Порабощенная

      Утро добрым не бывает. Особенно когда это «утро» — глубокая ночь. Когда воздух ещё пахнет сырой хвоей, а небо и не думает светлеть. Когда ты спишь под крылом демона, зарывшись в его тепло, и веришь, хоть на момент, что мир перестал за тобой гнаться.       Я спала крепко, даже слишком для тех обстоятельств, в которых оказалась. Сны растекались по сознанию невнятными пятнами, без формы и угроз. Я чувствовала его рядом даже во сне — как будто тепло Давида охраняло меня лучше любых стен.       Он разбудил меня. Осторожно, но без права игнорировать.       — Одри, — тихо, но жёстко. — Проснись. Быстро.       Я открыла глаза, всё ещё не до конца понимая, что происходит. Мгновение — и я уже села. Он был рядом, в рубашке, которую я давала, с растрёпанными волосами и сосредоточенным взглядом. В лицо ему падал синий отсвет луны.       — Что?.. — голос дрогнул.       — Слушай, — приказал он, не глядя на меня. — Прислушайся.       Я затаила дыхание.       И услышала. Сначала — еле уловимый лай. Далеко, но настойчиво. Через несколько секунд — ещё. Ближе. Дальше — гулкие крики. Голоса. Мужские, грубые, с хрипотцой. Кто-то звал кого-то. Кричал по имени. И почти сразу — лучи света между деревьями. Они скользили по веткам, как ножи прорезая тьму, и с каждым мгновением приближались.       Меня словно окатило ледяной водой.       — Они… — начала я.       — Нас ищут, — подтвердил Давид. Его голос был сдержанным, но в нём уже плескалась тревога. — Быстро. Собирайся.       Он отступил к рюкзаку, схватил его и сунул мне в руки. Я послушно прижала его к груди, едва соображая, что делаю. Всё тело гудело от неожиданного страха, ноги подкосились, но я не дала себе упасть.       — Как они нас нашли? — прошептала я, чувствуя, как кровь пульсирует в висках.       — Мы здорово наследили, — коротко сказал он. — Я своей кровью залил весь дом, а крылья прочертили наш путь на земле… — он бросил взгляд в сторону света, прищурившись. — Нет времени думать. Нужно лететь.       Я вскинула на него взгляд.       — Ты серьёзно?       — Нет другого выхода. Пешком нас быстро догонят. Лететь — единственный способ уйти.       Он посмотрел на меня внимательно, сверяясь с чем-то внутри себя. И прежде чем я успела вымолвить хоть слово, он шагнул ко мне и аккуратно, но уверенно подхватил на руки.       — Что ты… — я пискнула, захваченная врасплох, и вцепилась в его рубашку.       — Не бойся — я не уроню, — сказал Давид спокойно, но в голосе у него проскользнула почти хищная сосредоточенность.       Я не успела ответить.       Его крылья распахнулись резко — с хлопком, будто кто-то выстрелил в ночное небо. Воздух вокруг нас вздрогнул, деревья зашелестели, как от внезапного шквала. Я инстинктивно втянула голову в плечи, а в следующее мгновение раздался оглушительный взмах. Громкий, тяжёлый, хлёсткий — как удар кнута по каменному полу.       Я вскрикнула. Тело рвануло вверх вместе с ним — в воздух, в небо. Мы взлетели резко, как подброшенные. Один рывок — и мы уже метров на десять, может, пятнадцать выше земли. Мир под ногами стремительно отдалялся, и у меня перехватило дыхание.       Рюкзак, который я прижимала к груди, выскользнул из рук и полетел вниз, беспомощно крутясь в воздухе. Я услышала, как он с глухим звуком ударился о землю.       — Рюкзак… — выдохнула я, но не закончила. Потому что это уже не имело значения.       Я вцепилась в Давида обеими руками. Железной, безумной хваткой. Пальцы вцепились в его плечи, а сердце колотилось так, что казалось — услышат даже внизу.       Он посмотрел вниз и тихо, почти срываясь, выдохнул:       — Проклятье…       Я тоже посмотрела. И пожалела. Внизу метались лучи фонарей, выхватывая из темноты клочья травы, деревья, следы. Кричали. Много голосов. Я различила команды: «Туда!», «Они в небе!», «Сюда светите!».       И — ружья. С густой ярко-зелёной жидкостью, похожей на ту, что я видела в тайнике у Джона. Несколько мужчин держали их поднятыми, прицеливаясь прямо вверх — в нас.       И вдруг я поняла, в кого именно. Хотелось крикнуть, закрыть его собой, сделать хоть что-то — но тело не слушалось. Только холодный страх под кожей и свист ветра в ушах.       — Давид… — прошептала я.       Он стиснул меня крепче. Настолько крепко, что я почувствовала, как его дыхание сбилось. Его руки прижали меня к себе, будто он собирался стать для меня щитом.       — Держись, — сказал он и резко рванул в сторону.       Мир дёрнулся. Всё вокруг закружилось — деревья, звёзды, небо. Он нырнул вниз и вбок, кроя воздух могучими взмахами. Снизу грохнул первый выстрел — сухо, резко. Потом второй. Пули прошли где-то сбоку — я услышала, как что-то хлестнуло по ветвям.       Давид петлял, уходил от огня, двигался стремительно и точно. Его крылья свистели в воздухе, то расправляясь, то складываясь, когда он ловко уходил от траектории выстрелов. Ещё один выстрел — ниже. Потом приглушённый крик: кто-то, видимо, споткнулся или промахнулся.       Он сцепил зубы, сдерживая хрип — боль всё ещё цеплялась за его тело, оставляя в мышцах следы недавних ран. Но Давид не замедлился. Крылья взмели вверх, с глухим, мощным шумом рассекли ночной воздух. Мы рванули выше, и выше — туда, где уже не было ветвей, не было выстрелов, не было лиц, искажённых яростью.       На высоте, куда их ружья не дотягивались, он на миг остановился. Висел в воздухе, словно в воде. Лишь ветер рвал пряди моих волос и шумел в его крыльях.       — Всё, — выдохнул он. — Они не достанут.       И в следующий миг мы стремительно спикировали вниз, к лесу — но не туда, где суетились мужчины с фонарями. Мы промчались чуть в стороне, чуть дальше — туда, где деревья ещё не были исполосованы лучами, где тени были густыми и не тронутыми.       Я сжалась, ожидая, что он опустится между деревьев, но Давид лишь коснулся взглядом кромки леса — и не стал спускаться. Напротив. Он обогнул опасную зону, ловко, с какой-то хищной грацией, и, описав в небе небольшой полукруг, резко сменил направление.       — Что ты делаешь? — крикнула я ему в ухо, перекрывая ветер.       — Веду их по ложному следу, — ответил он, хрипло, коротко. — Пусть бегут за нами туда. Пока они идут по следу — мы идём в другую сторону.       — В сторону деревни? К Лили?       Он покачал головой, не поворачивая ко мне лица:       — Нет. Не сейчас. Они будут ждать там. Мы не можем привести за собой охотников — не к тем, кого хотим спасти. Сейчас они, с этой зелёной дрянью, сильнее меня. Мне нужны силы.       Он говорил чётко, с уверенностью. Я чувствовала напряжение в его теле, чувствовала, как крылья работают с усилием. Он взглянул вниз, на тёмный, растянутый лес под нами, потом — на едва различимый вдалеке свет, более ровный, тёплый, электрический.       — Летим в город.       Ночь вокруг нас постепенно светлела — не от рассвета, а от цивилизации. Сначала вдалеке показались отдельные точки: фонари, вывески, огни с перекрёстков. Затем — линии дорог, редкие проезжающие машины. Всё это сплеталось в неясный, но живой пульс города. Не мегаполис, нет — это место было скромным, аккуратным, почти уютным, если не считать, что я подлетала к нему в объятиях демона, сбежав от вооружённых людей в лесу.       Я смотрела вниз сквозь пряди волос, разметавшиеся на ветру, и видела крыши, тротуары, силуэты зданий. Он вёл нас ловко — ниже и ниже, избегая слишком открытых зон, двигаясь быстро, пока наконец не скользнул в узкий тёмный проулок между двумя домами. Мы опустились мягко — почти бесшумно. Лишь шелест пыли.       Давид аккуратно поставил меня на ноги. Я пошатнулась, колени дрожали, но он тут же подхватил меня за плечи, бережно обняв. Его ладони были горячими и надёжными.       — Ты в порядке? — спросил он тихо, глядя прямо в глаза.       Я пыталась выдохнуть, но лёгкие отказывались слушаться. Сердце всё ещё колотилось в груди, мир вокруг слегка покачивался. Я не смогла ответить словами, просто кивнула — рассеянно, будто мне дали по голове.       Он кивнул в ответ, с тем самым спокойствием, которым невольно заражаешься. Затем отпустил, но тут же взял меня за руку — крепко, уверенно — и повёл вперёд, вдоль стены, к выходу из подворотни. Свет фонаря за углом был ослепительным после мрака леса. Я зажмурилась, инстинктивно прижавшись ближе к нему.       Когда я краем глаза взглянула в сторону, то заметила, как крылья исчезают. Впитываются внутрь, в его тело. Под рубашкой что-то шевельнулось, и всё — он снова выглядел как обычный человек.       Мы вышли на тихую городскую улицу. Пустынную, как бывает только среди ночи. Две машины проехало вдали, где-то жужжал кондиционер, мерцала неоновая реклама. Окна зданий были в основном тёмными, но тут и там попадались яркие пятна света: круглосуточный магазин, аптека, вывеска у входа в ночной бар.       Мы свернули за угол, и я вдруг узнала это место.       — Я здесь была… — прошептала я. — Это же…       Я не договорила. Не успела. Он уже подошёл к знакомому тату-салону. Тот самый, возле которого я сидела однажды, когда увидела Зантарию. Вывеска была тусклой, но горела. Окно — затянуто плёнкой с узорами. Внутри — тусклый свет.       Давид оглянулся на меня. В его взгляде мелькнуло что-то… острое, как обнажённый нерв. Он больше не спрашивал — просто развернулся к двери, толкнул её и вошёл внутрь, втаскивая меня за собой, пряча за спину.       Тихий звон колокольчика и…       — Мать твою, я что, снова забыла закрыть двери?! — раздался громкий, явно раздражённый женский голос из глубины помещения. Сильный, звонкий, с лёгкой хрипотцой.       Дверь в конце комнаты распахнулась с такой силой, что чуть не слетела с петель, и оттуда пулей вылетела девушка. Она была вся в движении: босые ступни по деревянному полу, свободная, чуть растянутая футболка с выцветшим принтом какой-то группы, короткие шорты с обрезанными краями и ремень, больше похожий на оружие, чем на аксессуар. Волосы, ярко-синие у корней и чуть светлее на концах, были собраны в небрежный, высокий пучок, из которого выбивались целые пряди.       Зантария.       Увидев Давида, её глаза широко распахнулись.       — Ах ты, мудак! Мелкий наглый ублюдок! — завопила она, указывая пальцем на мужчину. — Я была уверена, что ты сдох где-то в канаве, и, если честно, уже почти пережила это!       Её голос сорвался, и она рванулась вперёд с такой скоростью, что я испугалась — будто сейчас действительно врежет.       — Я тебя убью, слышишь? Убью! Сдеру с тебя шкуру, Давид, и сожгу, а из пепла татуировку набью на лбу следующего идиота, который решит исчезнуть без объяснений!       Она была уже в шаге от него. И я сжалась, желая исчезнуть — но Давид только усмехнулся.       А она, вместо того чтобы ударить, обняла его. Не просто обняла — вцепилась в него обеими руками, прижавшись крепко, с шумным всхлипом и руганью вперемешку.       — Чёртова ты зараза, я тебя ненавижу, — пробормотала она куда-то в его шею. — Чёрт, Давид, ты живой…       Он не стал шутить в ответ. Лишь аккуратно обнял её в ответ одной рукой — свободной, потому что второй по-прежнему удерживал меня у себя за спиной.       Я стояла чуть позади, молча, стараясь не мешать. Но Зантария уже отстранилась и вдруг заметила меня — боковым зрением, резко, только сейчас почувствовав, что здесь кто-то ещё.       Она вскинула брови, всмотрелась и прищурилась.       — А ты что тут делаешь, пташка? — протянула с удивлением, не скрывая его. — Я тебя помню.       — Она помогла мне сбежать, — сказал Давид. Просто, без лишних слов, украшений. Словно бы это объясняло всё.       Зантария замолчала. Выражение её лица сменилось непониманием. Она моргнула. Ещё раз. Перевела взгляд с меня на Давида и обратно.       — Подожди… — начала было она, но слов не нашлось.       Тогда она просто повернулась на пятках, будто вдруг вспомнив, где она вообще находится, и направилась обратно туда, откуда появилась. На ходу, не оборачиваясь, она бросила через плечо:       — Чего встали? Я собиралась спать, но, походу, сегодня у меня в программе охренительная история.       Мы прошли мимо основного зала тату-салона. Мягкий свет отражался от блестящей поверхности кресла, на стенах висели наброски — от грубых, яростных эскизов до почти ювелирно прорисованных композиций. На столе были разбросаны капсулы с краской, перчатки. Всё это казалось живым, словно в любой момент сюда мог войти клиент, сесть, закатать рукав и отдаться боли.       Но Зантария шла дальше, не оборачиваясь. Где-то в глубине открылась ещё одна дверь — невысокая, узкая, с облупленной краской и наклейкой в виде черепа с торчащими ушами. За ней оказался узкий лестничный пролёт вниз.       Давид задержался на секунду у входа, сжав пальцами край косяка. Его лицо едва заметно дёрнулось — короткая, болезненная тень. Я заметила, как он резко выдохнул, будто пришлось взять себя в руки.       — Всё в порядке? — шепнула я, остановившись рядом.       Он кивнул, не глядя.       — Да. Просто… Идём.       Спуск был крутым, с одной стороны — необработанный кирпич, с другой — обшарпанная стена, на которой кто-то в порыве эмоций вывел чёрным маркером «fuck heaven». Внизу открылось то, что никак не ожидалось увидеть под тату-салоном.       Жилище. Не подвал с коробками и старыми проводами, а настоящая квартира. По полу были разбросаны подушки, валялись книги, свернутые пледы, пустые банки из-под энергетиков. Стена, обклеенная обрывками постеров и черно-белыми фотографиями. Где-то у стены стояла гитара с оторванной струной. Из стереосистемы на полке негромко сочилась меланхоличная, но рваная музыка — что-то без слов, только ритм и тягучие ноты гитары.       Она подошла к старенькому, дребезжащему холодильнику, достала пиво, открыла его об край стола, беззастенчиво глотнула и села в кресло-мешок. Потом скомандовала:       — Ну, рассказывайте.       Мы с Давидом переглянулись.       Начал он. Я подхватывала, когда голос его становился тише, когда взгляд ускользал в сторону. Мы рассказали ей всё. Про то, как его схватили, как тело избавили от силы и удерживали при помощи золотых нитей и кандалов.       О том, как его приковали в сыром подвале, где время текло не по дням и не по часам — как чёрная вязкая смола. Боль стала привычной, а реальность — зыбкой. К своему ужасу я впервые услышала, сколько он провёл в заточении: два года, и лишь шесть месяцев из них — в относительном сознании. Он рассказал, как нашёл брешь в моём разуме и пробился внутрь, как впервые заговорил со мной в голове.       Я рассказала, как всё это сводило меня с ума. Как я шла по грани, боясь каждого своего шага. Но всё равно освободила его.       Зантария слушала молча, не перебивая. Только сигарета тлела у неё в пальцах, а пепел медленно оседал на чёрную футболку с выцветшим принтом. Когда мы закончили, её глаза вспыхнули. Не метафорически — буквально. На долю секунды в её зрачках сверкнуло алое, как кровь в солнечном свете. Сигарета, до этого спокойно тлеющая в пальцах, вспыхнула, прогорела в один миг и рассыпалась пеплом, который осыпался на пол, на её грудь, на кресло-мешок, не оставляя даже намёка на огонь.       Она медленно поднялась. Без резких движений, но в её теле сразу стало слишком много напряжения. Её челюсть была сжата, плечи дрожали от ярости, которую она больше не пыталась скрывать.       — Сжечь, — проговорила она низко, как будто не себе, а в пустоту. — Я лично прилечу в их вонючую гниющую деревню, и подожгу каждый, каждый их обветшалый, гнилой сарай. А людишек, кто стоял рядом и смотрел — я подвешу за кишки. Нет, даже не так. Я вырву им их сраные души, запихну в сосуд и заставлю по сто лет смотреть, как они сами себе рты зашивают. А потом…       — Тари… — тихо сказал Давид.       Она замерла. Но смотрела на него по-прежнему яростно, грудь вздымалась от гнева.       — Сейчас не время, — продолжил он. — Нам нужно подумать. Месть можно оставить на потом.       — Я не понимаю, — Зантария раздражённо провела рукой по лицу и откинулась назад. — Ну правда. Есть повод — бей. Есть злость — выплесни. А если всё это тянуть… зачем тогда вообще?       Она фыркнула, но потом улыбнулась и протараторила:       — Можем прямо сейчас махнуть домой.       — Нет, — тихо, но твёрдо сказал Давид, глядя прямо на Зантарию. — Я обещал Одри, что вытащу её сестру и ещё одну девушку. И я держу слово.       — Ты издеваешься?! — взорвалась она.       С кресла Тари буквально взлетела — не в воздух, а вверх из сидячего положения, резко, с рывком. Её лицо налилось краской, в глазах вспыхнул знакомый красноватый свет.       — Тебя держали в плену. Тебя мучили, Давид! Они чуть не угробили тебя, а ты — обещал? Обещал, сука?! Какой, к херам, смысл в обещании, если ты сдохнешь, выполняя его?!       Она металась по комнате, руки вспарывали воздух.       — Ради кого? Ради смертной девчонки, которую ты знаешь всего ничего?! Ты серьёзно сейчас?!       — Девчонка, — спокойно сказала я, хмурясь. — Напомню, эта «девчонка» его освободила, — я сидела чуть поодаль, но голос прозвучал резко, чётко. — Это я его спасла.       Зантария резко повернулась ко мне. Красный блеск в глазах стал ярче.       — О, не начинай… — бросила она, но голос дрогнул.       — Она права, — перебил Давид. — Я ей обязан. И… не только этим. Я не смогу уйти, пока не заберу Лили и Рут. Даже если это глупо. Даже если ты злишься.       Он смотрел на Зантарию спокойно, терпеливо, без злобы, даже с каким-то пониманием. Это раздражало её ещё сильнее. Она сверкнула глазами, стиснула зубы.       — Мне нужно с тобой поговорить, — процедила она. — Один на один.       Они вышли из комнаты, даже не взглянув в мою сторону. Давид шагал первым, Зантария — за ним, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Они поднимались в салон, оставляя меня внизу.       Я осталась одна. Несколько минут сидела молча, стараясь уловить хоть обрывки разговора, но бетонные стены заглушали всё. Терпение быстро лопнуло. Я поднялась на ноги, сделала пару шагов к лестнице… и всё же решилась.       Почти бесшумно ступая, я поднялась по деревянным ступенькам, стараясь не дышать слишком громко. У маленькой оставленной щели я замерла, прислонившись лицом к холодной древесине. Сквозь трещину я видела их движения и напряжённые жесты.       — Ты с ума сошёл, — шипела Зантария. — Очередная юбка, и ты уже с крыльями нараспашку лезешь в мясорубку? Ты сам-то слышишь, что говоришь?       — Я слышу, — сухо ответил Давид. — Лучше, чем ты, видимо. И да, мне самому хочется вернуться туда и повырывать им всем глотки. Всем, кто прикоснулся к ней, ко мне, кто считает, что может это делать. Хочется так, что у меня пальцы сводит.       — Так сделай это! — её голос сорвался. — Вернись, разнеси всё к чертям и дело с концом!       — Не всё так просто, — выдохнул он. — В таких местах не только подонки. Там дети. Там запуганные, сломанные люди, которых просто приучили так жить. Я приду туда — и сожгу не только виновных. А я не хочу этого.       Повисла тишина.       — Не узнаю тебя, Давид, — проговорила она, уже тише. — Раньше ты не был таким… мягким.       — Я не стал мягким. Просто было время увидеть, что там творится. Это ад на земле, Тари… И не наш, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего весёлого. — Не тот, где мы.       Зантария не перебивала, и он продолжил, тише, почти задумчиво:       — Демоны, да… мы делаем всякое. Пьём, трахаемся, спорим, кто кого перебьёт на арене, кого в этот раз пустят на вечеринку. Иногда мы вляпываемся в разборки, в сделки. Иногда приходится делать грязную работу. Но в остальное время — у нас свобода.       Я слышала, как она шумно выдохнула.       — А там — ни свободы, ни выбора. Только страх. И всё это под видом любви к богу. Вот что бесит.       — Это всегда бесило, — проворчала она. — Просто раньше ты реагировал иначе. Взорвал бы всё и ушёл, не оглядываясь.       — Потому что раньше я не знал, что значит сидеть в темноте месяцами, слушать чужие шаги и чувствовать, как у тебя гниют крылья, — он замолчал, потом добавил: — Я не могу её бросить. Не хочу.       Тишина снова повисла, плотная, как туман.       — Как сладко… Запал на земную пташку? — фыркнула она. Голос стал почти насмешливым, но с плохо скрытым теплом.       — А тебе чего? — хмыкнул Давид, приподняв бровь. — Ревнуешь, что ли?       — О, пожалуйста, — Зантария картинно закатила глаза и вскинула руки. — Только не начинай. Я тебя знаю чуть больше семисот лет. Ты всегда был упрямым козлом, и в этом плане не изменился.       Он улыбнулся, мягко.       — Спасибо. Я тронут.       — А тут смотри-ка… Ну точно запал.       — Перестань, — проворчал Давид, но без злости. Уголки губ предательски дёрнулись вверх. — Не начинай сейчас это своё «я же говорила».       — А я, между прочим, говорила, что однажды ты пропадёшь, — она ткнула в его грудь пальцем. — Причём не в роковом суккубе с тремя хвостами, не в банши с голосом как у сирены, а в обычной, хрупкой девчонке. Правда, я думала что она будет демоницей, ну или на крайний случай святошей-ангелком. Тут удивил. Молодец.       — Нигде и ни в ком я не пропадал. Успокой свои гормоны.       Двое тихо рассмеялись, и в этот момент в их голосах было что-то родное, тёплое, как у тех, кто вместе пережил слишком многое, чтобы теперь сдерживаться. Зантария вдруг резко шагнула вперёд и обняла Давида, вцепившись в него обеими руками, будто боялась, что он снова исчезнет. Её пальцы впились в его спину, подбородок уткнулся ему в ключицу. Она закрыла глаза и выдохнула — тяжело, хрипло, как человек, который держался до последнего, но наконец позволил себе слабость.       — Чёрт… — пробормотала она. — Чёрт тебя дери, Давид. Я… я думала, что тебя больше не увижу. Думала, что если и найдут — то только твои кости.       Он не стал отталкивать её, наоборот — обнял в ответ, крепко, прижимая к себе. Его рука скользнула по её спине, поглаживая, успокаивая.       — Я тоже скучал, Тари, — тихо сказал он.       Она быстро отстранилась, проводя рукой под глазом, вытирая несуществующую слезинку.       — Ладно, хватит, а то сейчас расплачусь как какая-то там… человек. Пошли уже. Твоя пташка, небось, думает, что я тебя сейчас заживо съем.       Я быстро спустилась и меньше чем через минуту они вошли почти одновременно. Я подняла взгляд и встретилась с их глазами. Давид смотрел спокойно, чуть устало, но в его взгляде было что-то тёплое. Зантария — наоборот. Она окинула меня быстрым, колким взглядом, осматривая, не перевернула ли я тут за это время всё с ног на голову и не устроила ли пожар. Потом только хмыкнула и махнула рукой.       — Ладно, пташка, можешь остаться, — пробурчала она. — Тут, конечно, не пятизвёздочный отель, но что имеем, то имеем. Вот, держи, — Зантария полезла в какой-то старый комод у стены и кинула мне сначала полотенце, потом сложенную одежду. — Не бойся, чистая.       Она кинула взгляд на Давида, и, не удержавшись, хмыкнула, выуживая из другого ящика что-то чёрное. Бросила ему в грудь.       — И тебе, красавчик. Не хочу, чтобы по дому шастал в крови и пыли.       Давид перехватил одежду в полёте, глянул на меня и коротко кивнул:       — Иди первой.       Я направилась к ванной. Дверь была старая, облупившаяся, но изнутри запиралась надёжно. Включив свет, я улыбнулась.       Всё тут было… непривычным мне. На стенах — чёрно-белая плитка в шахматку, но многие плитки были разрисованы маркерами и красками: руны вперемешку с дерзкими надписями, парой черепов и геометрическими узорами. Потолок когда-то был белым, но теперь на нём виднелись отпечатки ладоней в чёрной и красной краске. На полке стояли шампуни и бальзамы, один с оторванной этикеткой. Зеркало украшали наклейки и несколько булавок, воткнутых прямо в пластик по краям.       Я разделась, быстро встала под горячую воду, смывая усталость, пыль дороги и свои мысли. Долго стоять не стала — здесь всё-таки чужой дом. Вытерлась мягким, хоть и чуть потертым полотенцем, на мгновение прижала его к лицу, наслаждаясь теплом.       Положив полотенце на край раковины, я развернула одежду, которую дала мне Зантария, и на мгновение просто застыла.       Это был комплект… ну, своего рода домашний.       Футболка — растянутая, с обрезанным воротом, так что она спадала на одно плечо. Тёмно-серая, с блеклой надписью «No gods no masters», местами в неотстирываемых пятнах краски и с парой дырочек сбоку. Длина доходила почти до середины бедра.       К ней прилагались чёрные мягкие шорты, самые простые, без узоров и надписей, немного вытертые на боках. Эластичный пояс, ткань приятная на ощупь — хлопок с чем-то ещё.       Я посмотрела на всё это и почти облегчённо выдохнула. Ну… хотя бы не кожа и цепи. Надев всё, я увидела в зеркале немного растрёпанную, усталую, но… живую себя. Я поправила футболку, прикрывая плечо, и глубоко вдохнула, чувствуя, как вместе с этим вдохом в меня возвращается капля уверенности.       Ладно… сойдёт.       Я вышла в комнату, чуть поёжилась от прохлады и оглянулась. Зантария сидела за небольшим столиком, на котором были разбросаны какие-то эскизы, пара тюбиков краски и кружка, из которой пахло чем-то терпким и травянистым.       Давид стоял рядом, и только кивнул пройдя мимо, неся в руках свой комплект одежды и полотенце. Его шаги стихли за дверью душа, и мы остались вдвоём.       — Ну что, пташка, устроилась? — спросила Зантария, не отрывая взгляда от своих рисунков. Она проводила кистью по бумаге, размазывая чёрную краску в пятно, и только потом подняла на меня глаза.       — Да… спасибо, — тихо ответила я и вдруг поняла, что хочу спросить. — А вы с Давидом… давно знакомы?       Она хмыкнула, откинулась на спинку стула и сцепила пальцы на груди, разглядывая меня внимательно, будто решая, стоит ли говорить.       — Давненько, — протянула она наконец, и уголки её губ приподнялись. — Лет семьсот с чем-то.       — Семьсот? — переспросила я, чувствуя, как воздух застревает в горле. Мои пальцы сжались на тонкой ткани шорт, сердце заколотилось. — Подождите… если вы знакомы семьсот лет, то сколько вам тогда было, когда вы познакомились? Сколько вам вообще лет?..       Зантария замерла на мгновение, а потом расхохоталась. Громко, искренне, откинув голову назад так, что её собранные волосы слегка тряхнулись.       — Ох, милашка… — выдохнула она, вытирая выступившие слёзы смеха. — Шепфа, какие же вы, люди, славные в своей линейности, — она вздохнула и, наконец, посмотрела на меня серьёзнее, но с мягкой улыбкой. — На небесах время течёт иначе. И в аду тоже. Так что… когда мы познакомились, нам было… ну, если по-вашему мерить, где-то лет по семнадцать. Подростки, — хмыкнула она, откинувшись в кресле. — Я из обычной адской семьи, ничего особенного.       Она накрутила на палец выбившийся из пучка синий локон, глядя в точку в воздухе.       — А он… он был другим. Выше в иерархии. Его родители — важные шишки. Короче, кровь у него… дорогая, — она усмехнулась. — И вот, значит, вечеринка. Море алкоголя, наркотиков, секса, выпендрёж. И знаешь, что я увидела?       Я молча качнула головой, затаив дыхание. Зантария обернулась на дверь ванной и сказала:       — Пока Давид наводит марафет, у нас есть время посплетничать, — демоница улыбнулась и начала свой рассказ.       

***

      Вечеринка была в пещере. Огромной, с чёрными, как сажа, стенами, в которые вбили факелы и разрисовали всем, чем могли — краской, кровью, выцарапанными когтями символами и ругательствами. По полу тянулись старые ковры, обожжённые, где-то с дырками, а где-то с пятнами непонятного происхождения. В воздухе висел гул музыки: низкие вибрации отдавались прямо в рёбра, били в грудную клетку так, что сердце срывалось с ритма. Пахло алкоголем, дымом и горькой гарью сигарет.       Там были все подряд. Подростки с первых кругов, мелкие бесы, демоны со слабыми крыльями и сильным языком. Те, кто хотел казаться взрослее, и те, кто искал, кого бы унизить.       Я сидела на прохладном камне в глубине зала, обхватив колени и потягивая глифт из бокала. Голубая жидкость внутри клубилась белым паром, он тянулся ленивыми дымками вверх, щекотал нос, а потом таял. Напиток был противный, горький, но от него приятно кружилась голова, и мир казался мягче.       И тогда я увидела его. Демона, которого раньше замечала только мельком — в коридорах школы, на занятиях, в общем зале, где он обычно сидел с друзьями, закинув ноги на стол, и смеялся громче всех.       Давид.       Он сидел на старом бархатном покрывале, брошенном прямо на ковры у середины пещеры. Перед ним стоял низкий стол с несколькими бокалами глифта, из которых лился белый пар. Давид был слегка растрёпанный, с чуть раскрасневшимися щеками, его кудри, спадали на лоб.       На его коленях устроилась демоница с короткими рыжими волосами, крепкая, с широкими бёдрами. Она обвила его за шею и целовала то в губы, то в шею, а он, чуть усмехаясь, держал её за талию одной рукой, а другой, не стесняясь, сжимал её грудь поверх топа, иногда скользя ладонью ниже и обхватывая её задницу. Она прижималась к нему, то и дело покусывая его губы и фыркала от удовольствия.       По бокам от него сидели ещё две. Одна — темнокожая с серебристыми глазами, провела ноготками по его шее, потом взяла лицо в ладони и повернула к себе, чтобы украсть быстрый, жадный поцелуй. Другая, бледная, с чёрными глазами без зрачков, сидела с другой стороны, крутила его кудри на пальце и смеялась, когда он целовал её, а потом снова возвращался к той, что сидела у него на коленях.       Они смеялись вместе, переговаривались, пили глифт, дымили сигаретами и периодически теснее прижимались к нему, когда музыка становилась медленнее и басы били в грудь особенно сильно.       Через какое-то время он, усмехнувшись, оторвался от всех троих, допил свой глифт и мягко сдвинул рыжую с колен. Та фыркнула, но подалась за ним, когда он встал, потянулся, размял плечи и, обхватив её ладонь, повёл куда-то вглубь пещеры. В один из тех тёмных уголков, где клубилась тень и куда почти не долетал свет факелов.       Я проводила их взглядом, прищурилась и ухмыльнулась.       — Сыночек высших, значит?.. Ну давай, повеселимся.       Медленно, почти лениво, я прикрыла глаза и сосредоточилась, ощущая, как в груди вспыхивает жаркое покалывание, а в горле рождаются слова, которые никто не слышит, кроме того, кому они предназначены.       «Заплачь. Прямо сейчас. Ты не знаешь, почему тебе так грустно, но тебе тяжело и обидно. Заплачь. Беги.»       Демоница, уже прижимавшаяся к Давиду, вдруг дёрнулась, словно её обожгли, и всхлипнула. Он удивлённо посмотрел на неё, но та уже тряслась, прикрывая лицо руками. Плечи затряслись, и через миг она развернулась и побежала обратно, чуть не сбив с ног какого-то беса на пути.       Давид остался стоять один, с приподнятой бровью, глядя ей вслед. А потом медленно повернул голову в мою сторону.       Я сидела всё в той же нише, подпирая щёку кулаком, и смотрела прямо ему в глаза, не скрываясь. Он прищурился, а потом усмехнулся, чуть покачав головой. И только уголки его губ дрогнули вверх, когда он понял, что это была моя мелкая пакость.       — Умница, — раздалось в моей голове чужим голосом.       Я вздрогнула так, что чуть не опрокинула свой бокал. Сердце ухнуло куда-то в живот, а в груди растеклось ледяное оцепенение. Я оглянулась по сторонам, но никого рядом не было. И тут я заметила, как он идёт ко мне. Медленно, но уверенно. Его губы всё ещё были тронуты той самой ленивой, дерзкой усмешкой.       Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Чёрт, он использовал телепатию… Силён…       Когда он подошёл совсем близко, я подняла на него взгляд снизу вверх. Он возвысился надо мной, высокий, чуть растрёпанный, пахнущий глифтом и дымом, с лёгким мятным ароматом, который слышался даже сквозь запах пещеры.       — Ну и зачем ты это сделала? — спросил он вслух, его голос был ленивым, низким, почти мурлыкающим.       Я вскинула брови, изобразив безразличие, и пожала плечами:       — Захотелось. Ты слишком самодовольно выглядел.       Он рассмеялся. Тихо, коротко, но искренне. Потом плюхнулся рядом со мной и сказал:       — Значит, решила испортить мне вечер… Мелкая пакостница, как тебя зовут? — спросил он.       — Зантария, — ответила я, чуть приподняв подбородок. — А тебя, наследничек?       Он снова усмехнулся, чуть сильнее на этот раз.       — Давид, — сказал он. — И что же ты сделала малышке Рокси, что та расплакалась? Какая у тебя сила?       — Моя сила? — переспросила я и ответила посмотрев прямо ему в глаза. — Эмоции.       — Эмоции? — переспросил он, прищурившись.       Я кивнула, улыбнувшись краем губ.       — Могу усиливать их, гасить, менять местами, подавлять или, наоборот, выводить наружу то, что прячут. Хочешь, заставлю тебя рыдать от счастья? — ухмыльнулась я.       — Нет уж, — Давид усмехнулся, но взгляд его оставался внимательным. — Полезная штука. Особенно в твоих грязных играх.       — Ещё какая, — хмыкнула я. — А ты?       — Телепатия, — сказал он. — И вселение. Могу управлять чужим телом, если захочу. Или разговаривать в мыслях, как тогда с тобой.       Я вскинула брови, прищурилась, оценивающе оглядывая его с ног до головы. Телепатия и вселение? Ну ни хрена себе.       — Ого… — только и выдохнула я. — Ты, оказывается, не просто наследничек, а реально крутой.       Он чуть заметно улыбнулся, но не так самодовольно, как раньше с демоницами. Как-то… по-доброму, что ли. По-настоящему.       — Спасибо, — сказал он тихо и, встретившись со мной взглядом, добавил: — Но ты тоже ничего. Управлять эмоциями… Знаешь, сколько можно всего сделать с такой силой?       С того вечера мы начали общаться. Не сразу близко, но всё чаще. То он кидал в меня бумажными шариками на уроках истории войн ангелов и демонов, то я подсыпала ему в еду пепел, чтобы испортить вкус. Вместе пропускали уроки, веселились и пакостили.       

***

      Из мыслей меня вырвал голос.       — Эй, а вы чего тут притихли так резко?       Я вздрогнула и подняла голову. Давид стоял в дверях ванной, вытирая мокрые волосы полотенцем. На нём были чёрные свободные штаны и белая облегающая футболка, тонкая, чуть влажная, прилипшая к коже. Под ней отчётливо проступали мышцы груди и живота, ровные линии пресса и резкий рельеф рук. Я задержала взгляд на его предплечьях, на вздувшихся венах, которые тянулись от локтей к запястьям, на длинных пальцах, что сжимали полотенце. По животу прошла слабая дрожь.       Мокрые кудри спадали ему на лоб, и на самых концах волос сверкали крохотные капли воды, падая на футболку и оставляя влажные точки. Он провёл рукой по волосам, отбрасывая их назад, и серебряное кольцо в носу блеснуло в свете лампочки. Я не могла оторваться от него — от изгиба его шеи, от серьги в соске, что слегка проступала под тонкой тканью, от того, как его губы дрогнули в едва заметной улыбке, когда он заметил мой взгляд.       В груди всё сжалось, жар волной прошёл по коже, и я быстро опустила глаза, чувствуя, как вспыхнули щёки. Но даже отворачиваясь, я продолжала видеть перед собой его образ: сильный, тёплый, с запахом геля для душа и чего-то… демонически притягательного.       Я сглотнула, пытаясь дышать ровно, но сердце всё равно билось слишком быстро.       Зантария ухмыльнулась, дернула плечом и бросила:       — Перемывали тебе косточки.       Давид прищурился, глядя то на неё, то на меня. Его губы дрогнули в слабой улыбке, от которой у меня внутри всё сжалось. Он провёл полотенцем по шее, вновь откинул волосы назад и сказал с лёгкой насмешкой в голосе:       — Надеюсь, говорили только хорошее?       — Конечно, только хорошее, — протянула Зантария с театральным вздохом подперев подбородок кулаком и закатив глаза. — Говорила ей, какой ты красавчик, умница, спаситель убогих и вообще идеал демонического самца.       Давид фыркнул, но не стал отвечать. Только улыбнулся чуть шире и отвернулся, вешая полотенце на спинку стула. Его плечи, мокрые пряди, усталый, но спокойный взгляд… В груди у меня защемило странное тепло. Словно то, чего я всё это время так боялась: демон, существо из ада… вдруг стал… близким?       Зантария встала, устало потянулась, и я услышала, как хрустнули её плечи. Потом подошла к дивану у стены, схватила за металлический каркас и дёрнула. Он со скрипом разложился, превратившись в узкую, но вполне удобную кровать. Она быстро застелила её, приглаживая простынь, и посмотрела на меня.       — Готово. Для тебя и твоего принца.       Я сглотнула, почувствовав, как к щекам приливает кровь. Давид только молча наблюдал, оценивая обстановку. Зантария, тем временем, направилась к своей кровати, стоявшей в углу — широкая, заваленная пледами, футболками и каким-то барахлом. Она откинула всё это в сторону, плюхнулась сверху и довольно выдохнула, закуривая.       — Я сплю здесь, — она махнула рукой в сторону своего лежбища. — А вы там как хотите. Только, Давид, без… демонических штучек. Я спать хочу, а не слушать стоны.       — Тари… — тихо выдохнул Давид, но в голосе его слышалась улыбка.       Я опустила взгляд, чувствуя, как сердце колотится всё сильнее. Медленно подошла к дивану и коснулась рукой старого, вытертого матраса. Давид молчал. Я подняла на него глаза и встретила его спокойный взгляд. Он чуть улыбнулся, устало, но мягко.       — Я устроюсь в кресле, — сказал он, глядя мне прямо в глаза.       — Ну, герой, — хмыкнула Зантария, закатывая глаза.       — Не виделись два года, а ты осталась такой же занозой, — усмехнулся Давид, подошёл к Тари, взял один из её пледов и лёгко потрепал демоницу по макушке. Затем он подошёл к креслу-мешку в углу, слегка приподнял его, проверяя, не просыпался ли наполнитель, притянул поближе к дивану и опустился туда, громко выдохнув. Я заметила, как он поморщился, устраиваясь поудобнее.       — Спи, Одри, — тихо сказал он, когда я легла на диван, натянув до подбородка колючее одеяло. — Ты в безопасности.       Я закрыла глаза. Голова гудела от всего пережитого. Но, слыша его дыхание совсем рядом, я впервые за долгое время почувствовала, что смогу заснуть. Пусть ненадолго.