The Gilded Cage / Позолоченная клетка

Тишина заброшенного особняка 1994 года была взорвана не криком, а низким, животным рычанием, вырвавшимся из самой глотки Теодора. Он поднялся с пыльного пола, и в его глазах, привыкших к полумраку, плясали демоны ярости и непереносимой боли. Пыль серебрилась на его чёрных волосах, делая его похожим на статую, сошедшую с пьедестала, чтобы вершить суд. — Три года, — это прозвучало не как слово, а как плевок, полный горькой желчи. Он сделал шаг, и земля, казалось, колебалась под его тяжестью. — Ты украла у нас три года жизни, Гермиона! Ты вырвала нас из времени и швырнула в эту пустоту! Она попыталась отползти, но он был стремителен, как кобра. Его рука вцепилась в её запястье — не хватка, а капкан из стали и льда. Боль, острая и жгучая, пронзила её до кости. Он притянул её так близко, что она чувствовала на своём лице его прерывистое, горячее дыхание, пахнущее полынью и гневом. — Я предлагал тебе всё! — его шёпот был обжигающим, каждый слог — отточенный клинок. — Весь мир к твоим ногам! Безопасность! Силу! Знания, которые сводят с ума обычных волшебников! Я сжёг за собой все мосты ради тебя! А ты… — он тряхнул её, и её зубы щёлкнули, — ты ударила меня в спину! Ты бросила нас в небытие! Его глаза безумно блестели, в них плескалась не просто злость, а настоящая, глубокая рана предательства. —Я думал, ты иная. Умная. Видящая. А ты оказалась просто испуганной девчонкой, которая видит чудовище в единственном существе, которое готово отдать за неё всю вселенную! — Ты и есть чудовище! — выдохнула она, и её голос сорвался на визгливую ноту. Боль в запястье была невыносимой, но ещё невыносимее было видеть эту искажённую болью маску, которая когда-то была лицом человека. — Я — твоё спасение! — он рявкнул прямо ей в лицо, и слюна брызнула на её щёку. — От их убогой морали! От их жалких идеалов! Я освободил тебя, а ты плюёшь на мою жертву! Он отшвырнул её от себя. Она полетела назад, ударившись спиной о гладкий, холодный камень Кристалла. Прежде чем сознание прояснилось, он был уже над ней, его тело тяжёлым грузом придавило её, впиваясь мышечной массой в её хрупкие кости. Воздух вырвался из её лёгких с болезненным хрипом. — Ты хочешь увидеть чудовище, Гермиона? — его голос стал низким, сладким и шелковистым, отчего стало ещё страшнее. Его пальцы впились в вырез её платья. Раздался резкий звук рвущейся ткани. — Хочешь познать его гнев? Его разочарование? Получи. Его руки были не ласкающими, а карающими. Они не убеждали, а доказывали. Грубые пальцы сдирали с неё одежду, обнажая кожу, покрытую гусиной кожей от холода и ужаса. Каждое прикосновение было актом владения, помечающим её как свою собственность. Его губы не целовали, а кусали её плечо, её ключицу, оставляя на клечащие, багровые метки. Это был не секс, а ритуал наказания. — Я — твоя стена, Гермиона, — он шипел, его зубы смыкались на мочке её уха, заставляя её вздрогнуть от боли и омерзения. — Твоя темница и твой алтарь. Ты можешь биться в истерике, но ты всегда останешься здесь. Со мной. Она пыталась вырваться, оттолкнуть его, но её сопротивление лишь разжигало его ярость. Он ловко перехватил её руки, заломив их за спину, и прижал её к холодной поверхности Кристалла. Её собственное тело предавало её, откликаясь на эту грубую, насильственную близость предательской волной жара, стыдным и отвратительным возбуждением, рождённым от смеси страха, боли и этой чудовищной, всепоглощающей власти, которую он над ней имел. — Ты сбежала от меня во времени, — его голос был полон горькой, извращённой насмешки, когда он вошёл в неё резко, без предупреждения, причиняя боль. Она вскрикнула, и этот звук, казалось, доставил ему удовольствие. — Но куда ты убежишь от меня вот здесь? В этой плоти, что помнит только меня? Которая отзывается на моё прикосновение, как на единственно возможное? Он двигался не для удовольствия, а для утверждения власти. Каждый жёсткий, глубокий толчок был укором, напоминанием о её месте. Он заставлял её смотреть на себя, и его глаза были бездной, в них бушевала одержимость, боль и какое-то почти детское недоумение от её неблагодарности. — Ты думала, что переиграла меня? — он рычал, его пальцы впились в её волосы, оттягивая её голову назад. — Ты лишь доказала мою правоту! Тебя нельзя отпускать ни на секунду! Тебя нужно держать! Контролировать! Ты не понимаешь, что для тебя благо! Её слёзы, наконец, хлынули — горячие, беззвучные потоки, которые он смахивал с её щёк губами, словно вкушая её отчаяние, её полное поражение. — Я ненавижу тебя, — прошептала она, и в её голосе не было ничего, кроме пустоты и ледяной усталости. — Ненавидь, — бросил он в ответ, его собственное дыхание сбивалось, тело напряглось в финальном, мощном толчке. — Ненавидь меня всеми фибрами своей души. Но помни — даже твоя ненависть принадлежит мне. Ты вся, до последней клеточки, — моя. Когда он закончил, его тело обмякло на ней, тяжёлое, влажное, пахнущее потом и грехом. Он лежал, не двигаясь, его лицо было прижато к её шее. И тогда она почувствовала нечто, от чего её кровь застыла в жилах — тихое, сдавленное, детское всхлипывание. Его плечи содрогнулись. — Зачем? — он прошептал, и его голос был разбитым, полным настоящего, неподдельного страдания. — Зачем ты заставляешь меня быть таким с тобой? Почему ты не можешь просто позволить себя любить? Гермиона лежала неподвижно, глядя в потолок подвала, усеянный паутиной. Её тело ныло и горело, на клечали синяки, душа была разорвана в клочья. Но глубоко внутри, под грудой унижения и боли, тлела крошечная, холодная искра. Искра прозрения. Его ярость, его жестокость, его слёзы — всё это были части одной маски. Маски тирана, скрывающей хрупкое, испуганное, по-детски беспомощное существо. Существо, которое боялось её — её воли, её независимости, её возможного ухода — больше, чем она могла бояться его. Он не наказывал её за побег. Он наказывал её за то, что она заставила его увидеть пропасть своего одиночества, в которую он летел, держа её за руку. Он боялся её потерять. И это было его единственным, уродливым, отчаянным способом привязать её к себе. Он поднялся, его лицо снова стало замкнутым и каменным. Он поправил мантию, отряхнул пыль, не глядя на неё, как будто стыдясь своей минуты слабости. —Дризи! — его голос прозвучал резко, срываясь на хрипоту. С характерным щелчком появился домовой эльф. Его огромные глаза были полны слёз. —Мастер… вы вернулись… — Принеси ей новую одежду, — отрезал Теодор, отворачиваясь. — И приведи это место в порядок. Мы остаёмся здесь. Он вышел из подвала, не оглянувшись. Гермиона осталась лежать на холодном камне, её разорванное платье было свидетельством его гнева. Но в её руке, сжатой в кулак, она чувствовала холодный, твёрдый металл Компаса. Он не забрал его у неё. Он был так ослеплён своей яростью, обидой и стыдом, что забыл обыскать её. Она медленно разжала пальцы. Серебристая капля внутри мерцала тусклым светом, отражаясь в её глазах. Он был её ключом. И теперь она знала его самую большую слабость. Его страх. Его патологическую потребность в контроле, рождённую ужасом остаться одному.