Учитель, здесь так тепло…

Тасянь-цзюнь сидел и безмолвно наблюдал за давно не меняющейся картиной: тело Чу Ваньнина второй год находилось здесь, в Павильоне Алого лотоса. Мо Жань уже несколько дней не приходил сюда, будто бы боясь вновь не увидеть желанного.   Нетронутый, предельно безразличный и, пожалуй, всё такой же величественный Учитель. Но он уже никогда не откроет глаза, не посмотрит на Мо Жаня, не скажет хотя бы простое «убирайся». Мо Жань сделал всё, чтобы Чу Ваньнин пришёл к такому финалу. Но разве должно быть так больно? Наступающий на бессмертных Император… Какой жалкий титул. Зачем он ему? У него не осталось ничего. Во всём Мире больше нет того, что ему некогда было дорого. Раньше его радовало это величие и слава, а сейчас? Он устал. Только никто ему этого не объяснит. А он будет продолжать сидеть возле тела Чу Ваньнина, смотреть, как на бледном лице больше не отразится никакая эмоция. — Ваньнин... — процедил он сквозь зубы, — Открой глаза. Всплеск воды потревожил увядшие алые лотосы. — Уже столько времени прошло… Ты правда… Правда не хочешь меня больше видеть? Поэтому ты ушёл? Он почти кричал последнее предложение, и эхо его голоса разнеслось по всему Павильону. — Чу Ваньнин… Учитель… Он опустил голову на грудь Чу Ваньнина, будто бы надеясь услышать хоть что-то. Стук сердца… Дыхание… Хотя бы почувствовать.  — Я так тебя ненавижу. Ты… ты отнял у меня всё, а теперь и сам не хочешь мне отвечать! И только дурак бы не понял, что Тасянь-цзюнь просто сходит с ума.  Время потеряло значение. Он сидел там, опустошенный, до тех пор, пока силы совсем не оставили его. Подняться было мучительно, каждый шаг вдаль от нетленного тела казался слишком тяжёлым. Обернувшись напоследок, он безнадёжно пробормотал: — Чу Ваньнин… если ты не откроешь глаза, то я последую за тобой. Я достану тебя даже в Аду… Он ждал. Пять минут, десять, двадцать… Но никто не ответил. Мо Жань побрел прочь, ища забвения. Нашел кувшин с вином, кажется, самым крепким, что было под рукой. Он пил залпом, не чувствуя вкуса, просто чтобы заглушить боль, чтобы размыть края реальности, которая была слишком острой, слишком жестокой. Один кувшин, второй... Алкоголь жег горло, но не мог сравниться с пожаром внутри. Единственная мысль, что посетила его больную голову, была донельзя пугающей… Тасянь-цзюнь не хотел больше жить. Когда сознание начало затуманиваться, а ноги перестали держать, он едва добрёл до кровати, а затем рухнул на расшитые золотом подушки и одеяла. Сон должен был стать его спасением, но он лишь утянул в беспросветную тьму его грязной души. Тишина, обычно приносящая покой, сегодня казалась лишь фоном для грохота, который разыгрывался в сознании спящего, Наступающего на бессмертных императора. Он метался на шелковых простынях, лицо испещрено судорогой боли, а не привычной для него надменностью и жестокостью. Ему снились обрывки его прошлой жизни — жизни обычного ученика Пика Сышэн. Во сне всплывали обрывки некогда знакомых ему дней… Ему снилось то, как он учился писать, а Чу Ваньнин терпеливо сидел рядом, помогая выводить кистью аккуратные черты иероглифов.  Снился Сюэ Мэн, мадам Ван, дядя, мать… Ши Мэй. Но от этого сна было лишь хуже. Мо Жань смотрел на свою жизнь со стороны, но не понимал… а было ли это на самом деле? Он не помнит. Ничего не помнит. Только лишь отчаянный крик в тот день, когда небеса раскололись. День, когда умер Ши Мэй. Мо Жань не понимал, что это всего лишь кошмар из прошлого. Для него, спящего, это была мучительная, непонятная реальность. Всё счастье, которое искрилось в глазах его пятнадцатилетней версии, казалось лишь издёвкой. Разве он был когда-то счастливым? Мог ли он так искренне улыбаться Учителю? Ему было страшно. Страх исходил не столько от самого содержимого этих «воспоминаний» сколько от этого полного непонимания и беспомощности, от ощущения ловушки, из которой нет выхода. Он ворочался, пытаясь сбежать ото сна. Его дыхание стало прерывистым, срываясь на негромкие стоны. Это шутка. Просто ложь и всё. Он стал таким, чтобы отомстить. Он никогда не был счастливым. Тень юношеских лет сменилась тем, что происходило в последние годы. Реки крови распространялись по всему Миру, заставляя его утонуть в этой бесконечной ненависти. В тот момент, когда этот непонятный кошмар достиг своего апогея, когда Тасянь-цзюнь почувствовал себя самым одиноким и напуганным существом во всех трех мирах, в воздухе рядом с кроватью что-то изменилось. Комнату наполнил слабый, но безошибочно узнаваемый аромат яблони… Медленно, окутанная мягким, потусторонним светом, рядом появилась фигура. Полупрозрачная, эфемерная, сотканная, казалось, из тумана и печали. Это была душа Чу Ваньнина, его умершего Учителя. Она стояла безмолвно, ее призрачные глаза были прикованы к метавшемуся в агонии сна Мо Жаню. В этом взгляде не было осуждения, лишь бездонная, тихая грусть и бесконечная нежность. Душа не говорила, не прикасалась к нему. Простого присутствия было достаточно. Оно было как тихий свет в бурю, как прохладный воздух для задыхающегося. Под этим незримым и любящим взором, метания Тасянь-цзюня начали утихать. Хватка кошмара ослабла. Страх не исчез полностью, но перестал душить. Тело под одеялом постепенно расслабилось, напряженные мышцы ослабли, дыхание стало ровнее. Душа Чу Ваньнина оставалась там, тихо охраняя сон человека, который был когда-то его учеником, а затем — его мучителем и погибелью. Он стоял на страже его беспокойного сна, пока тени прошлого постепенно отступали под защитой этого мнимо вечного присутствия. Под утро Мо Жань проснулся от жгучей боли в сердце. Он почти не помнил содержимое сна, но точно ощущал, как впервые за последние два года… почувствовал страх. — Чу Ваньнин… — прошептал он хриплым, совершенно сонным и немного опьянённым голосом, — Ты был здесь? Ваньнин… ты… приходил ко мне? Аромат яблони медленно рассеивался в воздухе.