух все еще вибрировал от его слов. «Я люблю тебя. Такой, какая ты есть. Такой, какой я сделал тебя». Она сглотнула ком, подступивший к горлу. Это была не любовь. Это была чума. Чёрная, липкая, проникающая под кожу, в кости, в мозг. Он не просто украл её тело — он хотел заразить её душу своей безумной правдой. «Он... сумасшедший», — прошептала она в тишину комнаты, но даже эхо не ответило. Роскошь вокруг — шёлковые обои, антикварные часы, портрет улыбающейся дамы в золочёной раме — вдруг обрела зубы. Каждая деталь кричала: «Ты в клетке. Его клетке. Навсегда». Она поднялась, шатаясь. Ноги подкашивались. Прошла к зеркалу в резной раме и вздрогнула. В отражении стояла не она. Бледная, с синяками под глазами глубже, чем раны на запястьях. Но хуже всего был взгляд. Пустой. Сломленный. Его взгляд. — Нет, — хрипло сказала она зеркалу. — Я не твоя. Но голос звучал как чужой. Дверь отворилась без предупреждения. Теодор стоял на пороге. Не с холодной маской аристократа, а с подносом. На нём — чашка дымящегося чая, две макаруны цвета пудровой розы. Абсурдный мир. — Ты не ела, — произнёс он мягко. Поставил поднос на столик. Его пальцы, те самые, что ломали её запястья и впивались в бёдра, поправили салфетку с болезненной аккуратностью. — Ромашковый. С мёдом. Помнишь, в Хогвартсе ты пила его перед экзаменами? Она замерла. Как он смог это запомнить? Следил за мной после 4 курса ? — Я наблюдал, — он прочёл её мысли, уголки губ дрогнули в подобии улыбки. — Ты нервничала, грызла перо, но чашка чая всегда успокаивала. Как и книги. — Он кивнул на полку. Там стояли её любимые тома: «Теория магической энергии», «Архитектура разума» издания, которые она искала годами. Ужас обернулся ледяной тошнотой. Он собирал её. По кусочкам. Привычки. Страхи. Мечты. — Зачем? — сорвалось у неё. Он подошёл. Не спеша. Каждый шаг — удар по нервам. Остановился в сантиметре. Запах его — сандал, чернила, власти — обволок её. — Чтобы понять, — ответил он тихо. Его рука поднялась. Она зажмурилась, ожидая удара, щипка, боли. Но пальцы лишь коснулись её спутанных волос, отвели прядь с лица. Прикосновение было почти нежным. Как к фарфоровой кукле. — Чтобы видеть всю тебя. Не только огонь, но и трещины. Страхи. Одиночество. Его пальцы скользнули по её виску, вниз, к уголку губ. — Поттер и Уизли видели героя. Я увидел человека. Такого же сломленного, как я. Она дёрнулась назад: — Я не как ты! — Нет? — В его глазах вспыхнуло знакомое пламя. Голос стал твёрже, острее. — Ты воюешь. Ненавидишь. Цепляешься за мораль, как утопающий за соломинку. Это — сломленность, Гермиона. Гордыня — последнее прибежище слабых. Он схватил её за подбородок, заставив поднять голову. Больно. — Я предлагаю тебе силу. Перестать цепляться. Упасть. В мои руки. В нашу тьму. Его губы прижались к её лбу. Не поцелуй. Клеймо. — Я научу тебя летать, птичка. Даже в клетке. Он отпустил её, отступил. Взял чашку, поднёс к её губам. — Пей. Она стиснула зубы. Отказаться — значит спровоцировать ярость. Подчиниться — признать его правоту. Чашка коснулась губ. Горячо. Сладко. Как яд. — Я не хочу твоей тьмы, — прошептала она в пар. — Но она хочет тебя, — он наклонился, его губы почти коснулись её уха. Шёпот обжёг: — И ты уже в ней. До костей. Она сделала глоток. Предательство. Мёд обернулся пеплом. Он улыбнулся — искренне, страшно. — Вот и хорошо. Когда он вышел, она уронила чашку. Фарфор разбился вдребезги, как её иллюзии. Она упала на колени среди осколков, давясь чаем и слезами. Он победил. Не силой. Не болью. Правдой. Его тьма жила в ней. И с каждым днём в позолоченной клетке она становилась всё чернее.