The Gilded Cage / Позолоченная клетка

Дриззи, надо отдать ему должное, постарался на славу. В углу хижины, под самым целым окном, стояла не груда досок, а вполне приличная кровать с толстым соломенным матрасом, застеленным хоть и простым, но чистым и мягким шерстяным одеялом. Подушка, туго набитая сушеным мхом, пахла летом и лесом. Это крошечное островком уюта в море хаоса и страха казалось почти насмешкой. Теодор стоял спиной к этому островку, у очага. Пламя отбрасывало на его неподвижную фигуру длинные, пляшущие тени. Тишина в хижине была густой, тяжёлой, давящей. Гермиона сидела на краю кровати, сжимая в руках край одеяла. Она не читала. Она просто ждала. Ждала, когда эта напряжённая тишина взорвётся. Он повернулся. И его глаза в свете огня были подобны раскалённому углю тёмными, но полными разрушительного внутреннего жара. Вся его надменность, весь его холод испарились, оставив лишь голую, пугающую интенсивность. — Зачем притворяться? — его голос прозвучал низко, почти шёпотом, но он резал тишину, как нож. — Ты не читаешь. Ты ждёшь меня. Всегда ждёшь меня. Он медленно приблизился, не как хищник, а как сомнамбула, движимая неведомой силой. Он не вырывал книгу — её не было. Вместо этого он опустился перед ней на колени, его руки легли на её бёдра не с грубой силой, а с тяжестью, от которой немели ноги. Он уткнулся лицом в её колени, и всё его тело содрогнулось в немом вздохе. — Боже, как я скучал, — его шёпот был горячим сквозь ткань платья. — По этому запаху. Книжной пыли, чернил и тебя. Только тебя. — Его пальцы сжали ткань, впитывая её тепло. — Я закрывал глаза в своей кровати в Слизерине и вдыхал его, этот призрак твоего запаха на моих простынях. Его никогда не бывает достаточно. Он поднял голову, и его глаза были блестящими от непролитых слёз. — Твои волосы. Эти безумные, прекрасные кудри. Я ненавижу, когда ты их закалываешь. Они должны быть рассыпаны здесь, — его рука дрожа коснулась подушки, — на моей подушке. Всегда. Его пальцы, всё ещё дрожа, потянулись к её лицу. На этот раз она не отшатнулась. Она замерла, загипнотизированная этой внезапной, пугающей уязвимостью. Он водил подушечками пальцев по её брови, по линии скулы, по губам, словно слепой, читающий дорогое лицо. — Я разорвал небо и время, Гермиона, — его голос сорвался на надтреснутый шёпот. — Я украл нас у мира. И знаешь, что я понял? Я не тиран. Я твоё творение. Твоя пешка. — Он схватил её руку и прижал её ладонь к своей груди, к бешено колотившемуся сердцу. — Чувствуешь? Это ты заставляешь его биться. Только ты. Ты держишь все нити. Скажи слово, и я брошусь с утёса. Твоя воля — мой единственный закон. Он притянул её к себе, и его губы нашли её. Этот поцелуй был не грубым. Он был отчаянным, жадным, полным мучительной тоски. В нём была вся ярость его побега и вся хрупкость его безумия. Он снимал с неё платье не с торопливой злостью, а с медленной, почти ритуальной сосредоточенностью, словно разворачивая самый драгоценный свёрток в мире. Его пальцы дрожали, застёгивая и расстёгивая пуговицы на её блузке. Воздух коснулся её обнажённой кожи, и она вздрогнула. Но его руки уже были на ней, тёплые, настойчивые, вспоминающие каждую родинку, каждый изгиб. Он целовал её плечи, ключицы, шепча что-то несвязное на её кожу: «Ты настоящая… ты здесь… я не сплю…» Он поднял её и уложил на постель. Одеяло было мягким под её спиной, подушка упругой под головой. Он сбросил с себя одежду, и в свете огня его тело выглядело одновременно сильным и измождённым. Он покрыл её собой, и его кожа была обжигающе горячей. — Скажи, что ты моя, — он просил, а не требовал, его губы у её уха. — Скажи, что это твой выбор. Добровольный. Хоть на минуту. Она молчала, глядя в потолок, чувствуя, как её собственная кровь стучит в такт его безумию. Её молчание, казалось, свело его с ума ещё больше. Он не вошёл в неё сразу. Он опустился ниже, его поцелуи, его ласки становились всё более интимными, всё более настойчивыми. Он искал её отклика, её участия, как утопающий ищет воздух. — Пожалуйста, Гермиона, — его голос был поломанным, полным слёз. — Я всё отдал тебе. Всё, что есть. Не оставляй меня одного в этой тьме. Просто прикоснись ко мне. И тогда её рука, лежавшая неподвижно на одеяле, медленно поднялась. Не чтобы оттолкнуть. Её пальцы коснулись его волос, спутанных и влажных. Это было крошечное движение, почти неосознанное, вызванное жалостью или стратегией, она и сама не знала. Для него этого было достаточно. С глухим стоном облегчения и торжества он вошёл в неё. Это не было быстрым или грубым. Это было медленное, почти мучительное погружение, в котором смешались боль и невероятная, запретная близость. Он смотрел ей в глаза, не отрываясь, ища в них хоть намёк на разделяемое чувство. Он двигался с отчаянной нежностью, меняя ритм, угол, стараясь доставить ей удовольствие, заставить её забыться. Он перевернул её на бок, прижимая к себе спиной к груди, его руки обнимали её, ласкали её грудь, её живот, его шёпот не умолкал у её уха: «Ты чувствуешь?.. Мы одно целое… Никто не найдёт нас здесь… Мы можем быть такими всегда…» Он любил её с обречённой страстью грешника, молящегося о спасении у своего собственного идола. Каждое движение, каждый сдавленный стон были и поклонением, и проклятием. Он тонул в ней, ища забвения от ужаса содеянного, и в то же время пытаясь навсегда впечатать себя в её плоть и память. А она позволяла ему. Её тело отзывалось на его ласки предательскими вспышками тепла, её собственное дыхание сбивалось. Она ненавидела его. Ненавидела каждой клеткой. Но в этом уютном гнёздышке, в полумраке хижины, под его отчаянный, безумный шёпот, эта ненависть приобретала странную, извращённую жалость. Когда его тело наконец напряглось и он обрушился на неё с тихим, сдавленным криком, прижимаясь мокрым от слёз и пота лицом к её шее, в хижине воцарилась тишина. Его дыхание постепенно выравнивалось. Он не отпускал её, продолжая держать в своих объятиях, словно боясь, что она исчезнет. Гермиона лежала неподвижно, чувствуя тепло его тела, слыша ровный стук его сердца. Её рука всё так же лежала в его волосах. Она медленно открыла глаза и посмотрела в потолок. В её взгляде не было покорности. Была холодная, кристальная ясность. Он был прав. Она держала нити. И его отчаянная, унизительная мольба о любви и подтверждении была тем оружием, которое она так ждала. Она позволила себе уронить одну-единственную слезу. Она скатилась по виску и исчезла в ткани подушки. Он прошептал ей в полусне, уже почти засыпая: «Я твой… Навсегда твой…» Она не ответила. Она просто сжала пальцы в его волосах — не нежно, а с обещанием. Обещанием того, что на этот раз правила будет диктовать она.