The Gilded Cage / Позолоченная клетка

Воздух в особняке был спёртым и сладковатым, как запах увядших цветов и старой пыли. Недели тянулись, липкие и беззвучные, прерываемые лишь скрипом половиц и тяжёлым дыханием самого дома. С того вечера, когда боль стала его единственным аргументом, Теодор стал тенью, скользящей по периметру её существования. Он приносил еду, новые книги, дорогое нижнее бельё — дары изувера, от которых сводило желудок. Он пытался заслужить прощение. Это читалось в том, как его пальцы задерживались на дверной ручке, будто он жаждал, но боялся прикосновения. Это бесило её больше, чем сама жестокость. Это была новая, изощрённая пытка. Он вошёл без стука, нарушив давящую тишину. В его руке был флакон с переливающейся жижей. —Одевайся. Что-нибудь тёплое, но неброское, — его голос был низким, властным, но без прежней насмешки. В нём сквозило странное возбуждение. Гермиона не оторвалась от окна, за которым метель заносила следы на снегу. —Снова в подвал? К моему кристаллу? Или ты нашёл новое развлечение? — она заставила свой голос звучать устало, а не ненавидяще. Играть роль было отвратительно, но необходимо. — Мы выходим, — он перебил её, приблизившись. Его пальцы обхватили её подбородок, — Сегодня второе задание Турнира. Чёрное озеро. Мы будем там. Он отпустил её и протянул флакон. —Оборотное зелье. Для нас обоих. Не пытайся кричать или бежать. Так ты просто испортишь нам обоим удовольствие. Она взяла флакон, её пальцы дрожали. Не от страха, а от ярости. Играй, — приказала она себе. — Выживай. —Какое удовольствие? Смотреть, как дети рискуют жизнями? — спросила она, делая вид, что подчиняется. На его губах промелькнула ухмылка, жестокая и в то же время почти восторженная. —Показать тебе, ради чего всё это. Почему я не могу позволить миру тебя забрать. Под масками безликих иностранных гостей они стояли на промёрзшем берегу. Ветер рвал полы плащей, крики толпы резали слух. Гермиона видела их — юного Седрика, томную Флёр, своего Гарри. Сердце сжалось в комок. Сигнал. Участники исчезли в чёрной пучине. Тишину разрывал лишь истеричный голос Людо Бэгмена. И тогда она почувствовала его руку на своей талии. Жесткую, властную, притягивающую её к себе так, что кости заныли. —Смотри, — прошипел он ей в ухо, и его дыхание было обжигающе горячим. — Внимательно смотри. Минуты тянулись, как пытка. И вот — Седрик с Чжоу Чанг. Потом — Крам с… с ней. С той, другой Гермионой. Синей от холода, полуживой, беспомощной в объятиях болгарина. Мир запрыгал перед глазами. Гермиона смотрела на своё прошлое, и её тошнило от ужаса. Теодор застыл. Его пальцы впились ей в бок так, что она вскрикнула от боли, но звук потонул в рёве толпы. Он не видел ничего, кроме сцены на берегу. Его лицо под маской исказилось не яростью, а чем-то куда более страшным — абсолютным, животным ужасом. И облегчением, которое выглядело болезненным. — Видишь? — его голос сорвался на низкий, сдавленный стон, полный такой ненависти к миру, что у неё похолодела кровь. — Видишь, что они с ней сделали? Бросили на дно, как наживку. Её жизнь ничего для них не стоила. Она могла не вынырнуть. Они бы даже не заметили. Он рванул её к себе, заставив смотреть на него. Его глаза, чужие под маской, пылали безумием. —Я не позволю. Слышишь? Никогда. Они не получат тебя. Никто. Ты моя. Только моя. Я сожгу этот мир дотла, но не отдам тебя им на растерзание. Он тащил её прочь от озера, его хватка была железной. Зелье заканчивалось, его черты плыли. И внезапно его шаг замедлился. Он замер, уставившись через её плечо куда-то в толпу. Его лицо, на котором уже проступали знакомые черты, стало абсолютно пустым от изумления. Гермиона обернулась, чтобы понять, что он видит И увидела его. Теодора Нотта. Того, что был на несколько лет моложе. Стоящего в стороне от всех, с лицом, окаменевшим от ярости и непереносимой боли, сжав кулаки так, что кости побелели. Он смотрел не на озеро, не на судей. Он смотрел на неё — на ту, другую Гермиону, которую укутывали в одеяла. И её Теодор, тот, что держал её сейчас так больно, прошептал одно-единственное слово, полное шока и острого, ревнивого осознания: —Я… Он увидел самого себя. Своего двойника из этого времени. Свое прошлое. И в этот миг всё изменилось. Хогвартс. Тот же день. Теодор Нотт стоял, вмёрзший в землю, пока она была под водой. Каждая секунда выжигала в нём всё, что было человеческого. Страх был таким острым, что превращался в чистую, беспощадную ярость. Когда её вынесли на берег, живу, когда он увидел, как этот дурак Крам прикасается к ней, что-то в нём щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно. Он развернулся и пошёл прочь, не в силах выносить это зрелище. Его план созрел мгновенно, кристально ясный и бесчеловечный. Он знал, что у семьи Нотт есть способы. Старые, тёмные способы. Особняк. Богатства. Нужно было лишь дождаться момента. Он шёл по замёрзшему парку, и его мысли были холодны и точны. Он почти не заметил, как наткнулся на неё. Она стояла, прислонившись к стене, всё ещё бледная, закутанная в чужое одеяло, но уже отказавшаяся идти в лазарет. — Гермиона, — её имя сорвалось с его губ, резче, чем он планировал. Она вздрогнула и подняла на него глаза. В них ещё был испуг, отголоски пережитого ужаса. —Теодор? Я… я в порядке. — Нет, — его голос прозвучал как удар хлыста. Он шагнул вперёд, заслонив её от ветра, от всего мира. — Ты не в порядке. Они чуть не убили тебя. Она попыталась улыбнуться, но это вышло жалко. —Это был турнир, все были в безопасности… — ВРАНЬЁ! — он рявкнул так, что она отшатнулась. Его пальцы вцепились в её плечи, прижимая к холодному камню стены. Его лицо было так близко, что она видела безумие в его глазах. — Они бросили тебя умирать! И они сделают это снова! Ты для них всего лишь пешка! — Теодор, ты пугаешь, — её голос дрогнул, в глазах блеснули слёзы. Его хватка ослабла, но не отпустила. Он смотрел на неё, на её испуг, на её слабость, и его одержимость взмыла до небес. — Они тебя не достойны. Никто не достоин тебя. Только я. Только я понимаю, что ты на самом деле значишь. Он наклонился ещё ближе, его губы почти касались её уха. —Я спасу тебя от них. Обещаю. Я сделаю тебя только своей. Навсегда. Прежде чем она успела что-то понять, отшатнуться или закричать, его губы грубо прижались к её губам. Это не был поцелуй. Это была печать. Клеймо. Акт собственности и страшного, неизбежного обещания. Он отпустил её так же внезапно, как и схватил. Она осталась стоять у стены, дрожа, с отпечатком его губ на своих, с ужасом в глазах, который лишь начинал доходить до её сознания. А он уже уходил, его плащ развевался на ветру. Он не оглядывался. Он принял решение.