The Gilded Cage / Позолоченная клетка

Прошлое. Особняк «Серебряная Лилии». Особняк не был похож на мрачный, давящий замок Ноттов. Он был меньше, изящнее, спрятан в глубине ухоженного, но диковатого сада где-то на юге Англии. Его фасад увит плющом, а в окнах с свинцовыми переплётами отражалось мягкое осеннее солнце. Эдгар Нотт купил его когда-то для своей жены, которая любила свет и простор. После её смерти он забросил его, предпочтя родовое гнездо. Теодор провёл рукой по резной дубовой двери. Пыль осыпалась, обнажая тёмное, гладкое дерево. —Добро пожаловать домой, — произнёс он, и в его голосе прозвучала странная нота, не собственническая, а почти мирная. Дризи щёлкнул пальцами, и тяжёлый замок с громким щелчком отскочил. Дверь бесшумно распахнулась. Внутри пахло не плесенью, а beeswax, сухими травами и тишиной. Высокие потолки, светлые стены, уставленные книжными шкафами и изящной, хоть и покрытой паутиной, мебелью. И повсюду портреты. Не мрачные предки в чёрных одеждах, а светские дамы и кавалеры прошлых веков, дети с собаками, пара молодых волшебников, счастливо улыбающихся на фоне этого же сада. Гермиона замерла на пороге, поражённая. Это было не похоже на тюрьму. Это было похоже на… дом. — Дед купил его для бабушки, — сказал Теодор, следя за её реакцией. — Она была с солнечного побережья Франции. Ненавидела готические замки. Он обожал её. — В его голосе прозвучала несвойственная ему мягкость. — Здесь нет темниц. Нет комнат с защёлками. Ты можешь ходить где угодно. Сад, библиотека, оранжерея всё твоё. Он не лгал. Ощущение душащей клетки ослабло. Здесь было пространство. Воздух. Свет. Это была куда более изощрённая ловушка — ловушка-иллюзия нормальности, ловушка-соблазн. Лоти, проскользнувший внутрь, устроился на спинке бархатного кресла и слился с его тканью, лишь глаза-луноцветы мерцали в полумраке. «Тени предков смотрят сквозь краску и холст. Они видят больше, чем живые»,— прозвучало в голове Гермионы. Она подняла взгляд на ближайший портрет. Молодая женщина в лёгком платье смотрела на неё не осуждающим, а печальным взглядом. Теодор подошёл к ней и обнял сзади, положив подбородок ей на голову. Его дыхание было ровным. —Мы можем жить здесь. По-настоящему. Я могу быть другим. Ты увидишь. Гермиона не ответила. Она смотрела на портрет женщины, ища в её глазах ответа, предупреждения, чего угодно. Ловушка становилась всё тоньше, а её собственные чувства всё запутаннее. Настоящее. Поместье Ноттов. Команда авроров ушла, оставив после себя хаос и тишину. Комната Гермионы была опечатана как вещественное доказательство. Гарри, Рон и Драко стояли в холле под ледяным взглядом Люциуса Малфоя, который появился здесь словно из-под земли. — Вы добились своего, Поттер, — холодно сказал Люциус. — Вы опозорили старинную семью на пустом месте. Её здесь нет. — Но комната… её вещи… — не сдавался Рон, его голос дрожал от бессилия. — Доказательства чего? — ядовито перебил Люциус. — Что мой коллега предоставил комнату для проживания своей guest? Письмо, написанное её рукой, гласит, что она ушла добровольно. Ваши фантазии — не доказательство. — Они что-то сделали с ней! — взорвался Гарри. — Мы это знаем! — Знаете? — Люциус поднял бровь. — Или хотите верить? Министерство не будет рыть землю, основываясь на истерике двух мальчишек и сомнительных показаниях моего сына. — Он бросил на Драко уничтожающий взгляд. — Если вы продолжите свои неуместные расследования, вы очень пожалеете. Он развернулся и вышел, его плащ развевался за ним. Драко стоял, опустив голову, бледный как смерть. — Он что-то скрывает, — тихо сказал Гарри. — Они все что-то скрывают. — Но что мы можем сделать? — с отчаянием спросил Рон. — Они всё заблокировали! Гарри сжал кулаки. Они наткнулись на стену, выстроенную из власти, денег и молчания. Они были так близко, и в то же время бесконечно далеко. Прошлое. Хогвартс. 1991 год. Библиотека. Маленькая Гермиона Грейнджер, уткнувшись носом в книгу «Современные магические теории», старательно делала заметки. Рядом, за соседним столом, сидел бледный, темноволосый мальчик из Слизерина. Теодор Нотт. Он казался тихим и замкнутым. Он не болтал с однокурсниками, а читал, его глаза быстро бегали по строчкам. Неожиданно он поднял взгляд и обратился к Гермионе: — Простите, вы… вы не находите теорию Фламеля о трансмутационной матрице камня излишне упрощённой? Гермиона вздрогнула и подняла на него глаза. С ней редко кто заговаривал, а уж темнее не о домашнем задании. —Я ,ну, вообще-то, да, — она ответила, слегка краснея. — Он игнорирует очевидную нестабильность обратной связи при алхимическом синтезе. Особенно на этапе… —…конверсии духовной энергии в материальную, — закончил за неё Теодор, и на его обычно строгом лице промелькнуло нечто похожее на улыбку. — Именно. Вы это тоже заметили. Они проговорили полчаса. О философском камне, о защитных заклинаниях, о логике построения загадок, охранявших камень в этом году. Теодор был умён, начитан и, что удивительно, совершенно не высокомерен. Он говорил с ней как с равной. — Вы очень эрудированны для… — он запнулся. —Для магглорождённой? — закончила Гермиона, уже готовясь к оскорблению. — Я хотел сказать — для человека, который всего пару месяцев знает о магическом мире, — мягко поправил он. — Это впечатляет. Гермиона расплылась в улыбке. Впервые кто-то из Слизерина, да ещё и из старой семьи, оценил её ум, а не происхождение. Они не видели, как из-за стеллажа за ними наблюдала пара взрослых глаз. Взрослый Теодор, невидимый под мантией-невидимкой, стоял и смотрел на эту сцену. Его лицо было искажено не яростью, а глубокой, щемящей болью и странной ностальгией. Он смотрел на того мальчика, которым был когда-то ,до того, как одержимость съела его изнутри. И на ту девочку, которую он ещё не начал боготворить и ненавидеть одновременно. Прошлое. Особняк «Серебряная Лилии». Ночь. Гермиона не могла уснуть. Она бродила по тихому особняку, её босые ноги скользили по холодному паркету. Она остановилась перед большим портретом в гостиной. На нём был изображён сам Эдгар Нотт — моложе, с умными, проницательными глазами и лёгкой улыбкой. Он сидел в кресле, а рядом стояла та самая женщина с солнечного побережья. Гермиона смотрела на него, на его лицо, в котором угадывались черты Теодора. И вдруг… Портрет пошевелился. Не так, как обычно шевелятся волшебные портреты — потягиваясь или меняя позу. Эдгар Нотт повернул голову и посмотрел прямо на неё. Его взгляд был живым, острым, полным осознания. — Так вот ты какая, — произнёс он тихим, ясным голосом, который не был похож на обычное бормотание портретов. — Та, из-за которой мой внук готов разрушить миропорядок. Гермиона отшатнулась, сердце её бешено заколотилось. — Не бойся, дитя, — сказал Эдгар. Его голос звучал устало и печально. — Я всего лишь эхо. Отпечаток. Но эхо иногда видит больше, чем оригинал. Он привёл тебя сюда. Сквозь время. Безумие. Чистейшее безумие. — Вы… вы знаете? — прошептала Гермиона, озираясь, не спит ли она. — Я знаю то, что знают стены этого дома, — ответил портрет. — И я знаю, что то, что он делает не сработает. Время — не река, чтобы её можно было повернуть вспять. Оно ткань. И он делает в ней дыру. Дыру, в которую может хлынуть нечто ужасное. То, что я изучал и от чего бежал. Он посмотрел на неё с внезапной улыбкой. —Он ищет не тебя. Не совсем. Он ищет то, что я спрятал. То, что может дать настоящую власть над памятью, над самой судьбой. Ключ. Он здесь. И он не должен его найти. Гермиона стояла, не в силах пошевелиться, её разум пытался осознать услышанное. Портрет её деда-похитителя только что заговорил с ней. И предложил помощь. — Почему вы мне это говорите? — выдохнула она. — Потому что я любил, — просто сказал Эдгар Нотт. — И я знаю, к чему приводит одержимость. Он мой внук. Я не хочу, чтобы он закончил так же, как я. Останови его, девочка. Пока не стало слишком поздно. Для вас обоих. И с этими словами портрет замер, приняв своё первоначальное положение. Эхо стихло. Оставив Гермиону одну в тихом, тёмном зале, с новым, оглушительным знанием и семенем надежды, проросшим из самого неожиданного источника.