Порабощенная

      Я проснулась от глухого, но ритмичного гула, пробивавшегося сквозь пол и потолок. Музыка. Несколько секунд я моргала в потолок, пытаясь вспомнить, где вообще нахожусь. Потолок был низкий, тёмный. В углу на полу громоздилась стопка картонных коробок. А запах… пахло кофе и чем-то поджаривающимся на сковороде — тёплым, домашним, почти нереальным после последних суток.       Я приподнялась, смахивая с лица выбившиеся пряди, и огляделась. Кровать была пуста. Кресло-мешок — тоже. Демон стоял у плиты. Давид, босиком, спиной ко мне, слегка покачиваясь в такт музыке, помешивал что-то в сковороде деревянной лопаткой.       Его волосы были ещё чуть влажными и завивались сильнее обычного, а на затылке кудри топорщились во все стороны.       Я засмотрелась на его спину, на широкие плечи под футболкой, на то, как напрягались мышцы рук при каждом движении, и сердце предательски ускорилось в груди. Я уже открыла рот, чтобы поздороваться, но он опередил меня.       — Доброе утречко, — раздался его тёплый, хрипловатый от сна голос. Он обернулся, и когда наши взгляды встретились, его губы чуть дрогнули в улыбке. — Прости за шум, — он кивнул куда-то вверх. — Это Тари. Врубила музыку, как всегда, на всю. Салон открыла.       Я прислушалась. Действительно, наверху гремел какой-то тяжёлый ритм, пробивающийся сквозь бетон и фанеру, с дрожью басов, отдававшейся в груди. Я слабо улыбнулась, потирая глаза.       — Всё в порядке, — сказала я тихо, голос был сиплым от сна. — Ты… как ты себя чувствуешь?       Он повернулся ко мне полностью, облокотившись бедром о край столешницы. В его глазах мелькнула тень усталости, но она тут же исчезла, сменившись привычным спокойствием.       — Лучше, — ответил он, чуть кивнув. — Тари с утра напоила меня каким-то гадким отваром. Помогло. Скоро совсем в норму приду. — он перевёл взгляд на меня и мягко добавил: — Не волнуйся.       Он отвернулся обратно к плите и продолжил помешивать что-то в сковороде. Оттуда пахло яйцами и обжаренными кусочками хлеба.       — Не волнуйся, правда, — повторил он, бросив на меня короткий взгляд через плечо. — Я вытащу тебя и девчонок из всего этого дерьма. Обещаю. Тари скоро меня зальёт своими снадобьями и поставит на ноги, — он снова вернулся к сковороде, лопатка тихо скребла по дну. — А сегодня… — продолжил он, чуть приподняв бровь, — думаю, сходим в магазин. Надо купить нам нормальную одежду.       Я моргнула, чуть приподняв брови.       — У меня нет денег.       Он обернулся через плечо и бросил на меня быстрый взгляд, от которого у меня по спине пробежали мурашки. Его губы тронула лёгкая улыбка.       — Не беспокойся, милая ведьмочка, — сказал он, отвернувшись обратно к плите. — Об этом позабочусь.       Позавтракали мы быстро. Еда была горячей, простой, но самой вкусной за последние дни. Когда мы поднялись наверх в салон, музыка там гремела ещё сильнее. В нос ударил запах краски и антисептика.       Зантария сидела, склонившись над спиной какого-то бородатого мужчины, выбивая ему между лопаток какой-то огромный, пока ещё красный от крови и свежей краски узор. Рядом стояла девушка с чёрными волосами и короткой чёлкой, в чёрной майке и кожаных шортах, держа в руках машинку и работая над чужим предплечьем.       — О-о, — не поднимая головы, протянула Зантария, заметив нас краем глаза. — Глянь-ка, воскресли мои птенчики. Куда намылились?       Она даже не оторвалась от работы, только хмыкнула, вытирая кровь с кожи мужчины и вновь прижимая машинку к телу клиента, от чего тот вздрогнул и зашипел. Давид ответил спокойно:       — В магазин.       — Поняла, — протянула она сосредоточенно рисуя линию. — Ну, выгуливайте свои задницы, только обратно вернитесь целыми.       Рука Давида легонько коснулась моей спины, направляя к выходу. От этого прикосновения по телу разошлись горячие волны.       Мы вышли на улицу, и тёплый утренний воздух коснулся лица. Давид не убирал руку со моей спины, пока мы не прошли несколько шагов. Его ладонь была тёплой и тяжёлой, слишком реальной, слишком близкой. Я чувствовала, как под кожей растекается жар, от которого внутри всё начинало дрожать. Это было… странно приятно.       Я шла рядом с ним, глядя на потрескавшийся асфальт под ногами, на вывески магазинов, мимо которых мы проходили, но всё, что занимало мои мысли — это он. Его шаги, дыхание, запах, едва уловимый, но такой особенный.       Почему он вызывал во мне эти чувства? Почему каждый его взгляд, каждое движение, прикосновение вызывало внутри такую волну, что мне казалось, что я не могу дышать? Я ведь знала, что так уже было. Совсем недавно. Иса тоже вызывал во мне дрожь. Его взгляды тоже заставляли сердце пропускать удары.       А теперь… Теперь я смотрю на Давида и чувствую похожее, но сильнее. И мне страшно от этого.       Я украдкой посмотрела на его профиль. Высокие, острые скулы, пронзительный взгляд, тёмные кудри, кольцо в носу. В его взгляде было тепло. Мягкость. Какая-то… глубокая, тихая забота, в которую хотелось завернуться.       Мы шли молча, пока через несколько улиц не свернули за угол и не остановились перед магазином одежды. Я подняла голову, рассматривая яркую вывеску с блёстками и искусственными цветами, которые были приклеены по краям. Давид толкнул стеклянную дверь, и она звякнула маленьким колокольчиком над входом.       — Добро пожаловать, — бросил кто-то, и я заметила молодого парня за кассой. Он оторвался от телефона, посмотрел на нас с ленивой улыбкой и снова уткнулся в экран.       Мы прошли мимо манекенов в коротких платьях и футболках с дерзкими надписями, мимо стоек с джинсами и развешанными кедами. Музыка тихо играла из колонок, смешиваясь с запахом нового текстиля.       Давид, не говоря ни слова, остановился перед одним из рядов и начал снимать с вешалок вещи. Он брал всё подряд: майки, штаны, платья, кофты, рубашки. Его рука мелькала так быстро, что я едва поспевала за ним взглядом.       — Ты серьёзно?.. — тихо выдохнула я, пытаясь угнаться взглядом за его движениями.       Он не ответил — только продолжил отбирать одежду, пока в его руках не образовалась целая гора. Когда вещи уже едва не сваливались на пол, он развернулся и коротко кивнул в сторону примерочных:       — Пошли.       — Давид, давай хотя бы… — начала я, но он перебил взглядом. Спокойным, но таким, от которого все протесты сами собой растворялись.       — Мерить, — сказал он, будто ставил точку.       Он направился к кабинкам, и я пошла следом. Спорить с ним сейчас бессмысленно, да и… приятно, что он так старается.       Внутри он быстро развесил всю одежду на крючки, пространство вокруг заполнилось цветами тканей и разными силуэтами. Потом повернулся ко мне:       — Давай-давай. Выберем, что тебе реально нравится.       Я вдохнула глубже, расправила плечи.       — Ладно. Но я сама решу, что брать, — сказала я, чуть приподняв подбородок.       — Конечно, — усмехнулся он. — Я только ассистирую.       Давид вышел из кабинки, прикрыв за собой дверь, и я услышала, как он оперся спиной о стену рядом. Я сняла с крючка первое платье — короткое, нежно-голубое, с открытыми плечами и мягкой тканью, которая приятно холодила кожу. Натянула его, осмотрела себя в зеркале и, поколебавшись пару секунд, приоткрыла дверь.       — Ну? Что скажешь?       Давид обернулся. Его взгляд скользнул по мне сверху вниз и обратно, остановился на моих глазах. Он медленно кивнул.       — Красиво… Очень.       У меня внутри вспыхнуло тепло. Я быстро закрыла дверь и потянулась за следующей вещью, стараясь скрыть радостную дрожь в пальцах.       Так мы продолжали. Я меняла платье за платьем, переодевалась в шорты и футболки, в светлые широкие штаны с завышенной талией, в короткие кофты, которые едва доходили до рёбер. Каждый раз, открывая дверь, я крутилась перед ним, то отставляя ногу, то расправляя плечи, то просто улыбаясь.       — А это? — спросила я, надев свободное кремовое платье до колен и поправляя тонкие бретели.       — Потрясающе, — сказал он тихо, и голос у него чуть охрип.       Я уже хотела закрыть дверь, чтобы переодеться, как вдруг услышала звук. Тонкий, серебристый, с коротким эхом — колокольчик над входной дверью. Я машинально повернулась и увидела их. Сердце сразу провалилось куда-то вниз.       Иса. Он стоял у входа, осматривая зал с его бесконечными рядами одежды. Рядом с ним — тот самый мужчина, который тогда тащил меня к Саулу на наказание. Мышцы на его шее вздулись, когда он осматривал помещение, и взгляд у него был хищный, выжидающий.       Я почувствовала, как горло перехватило. Руки сами потянулись к Давиду. Я схватила его за запястье и дёрнула к себе в кабинку, едва успев закрыть за ним дверь. Пространства было мало, и он буквально навис надо мной, прижимаясь грудью к моим плечам. Его запах мгновенно накрыл меня, но сейчас было не до этого.       — Ого, — протянул он с едва заметной ухмылкой, опуская взгляд. — Если хотела меня совратить, могла просто попросить, Одри.       — Тсс! — прошипела я, прижимаясь к двери. — Там… там Иса. И… и тот. Который…       Он сразу понял. Улыбка исчезла. Его взгляд стал другим: холодным, сосредоточенным. Он закрыл глаза, положив ладонь мне на талию, чтобы удержать в узкой кабинке.       — Не бойся, — сказал он так тихо, что я едва расслышала. — Я всё слышу.       Я замерла, вцепившись в его футболку, чувствуя, как он напрягся. Его грудь тяжело вздымалась. Минуту, другую — и вдруг его голос прозвучал прямо у меня в голове, чисто и ясно.       — Они спрашивают продавца…       Я зажмурилась, вслушиваясь в слова, которые он передавал мысленно.       — Описывают нас…       Я задрожала всем телом, прижавшись к нему сильнее. Его рука обняла меня крепче, и, даже не открывая глаз, он наклонился, коснувшись своим лбом моего.       — Спокойно. Я с тобой. Не дам им тебя забрать.       Я вцепилась в него, ощущая, как сердце колотится в груди так сильно, что казалось, его услышат за стенами этой крохотной кабинки.       — Не бойся, — прошептал Давид в голове, чуть отстраняясь, чтобы посмотреть мне в глаза. Его рука всё ещё лежала на моей талии, пальцы поглаживали кожу сквозь тонкую ткань платья, успокаивая. — Всё будет хорошо. Дыши.       Я кивнула, но в следующий момент почувствовала, как его тело вдруг стало тяжёлым, как он обмяк, будто вся сила в нём растворилась. Его голова упала мне на плечо, дыхание стало медленным и ровным, слишком ровным.       — Давид?.. — выдохнула я, испуганно обхватывая его лицо ладонями. — Эй… эй, пожалуйста… Очнись… Давид…       Моё сердце билось так громко, что закладывало уши. В груди поднялась паника. Но сквозь свой страх я вдруг услышала голоса за дверью примерочных.       — Точно, вспомнил! Да, они заходили, — говорил продавец. Голос был спокойный, даже чуть ленивый. — Девушка шатенка, высокий мужчина с кудрями… да-да. Они купили вещи и вышли. Пошли дальше по улице. Наверное, в сторону автобусной остановки.       — Точно?       — Точно, — продавец хмыкнул. — Тут народу немного. А у меня память хорошая.       Повисла короткая тишина. Я услышала, как Иса тяжело выдохнул, ругнулся себе под нос и сказал: «Пошли». Через секунду раздался звон дверного колокольчика, глухой звук шагов и снова тишина.       — Давид… — прошептала я, сжимая его лицо сильнее. — Пожалуйста…       И вдруг он зашевелился. Медленно поднял голову, моргнул несколько раз, переводя взгляд с пола на меня. Губы растянулись в слабой, усталой улыбке.       — Не бойся, — проговорил он хрипло, голос чуть захрип, но быстро вернулся в привычную мягкость. — Я здесь.       — Ты… ты что… что это было? — выдохнула я, не в силах отпустить его.       — Вселился в продавца, — сказал он, закрывая глаза и тяжело выдыхая. — Немного… ослабляет. Но иначе он бы нас сдал, — он открыл глаза снова и посмотрел прямо в мои глаза, так глубоко, так внимательно, что дыхание перехватило. — Всё хорошо, Одри, — прошептал он, прижимаясь лбом к моему.       И в этот миг мне захотелось плакать — от страха, от облегчения и от того, как сильно внутри меня разрасталась эта тёплая, страшная, сладкая привязанность к нему.       Я не знала, что на меня нашло.       Может, это было безумием. Может, я просто окончательно сломалась. Но в тот момент, когда он смотрел на меня своими глазами, когда его лоб касался моего, а голос звучал так тихо, так нежно, что всё во мне дрожало — я больше не могла терпеть.       Что-то внутри оборвалось.       Я потянулась вперёд, перехватила его лицо ладонями и поцеловала…       Это было… Неумело, смазанно, слишком быстро и жадно, как будто боялась, что если дам себе подумать — отступлю. Но он не отстранился. Не остановил. Потому что он ответил сразу.       Его руки поднялись, горячие и тяжёлые, обхватили моё лицо, большие пальцы легли на скулы, а ладони — к шее. Он притянул меня ближе, прижав к себе так, что между нами не осталось воздуха. Его губы были мягкими и настойчивыми, он приоткрыл мои губы своими, и поцелуй стал глубже, увереннее, медленнее.       Я всхлипнула, потому что это было слишком. Слишком много. Слишком хорошо. Слишком больно от счастья, которое я вдруг почувствовала. Его пальцы скользнули в мои волосы, нежно, но требовательно, и я чувствовала, как у меня подгибаются колени. Я вцепилась в его футболку, сминая тонкую ткань, прижимаясь ближе, сильнее, как будто пыталась спрятаться внутри него.       Он отстранился всего на миг, чтобы вдохнуть, и я увидела, как его зрачки расширились, как грудь вздымалась тяжёлыми вдохами. Его взгляд метнулся по моему лицу — губы, глаза, снова губы — и он снова наклонился, целуя меня медленно, сладко так, что мир вокруг исчезал, растворялся, оставляя только нас двоих в этом крохотном, теплом пространстве примерочной, где я чувствовала себя бесконечно нужной.       Я целовалась с адским созданием. С тем, кем меня с детства пугали, о ком шептались в страхе. С тем, кто по всем законам мира, в котором я выросла, должен был быть чудовищем.       Давид — демон. Настоящий. С крыльями, с чужой, непостижимой силой, с глазами, которые могли свести с ума одним взглядом. А сейчас он держал меня так бережно, так… по-человечески, что у меня подкашивались ноги.       — Нам… нужно остановиться, — выдохнул он, отстраняясь, но всё ещё придерживая меня за талию.       Он снова наклонился, легко, едва касаясь, поцеловал мои губы — мягко, чуть дольше, чем просто «быстрый прощальный». Его губы были тёплыми и мягкими с привкусом мяты. Я не хотела, чтобы он отстранялся, но он сделал это, вздохнув и проведя пальцем по моей щеке.       — Пойдём, — сказал он, голос всё ещё был низким и немного хриплым.       Он развернулся, вышел из кабинки и, не выпуская меня из поля зрения, начал снимать с вешалок те вещи, которые я примеряла и которые мне понравились. Быстрыми, уверенными движениями перекинул платья, кофты и шорты через руку, захватил пару толстовок, а потом, проходя мимо мужского отдела, выдернул с вешалки себе несколько рубашек и штанов.       Я всё ещё стояла, прижимая пальцы к губам, чувствуя, как они горят от его поцелуев. В груди было так тесно, что я едва могла дышать.       Демон.       Я целовала демона.       Демона!       — Одри, — его голос вернул меня в реальность. — Идёшь?       Я кивнула и поспешила за ним. На кассе он положил руку на стойку и посмотрел прямо в глаза продавцу. Тот слегка побледнел и рассеянно кивнул. Давид одарил его хитрой улыбкой, забрал пакет и повернулся ко мне.       — Пойдём.       — Что ты сделал? Почему мы не заплатили, а продавец не устроил скандал? — спросила я шепотом.              — Немного демонического влияния, и дело с концом, — усмехнулся он.       Мы вышли на улицу. На мгновение меня ослепило яркое утреннее солнце и шум прохожих, автомобилей, музыки из ближайшего кафе. Давид говорил о какой-то ерунде — о том, как странно пахнут здешние улицы, как ему нравятся стеклянные витрины магазинов. Он нёс пакеты в одной руке, а в другой держал бумажный стакан с кофе, который успел купить по дороге. Он сделал глоток и поморщился.       — Гадость, — пробурчал он и посмотрел на меня с полуулыбкой. — Хочешь попробовать?       — Нет, спасибо, — хихикнула я. — Я вообще никогда не пила нормальный кофе. Только растворимый.       — Тогда не начинай с этого, — сказал он и, помолчав, добавил: — У салона Тари, куплю тебе хороший. Ты должна знать, как это вкусно.       — Ты прям эксперт, — усмехнулась я, глядя на его профиль. Ветер трепал его волосы, на солнце они казались чуть светлее, чем обычно, и я не могла оторвать взгляда.       — Ох, милая… Я эксперт во всём, — хмыкнул он, бросив на меня игривый взгляд.       Я рассмеялась, опустив голову. Всё это казалось таким… обычным. Почти нормальной жизнью. Почти мечтой. Но вдруг позади нас раздался громкий, резкий крик:       — Стоять!       Мир сразу, как по щелчку, перестал быть тёплым. Мы обернулись одновременно. По улице к нам бежали двое полицейских, а за ними тяжело шагал мужчина в тёмной рубашке, один из поселения.       — Они там! Хватайте их! — заорал он, указывая на нас дрожащей рукой.       Я почувствовала, как Давид тут же сжал моё запястье, и сердце у меня забилось где-то в горле. Он наклонился ко мне и сказал почти шёпотом, с той самой привычной, пугающе спокойной интонацией:       — Меняем планы.       Мы побежали, как дикари, врезаясь в людей, перепрыгивая через низкие ограждения, огибая ларьки и вывески. По лицу хлестал ветер, воздух казался рваным и горячим, сердце колотилось так быстро, что в глазах темнело. Я слышала, как сзади кричали люди, как звучали тяжёлые шаги полицейских по асфальту, и визгливый голос того мужчины — он кричал им, куда бежать, куда сворачивать, точно мы были его добычей.       — Давид… — выдохнула я, спотыкаясь, но он только сильнее сжал мою руку.       — Держись, — процедил он сквозь зубы, оглянувшись. Его лицо было каменным. Глаза сверкали красным светом. — Чёрт… Они везде.       Мы свернули за угол, и перед нами открылась ещё одна улица. Я едва успела заметить, как какой-то полицейский, сидевший в машине, увидел нас и тут же выскочил наружу, хватаясь за рацию. Ещё один знакомый мужчина из поселения обернулся, услышав крик, и, увидев нас, рванул следом.       — Дерьмо… — выдохнул Давид, оглядываясь. Его рука на моём запястье дрожала от напряжения. — Нам придётся лететь.       — Ч-что? — выдавила я, задыхаясь.       — Нет выбора, — сказал он, и в его голосе вдруг прозвучало что-то странное, словно щемящая боль и злость вперемешку.       Мы свернули ещё раз и выбежали в тупик. Вперёд — бетонная стена, слева и справа — высотки и пожарные лестницы. Выхода не было. Я остановилась, уставившись в мёртвый бетон перед собой, а сзади уже слышались тяжёлые шаги и крики.       — Нет… Нет, что нам делать… — слова срывались с губ, грудь тяжело вздымалась, я начала паниковать, чувствуя, как по коже пробегает холодный пот. — Они нас догонят… они нас убьют, Давид…       Я услышала низкий, рокочущий звук, похожий на раскат грома. Подняла глаза — и замерла. Над нами, совсем низко, настолько, что казалось, они заденут крыши домов, начали закручиваться тучи. Тёмные, почти чёрные, они вращались воронкой, разгоняя ветер по улице. Мусор закружился в воздухе, я зажмурилась, когда в лицо полетели бумажки и песок.       — Что это?.. что происходит?.. — пролепетала я, но не успела договорить.       Давид резко шагнул ко мне. Его глаза горели, он откинул голову назад, и вдруг его спина дёрнулась. С громким звуком — как раскалывающееся дерево — за его плечами распахнулись крылья.       — Держись.       Его рука сомкнулась у меня на талии, и прежде чем я успела осознать хоть что-то, он прижал меня к себе. Крылья взмахнули, поднимая нас в воздух. Я вскрикнула, вцепившись в него, когда мы стремительно взлетели вверх, прямо в эту вращающуюся тьму, туда, где грохотало небо, а улица внизу с каждой секундой становилась всё меньше и меньше.       Вокруг была только тьма и рёв ветра, такой сильный, что у меня заложило уши. Мы были в самом центре этого чёрного торнадо, среди клубящейся, живой тьмы, в гуще грохочущих туч. Казалось, мир исчез, оставив только нас двоих и этот безумный, всепоглощающий ревущий мрак. Мои волосы хлестали по лицу, глаза слезились от ветра, и я вцепилась в Давида так сильно, что побелели костяшки пальцев.       И вдруг — оглушительный хлопок, треск, как от тысячи лопающихся шаров одновременно. Мир вокруг выгнулся, завертелся, и в следующий миг мы с жутким грохотом рухнули вниз.       Я вскрикнула. Что-то твёрдое ударило меня в бок, я почувствовала резкую боль в плечах и локтях, когда мы покатились по холодному полу. Давид с глухим стоном перекатился надо мной, стараясь прижать меня к себе, защищая от удара своим телом. Его крылья, распластавшись по сторонам, с громким треском задели полки, которые стояли вдоль стен. Послышался звук разбивающегося стекла, грохот падающих коробок, банок, инструментов — всё это летело на пол, катилось, звенело, падало и разбивалось, пока мы, наконец, не замерли.       Я тяжело дышала, не понимая, где нахожусь. Пахло пылью, каким-то химическим железным запахом, потом — тёплой кожей Давида и… краской? Я приоткрыла глаза. Надо мной возвышался он, упираясь руками в бетонный пол с двух сторон от моего лица. Его грудь тяжело вздымалась, волосы падали на лоб, глаза светились, но уже тусклее, выгорая, как догорающие угли.       — Ты… ты в порядке? — хрипло спросил он, морщась от боли.       Я только кивнула, хотя плечи и бока горели огнём от ушибов. Давид поспешно втянул крылья обратно, и они исчезли в его спине. Он чуть не упал, когда они скрылись, но успел опереться рукой о стену.       И тут в помещение влетела Зантария. Дверь с грохотом ударилась о бетонную стену, и она рванула вниз по ступенькам.       — Какого… мать вашу… Хера тут происходит?! — проревела она, её волосы вздыбились, глаза горели красным. — Вы мне тут что устроили?! Ты, сука, мои полки видел?! Что это вообще было?!       Она резко пнула ногой лежащую рядом с Давидом банку, и та, кувыркаясь, укатилась под стол. Давид поднял голову, скривившись от боли, и выдавил хриплый смешок.       — Прости, Тари… — прохрипел он, морщась и садясь, опираясь спиной о стену. — Чёрт… я хотя бы… попал… куда нужно…       — Попал он… — зарычала она, подлетая к нему и вцепляясь ему в волосы, чтобы осмотреть его лицо. — Живой хоть? Безмозглый ублюдок…       — Пока… да, — выдохнул он и посмотрел на меня. Его взгляд стал мягче, теплее, и уголки его губ дрогнули. — Одри… всё хорошо… мы дома.       — Идиот, — прорычала Зантария, отпустив его волосы и выпрямившись. Она упёрла руки в бёдра и смерила его злым, испепеляющим взглядом. — У тебя, что, ноги отвалились ходить нормально? Или ты решил призвать водоворот прямо мне в дом, чтобы впечатлить девчонку? Повыделываться захотелось, да?       Давид закашлялся, чуть поморщился и попытался встать, но его снова повело, и он остался сидеть, опершись рукой о пол.       — Нас… преследовали, — выдохнул он, переводя дыхание. — Я не мог иначе. Нужно было… быстро.       Зантария закатила глаза так, что видно стало только белки, и громко выдохнула.       — Чёрт, Давид, — процедила она сквозь зубы, подойдя ближе. — Силы вернулись?       Он чуть покачал головой, глядя в пол перед собой.       — Не до конца, — признался он глухо. — Водоворот… был слишком агрессивным. Я… я не смог призвать нормальный. Не хватило силы… поэтому использовал то, что было.       Зантария смотрела на него несколько секунд молча, прищурившись, потом тяжело выдохнула и провела рукой по лицу.       — Прекрасно, — буркнула она. — Просто охрененно, Давид, — она повернулась ко мне и махнула рукой. — Одри, дыши, пей воду, ешь что-нибудь. Мне нужно привести этого идиота в чувство, пока он не помер на моём полу.       Я присела на диван, не в силах уйти, наблюдая, как Зантария быстро и сосредоточенно обыскивает свои ящики и разваленные полки. Она открывала их с грохотом, разбрасывая какие-то металлические инструменты, мотки ниток, сушёных трав.       В конце концов, она вытащила несколько баночек: одну — с густой чёрной жидкостью, другую — с порошком, третью — с чем-то, что выглядело как мелкие белые камушки. Ещё достала связку сухих растений, похожих на полынь, но пахнущих остро и горько, как жжёная смола.       — Сиди смирно, — приказала она Давиду, ставя баночки на пол рядом с ним. Её голос звучал резко, но под этой резкостью слышалась тревога, настоящая и глубокая.       — Сейчас убегу, — пошутил Давид, за что получил щёлбан от подруги и стал потирать место удара, усмехаясь.       Она подошла к плите и поставила на огонь маленькую кастрюльку, залила в неё какой-то мутной воды из бутылки и бросила туда сушёные стебли. По комнате сразу же потянулся странный запах: терпкий, горьковатый, с резкими нотами дыма и чего-то металлического.       — Это… — начал Давид, но Зантария тут же шикнула на него.       — Молчи, ради дьявола, — рыкнула она, даже не глядя на него. Она тем временем открыла баночку с порошком, высыпала в глиняную пиалу, добавила туда пару капель из чёрной бутылочки и несколько белых камушков. Когда она перемешала смесь зашипела и потемнела, превратившись в густую чёрную кашицу. Она взяла тонкую кисточку и быстро обмакнула в неё.       Подойдя к Давиду, она опустилась на колени и схватила его за руку, резко разворачивая её ладонью вверх. Она начала быстро, чётко рисовать узоры на его предплечьях, кистях, ладонях. Завитки, руны, какие-то геометрические формы сменяли друг друга под её быстрыми движениями. Кашица блестела на его коже, пока не начинала высыхать матовым серо-чёрным слоем.       — Dominus tenebrarum, da mihi vim tuam… Clarifica corpus eius et anima eius… Coniunge flamma vitae cum flamma inferni… — забормотала она себе под нос. Её голос казалось звучал в каждом уголке комнаты. Уверенный и сильный. — Aperi portas fortitudinis…       Она рисовала быстро, порой проводя пальцами по его коже, растирая краску, а потом снова набирая её кисточкой. Когда руки были закончены, она поднялась, подошла к кастрюле, зачерпнула отвар в кружку и вернулась к Давиду.       — Пей, — скомандовала она, протягивая ему дымящуюся жидкость. Отвар пах резко, словно смесь жжёных трав и сырой земли.       Давид дрожащей рукой взял кружку и посмотрел на неё, потом — на Зантарию, в его глазах мелькнула благодарность. Он поднёс её к губам и сделал глоток, скривившись от горечи, но пил, не останавливаясь, пока не допил всё до дна.       — Bene, — тихо сказала она, забирая у него кружку и ставя её рядом. Она провела пальцами по его щеке, вытирая пот с кожи. — Nunc respira… Через пару минут станет легче.       Она встала, тяжело выдохнув, и посмотрела на нас обоих так, будто мы были парой шкодливых, бродячих котят, которых кто-то подкинул ей под дверь.       — Ладно, — сказала она, откидывая выбившийся синий локон со лба. — Сегодня было только два клиента, мне нужно в ад.       Она сказала это так спокойно, будто говорила о походе в магазин.       Зантария уже развязывала фартук, в котором работала, и стягивала его через голову. Под ним была простая чёрная майка, испачканная краской.       — Салон закрою, вернусь завтра.       — В ад… — выдохнула я еле слышно, всё ещё не веря, что слышу это наяву.       — Да-да, крошка, в ад, — махнула она рукой и посмотрела на Давида, который всё ещё сидел на полу. Его лицо стало чуть более живым, взгляд прояснился, и он медленно выпрямился, откинув кудри с лица. — А ты, дурак, приберёшь тут всё, что раздолбал своими крыльями. Чтобы, когда я вернулась, не застала здесь свинарник.       — Хорошо, мамочка, — пробормотал он, но уголки его губ дрогнули в слабой усмешке.       Зантария покачала головой и тяжело выдохнула.       — Всё. Я пошла, — бросила она и направилась к лестнице.       — Нам… лучше лишний раз отсюда не выходить, — сказал Давид, поднимаясь с пола уже гораздо увереннее. Его голос прозвучал спокойно, твёрдо, без хрипа и усталости, что были ещё минуту назад. — Если нас заметят в окне салона, могут настучать куда не надо.       В тишине было слышно, как наверху грохнула входная дверь — Зантария ушла. Давид пошевелил плечами, будто проверяя, всё ли в порядке, и я заметила, как чёрные узоры стали бледнеть, словно растворяясь, проваливаясь под кожу. Он выглядел… сильнее.       — Хочешь, помогу тебе с уборкой? — спросила я, осторожно, но искренне. — Тут… много всего…       Он обернулся, чуть склонив голову, и в уголках его губ мелькнула привычная мягкая, короткая улыбка.       — Нет, Одри, — покачал он головой. — Я сам нашкодничал, сам и уберу.       Он отвернулся к уцелевшим полкам, начал поднимать и расставлять всякие безделушки, фотографии, книги. Его движения были быстрыми, но аккуратными — он не шумел, не ругался, просто методично возвращал хаос в порядок. Обыскал комнату в поисках инструментов и принялся прибивать оторванные полки.       Я же встала и подошла к старому холодильнику в углу комнаты. Он гудел, когда я открыла его дверцу, и оттуда пахнуло холодом. Там нашлись яйца, помидоры, кусочек сыра, банка консервированной фасоли и несколько лавашей в упаковке. Я вытащила всё на маленький столик и, принялась за дело.       Нарезая овощи и взбивая яйца, я слышала, как за спиной шуршат пакеты, стучит молоток, как мягко скрипят стеллажи, когда Давид вытирает с них пыль влажной тряпкой. Иногда он тихо напевал что-то себе под нос, и от этого в груди разливалось спокойствие.       Я обжарила лаваши с сыром, фасолью и яйцом на сковороде, заполнив подвал запахом тёплого хлеба и тающего сыра. Когда мы поели, Давид достал старый пульт и щёлкнул несколько кнопок. Экран телевизора, стоявшего в углу комнаты на вбитой в стену полке, замигал, засветился, и через пару секунд по нему побежали кадры какого-то фильма.       Я смотрела, не мигая.       Там был город — залитый солнечным светом, с узкими улочками и магазинчиками. Девушка с длинными рыжими волосами смеялась, обнимая парня в простенькой рубашке. Они держались за руки, катались на синем колесе обозрения, целовались, танцевали, а потом отправились плавать на лодке, где среди деревьев плавало множество белых уток.       Я не могла оторваться. Сердце щемило от непонятной тоски. Так бывает? Так живут люди?       В общине нам говорили, что фильмы — это мусор, забивание мозгов, баловство, грех. Ничего святого, одна грязь и разврат. Но здесь, на экране, была не грязь. Там была… жизнь. Простая, человеческая. Нежная и влюблённая.       Давид смотрел то на телевизор, то на меня. Я чувствовала его взгляд, но не могла повернуть голову — казалось, если отвернусь, всё на экране исчезнет, как сон.       Так мы просидели до самого вечера, пока на улице не стемнело, а экран телевизора не начал светить в полутёмной комнате мягким голубым светом.       Мы по очереди сходили в душ.       Вода была горячая, обжигающая, и когда я вышла, волосы липли к шее и ключицам. Я вытерлась мягким полотенцем и надела новое: светло-серую футболку свободного кроя и длинные широкие штаны молочного цвета, стянутые на талии мягкой резинкой. Ткань была лёгкой, почти невесомой, и в ней было потрясающе удобно.       Давид вышел из ванной через десять минут.       На нём были тёмные домашние штаны и старая футболка с красным лого какой-то группы, которую он нашёл в комоде Зантарии. Волосы ещё были влажными, а кожа была чуть красной от горячей воды.       Я легла на диван, завернувшись в мягкий плед, и уткнулась лицом в подушку. Ткань пахла дешевым ополаскивателем, свет в комнате был выключен, но голубоватое мерцание от телевизора всё ещё заполняло подвал, мягко вырисовывая тени на стенах.       Давид устроился в кресле-мешке, что стояло сбоку. Он откинулся, закинув руки за голову, и закрыл глаза, но я видела, что он не спит. Его грудь поднималась ровно и глубоко, но пальцы чуть шевелились, будто он о чём-то думал.       Я же не могла найти себе места.       Сначала лежала на спине, уставившись в тёмный потолок, потом перевернулась на бок, подтянула колени к груди, завернулась в плед плотнее, но сердце продолжало стучать быстро, слишком быстро, как от страха, как от бега.       Я слышала, как за стенами подвала шумит ночной город. Как вдалеке сигналит машина. Как там болтают люди.       И ещё слышала ровное дыхание Давида.       — Чего не спишь? — вдруг прозвучал в темноте его голос, низкий, хриплый от усталости.       Я вздрогнула и повернулась к нему лицом. Он открыл глаза и смотрел прямо на меня. Его взгляд был тёплым и внимательным, как всегда.       — Не могу, — тихо выдохнула я, сжимая край подушки.       — Почему?       Я замолчала на секунду, глотая ком в горле, а потом всё-таки ответила:       — Я думаю… о том, что нас ищут… О том, что девочки всё ещё там. Что нас могут найти в любой момент, — мои пальцы сжались сильнее. — Мне страшно, Давид, — прошептала я, закрывая глаза. — Мне правда дико страшно.       Он не ответил сразу. Несколько секунд в комнате стояла тишина, только слышалось его медленное, глубокое дыхание. Потом кресло-мешок зашуршало, и я почувствовала, как его рука накрыла мою, ту, что всё ещё вцеплялась в подушку. Его пальцы были тёплыми, сильными, и когда он сжал мою ладонь, у меня внутри что-то дрогнуло.       — Посмотри на меня, — мягко сказал он.       Я медленно повернула голову. В полумраке его лицо казалось таким спокойным, почти умиротворённым, но в глазах, этих глубоких, голубых глазах, было что-то ещё. Что-то, от чего меня бросило в дрожь.       — Я рядом, Одри, — тихо проговорил он. — Прямо здесь.       Я кивнула, но ком в горле никуда не исчез. Давид поднял руку и кончиками пальцев провёл по моей щеке, вытирая мокрую дорожку, которую я даже не заметила.       — Не бойся, — его голос стал ниже, почти хриплым. — Я не дам им тебе навредить. Никогда.       Моё дыхание сбилось, и я закрыла глаза, потому что воспоминания нахлынули слишком резко, слишком больно. Я снова почувствовала, как пальцы впиваются в мои руки, в плечи, как меня тащат по полу, волочат к Саулу. Я слышала, как скрипела дверь, слышала свои всхлипы, слышала, как он говорил, что вытрет из меня похоть, как вытирают грязь с пола.       И я помнила — как тогда, в самый страшный миг, я вдруг услышала чужой голос в своей голове. Я не знала тогда, кто говорит со мной, думала, что схожу с ума, что Бог решил сжалиться и послать мне утешение перед смертью.       — Я… я не хочу… — прошептала я, чувствуя, как пальцы дрожат под его ладонью. — Не хочу туда возвращаться. Никогда…       Я открыла глаза, и слёзы застилали мне всё.       — Я… Давид… я… я тогда… — голос сорвался, но он продолжал смотреть, внимательно, мягко, не торопя. — Тогда… я просто хотела почувствовать что-то… хорошее, — слова выходили прерывисто, в горле стоял ком. — Хотела… нежности. Когда ты одна. Когда никто не видит.       Слова лились, как рваная река, и я не могла их остановить.       — Я просто касалась себя и мне… было хорошо. Я не хочу больше боли, Давид… — выдохнула я, сжимая его пальцы в своих, как утопающий. — Хочу узнать, как это — когда мужчина прикасается не для того, чтобы унизить или покарать… не для того, чтобы сломать… Я хочу узнать, как это…       Давид ничего не сказал. Только смотрел на меня так, как никто и никогда в жизни не смотрел. В его глазах было что-то глубокое. Он мягко придвинулся ближе, не отпуская моей руки, и наклонился. Его губы коснулись моих осторожно, почти невесомо. Как прикосновение пера к коже. Я замерла на секунду, сердце колотилось так, что казалось, оно вырвется наружу. Но этот поцелуй… он был таким другим.       Не требовательным, не жадным, не болезненным. А… ласковым. Таким, какого я никогда не знала… До него…       Я приподнялась, обвив его шею, и поцелуй стал чуть глубже. Я почувствовала, как он медленно вдыхает, как скользит по моему плечу, придерживая, чтобы я не соскользнула обратно на подушку. Я всхлипнула ему в губы, потому что это было потрясающе нежно и тепло.       — Пожалуйста… — прошептала я с глубокой внутренней болью, касаясь его губ своими снова и снова. — Покажи мне… каково это. Когда хорошо…       Он замер на мгновение, и я почувствовала, как его щека прижалась к моей. Его дыхание было тяжёлым, горячим.       — Одри… — прошептал он, и в голосе его дрожало что-то, что я не могла разобрать. — Только если ты будешь этого хотеть. Если хоть на секунду почувствуешь себя некомфортно — останови меня. Обещай.       Я кивнула, прижимаясь к нему, вдыхая его запах — запах мыла, тёплой кожи, такой родной теперь.       — Обещаю, — выдохнула я.       И тогда он снова поцеловал меня. Обнял меня крепче, притягивая к себе, а губы скользнули от моих к щеке, к виску, оставляя за собой горячие, ласковые следы, от которых по всему телу расходились дрожащие волны.       Давид медленно отстранился от моих губ, и в его взгляде было что-то тёмное, глубокое, но не пугающее. Он поднялся с кресла-мешка и без слов перебрался на диван, осторожно подтянул меня к себе, устраивая так, что я оказалась спиной прижатой к его груди. Его сильные руки обвили меня, и я почувствовала, как он прижимается щекой к моей макушке, вдыхая мой запах. Сердце забилось ещё быстрее.       — Расслабься, — прошептал он, и его губы коснулись моей шеи.       Я зажмурилась, когда он поцеловал кожу под ухом. Медленно, осторожно, горячо. Его дыхание обжигало, а губы оставляли за собой дрожащие мурашки. Он чуть приоткрыл рот, прикусывая нежную кожу на моей шее, легко, так, что это было не больно, а сладко, и я не смогла сдержать тихий всхлип.       Его ладони скользнули по моим бокам, поднимаясь выше, чувствуя, как я дышу быстро и прерывисто. Он не спешил, не торопил, и от этого внутри всё сжималось ещё сильнее. Давид аккуратно согнул мне ноги в коленях, подтягивая их к груди, и прижал одной рукой, чтобы я лежала на нём вся, без остатка. Его другая рука прошлась по моей бедренной кости, по животу, а потом медленно вернулась к рёбрам, будто изучая меня, запоминая каждый сантиметр кожи.       — Я не сделаю тебе больно… — хрипло выдохнул он мне в ухо, и горячая волна прошла от головы до пят. Его губы коснулись моего уха, зубы чуть прикусили мочку, и я всхлипнула, сильнее прижимаясь к нему, чувствуя, как моя спина вжимается в его сильную грудь.       Я закрыла глаза, позволяя себе просто… чувствовать его прикосновения. Без страха. Впервые — добровольно. Впервые — когда ласка была именно лаской.       Он сжал меня чуть сильнее, прижимая к своей груди, и я почувствовала, как его дыхание стало тяжелее, как будто каждое моё движение отзывалось в нём таким же. Его ладонь мягко, почти невесомо скользнула по моему животу касаясь края футболки. На секунду он замер, и я тоже. Сердце стучало так громко, что мне казалось, он слышит каждый удар.       Медленно, осторожно, словно давая мне возможность передумать, он начал поднимать ткань вверх. Я дышала прерывисто, но не остановила его. Хотела знать. Хотела чувствовать. Хотела быть с ним в этот момент — без страха, боли и прошлого, только здесь и сейчас.       Футболка скользнула по коже, обнажая её прохладному воздуху комнаты. Я вздрогнула, но его рука сразу легла на мой живот, тёплая, обжигающая, дарящая защиту. Он стянул с меня футболку полностью, и я осталась в одних широких штанах, прижатая к нему спиной, с замирающим сердцем и дрожью под кожей.       Его пальцы осторожно, чуть касаясь, провели от моего живота вверх, к рёбрам, а потом мягко обхватили мою грудь. Я резко вдохнула, а он только сильнее прижал меня к себе, прижимая губы к моему виску.              Его ладонь чуть сжалась, и из горла сорвался слабый, рваный звук. Я уткнулась затылком в его плечо, цепляясь пальцами за его предплечье. Давид склонился и поцеловал меня в шею, чуть прикусил кожу на сгибе у плеча, но сразу же провёл по этому месту тёплым, влажным языком, сглаживая укус.       Я закрыла глаза. Всё во мне горело, дрожало и пульсировало. Его пальцы продолжали мягко касаться меня, изучая, прижимая, и каждый его выдох у моего уха отзывался во мне сладкой, тёплой болью, от которой мне не хотелось закрываться.       Его ладонь всё ещё лежала на моей груди, тёплая, сильная, такая надёжная, что у меня закружилась голова от того, как много всего я к нему чувствовала в этот момент. Как будто каждый нерв, каждый сосуд отзывался на его прикосновения, признавая его власть, но не ту, что ломает — ту, что бережёт.       Я почувствовала, как его другая рука скользнула вниз, к моим бёдрам. Пальцы легко задели шнурок на штанах, и он медленно начал развязывать его, кончиками пальцев чуть касаясь моей кожи. Я всхлипнула, от дикого жара, разливающегося волнами по животу, груди, шее, щекам.       Он остановился. Его большой палец скользнул под резинку моих штанов, останавливаясь на самом краешке кожи. Я чувствовала, как он дышит за моей спиной, как напрягаются его руки, как его грудь тяжело вздымается, прижимаясь к моим лопаткам.       — Можно? — прошептал он мне в ухо, голос его стал таким низким, таким бархатным, что я невольно сглотнула. — Скажи мне, Одри… только если ты хочешь.       — Хочу… — я зажмурилась и кивнула, ощущая, как горят мои щёки, а после сама, дрожа, ухватилась за резинку своих штанов и приподняла бёдра, помогая ему стянуть их вместе с бельём. Воздух показался ледяным на открытой коже, и я вся сжалась, но его рука сразу прижалась к моему бедру, успокаивая.       Штаны и бельё скользнули по ногам, оставляя меня совершенно обнажённой на его груди, в тепле его тела, под тяжестью его взгляда.       Вторая его рука всё так же держала мою грудь, кончиками пальцев лаская нежную кожу вокруг соска. Я не знала, как дышать. Не знала, как говорить.       Он чуть подвинулся подо мной, устраиваясь удобнее, и мягко подтолкнул мои колени, разводя их шире. Я почувствовала, как воздух коснулся оголённой кожи, как дрожь пробежала по всему телу. Его рука на груди сжалась чуть сильнее, большой палец скользнул по соску, отчего я зажмурилась и прикусила губу, сдерживая тихий звук, вырвавшийся из горла.       Он медленно скользнул вниз, к моему животу, задержался там на миг, обняв меня, будто спрашивая без слов, готова ли я. Моё сердце билось так громко, что казалось, его слышит весь мир. Я кивнула, хотя знала, что он и без этого почувствовал бы моё согласие.       Его пальцы коснулись нежной кожи между моих ног, так осторожно, что у меня перехватило дыхание. Я глубоко вдохнула и закрыла глаза стараясь сосредоточиться на его движениях. Медленно, совсем поверхностно его средний палец касался возбужденной кожи, пока не нажал проникая между половых губ. Я чувствовала как там влажно, как горячо. Он собрал выделяющуюся всё больше влагу и скользнул уже увереннее.       Я прикусила губу и завела руку назад зарываясь в волосы Давида. Хотелось спрятаться от того как мне было хорошо, ведь лёгкая тревога всё еще проскальзывала, хоть я и понимала, что нам никто не помешает.       Его пальцы продолжали медленно двигаться, мягко, настойчиво, и с каждым его прикосновением моё тело становилось всё легче. Я не могла сдержать тихий стон, когда он нашёл ту самую точку, и надавил чуть сильнее, скользнув круговым движением.       — Вот так… — выдохнул он мне в ухо, его голос был хриплым, низким, таким, что по спине пробежала дрожь.       Я задышала чаще, сильнее сжимая его волосы в своей ладони. Моё тело невольно выгнулось навстречу, а грудь прижалась к его пальцам, которые всё ещё ласкали меня сверху, играя с соском, чуть сжимая его и отпуская.       Каждое его движение будто отдавало волнами в животе, в груди, в голове, стирая все мысли, кроме одной: только бы он не останавливался.              Я слышала, как он дышит, тяжело, неровно, как его губы прижимаются к моей щеке, к виску, как горячее дыхание обжигает кожу. Его пальцы стали двигаться быстрее, и я почувствовала, как из горла вырывается тихий, жалобный стон.       — Давид… — прошептала я, дрожа, — пожалуйста…       Тут же я почувствовала лёгкое давление. Один его палец скользнул внутрь и спустя несколько секунд к нему медленно присоединился второй. Он не спеша растягивал меня и я чувствовала лёгкий дискомфорт, но не боль. Я выдохнула, стараясь расслабиться, и его губы тут же коснулись моего виска, мягко, успокаивающе.       — Не напрягайся… — прохрипел он, и его голос был таким, что внутри всё сжалось ещё сильнее.       Его пальцы медленно двигались во мне, осторожно, будто изучая, давая привыкнуть к этому новому ощущению. Он не торопился, и от этого дрожь поднималась всё выше, огонь разгорался медленно, но верно, обжигая каждую клеточку моего тела. Я почувствовала, как его большой палец мягко надавил сверху, круговым движением поглаживая клитор. Моё дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась, а сердце колотилось так, что казалось, он может его слышать.       — Давид… — я снова произнесла его имя, уже почти беззвучно, срывающимся, полным мольбы голосом, и почувствовала, как он чуть шире развёл мои ноги, прижимая их к моей груди, чтобы проникнуть глубже, и я застонала, не в силах больше сдерживаться.       Мне казалось, я сейчас разобьюсь на тысячи осколков от того, как он прикасался ко мне, как дышал рядом, как его пальцы заполняли меня, двигаясь то медленно, то чуть быстрее, то вновь замедляясь, доводя до безумия.       — Ты такая красивая… — выдохнул он мне в ухо, и я почувствовала, как его губы растянулись в слабой, ласковой улыбке. — Такая… чертовски прекрасная, Одри…       Я зажмурилась сильнее, пытаясь унять дрожь в ногах, но она лишь усилилась, волнами расходясь по всему телу. Его пальцы внутри двигались глубже, увереннее, и каждый раз, когда он слегка изгибал их, у меня перехватывало дыхание. Казалось, он знал меня лучше, чем я сама.       — Я… — голос сорвался на стон, когда его большой палец вновь прижался к самому чувствительному месту, легко надавив. Я почти вскрикнула, прикусив губу, и услышала, как он хрипло выдохнул у меня над ухом, чувствуя, как я изгибаюсь в его руках.       — Дай мне услышать тебя… — пробормотал он, целуя меня в висок.       Я застонала громче, срываясь на дыхание, когда он начал двигаться быстрее, сильнее, пальцы внутри скользнули ещё глубже, а большой палец не отрывался от клитора, массируя его мягкими круговыми движениями.       Задрожав, как в лихорадке я, издала сдавленный, протяжный стон, когда волна накрыла меня полностью. Моё тело выгнулось в его руках, пальцы с силой вцепились в его предплечья. Я не слышала ничего, кроме своего пульса в ушах и его голоса, тёплого, низкого, вкрадчивого, повторяющего моё имя снова и снова, как молитву.       Я упала обратно на его грудь, дрожа и не в силах дышать ровно. Сквозь туман в голове я слышала, как он целует меня в висок, как он всё ещё нежно гладит моё тело, успокаивая, возвращая в реальность.       Я ещё долго лежала на нем, тяжело дыша, пока во мне медленно угасала сладкая дрожь. Но вдруг, внутри меня что-то словно сорвалось с цепи, я подняла голову и посмотрела на него. Его лицо было таким блаженно спокойным, но глаза… в них горело неугасшее пламя.       И прежде чем он успел что-то сказать, я развернулась, перекинула ногу через его бёдра и оседлала его, прижимаясь к нему горячим, голодным поцелуем. Я почувствовала, как он чуть вздрогнул, как его ладони легли мне на талию, и он ответил на мой поцелуй сразу, жадно, так, что у меня закружилась голова. Его губы были горячими, а язык мягко раздвинул мои губы, подчиняя, дразня, присваивая.       Но вдруг он отстранился, и я невольно застонала от потери, пытаясь снова прижаться к нему, но он перехватил мои руки, мягко, но настойчиво убрав их со своей груди.       — Тише, дикая, — рассмеялся он тихо, хрипло, чуть наклонив голову. — Тебе и так слишком много впечатлений на сегодня.       Я хотела было возразить, когда мои глаза скользнули вниз — на явный, неоспоримый бугор в его штанах. Моё лицо тут же вспыхнуло, но Давид лишь рассмеялся, по-доброму, тепло, и его грудь дрогнула подо мной.       — Не переживай, — сказал он, всё ещё посмеиваясь. — Это уже… мои проблемы.       Он наклонился и легко, нежно поцеловал меня в нос, заставляя сердце ухнуть куда-то вниз. Потом взял мою футболку, натянул её мне через голову, прикрывая мою наготу.       Он уже начал было приподниматься, чтобы встать, но я, не думая ни секунды, подняла руку и мягко обхватила его запястье. Он замер, глядя на меня сверху вниз.       — Останься… — выдохнула я, чувствуя, как дрожит мой голос, но отступать не хотелось. Я не могла отпустить его. Не сейчас.       Он не ответил. Просто смотрел на меня какое-то время, а потом его лицо смягчилось, и он медленно, не спеша, опустился рядом. Я приподнялась, давая ему место, а потом повернулась к нему спиной и почувствовала, как диван чуть прогнулся под его весом. В следующее мгновение его рука легла мне на талию, притягивая ближе, его грудь прижалась к моей спине, а горячее дыхание коснулось шеи.       Я закрыла глаза, ощущая, как тепло его тела полностью окутывает меня, как его пальцы легко ложатся мне на живот, не сжимая, просто касаясь, как будто он хотел убедиться, что я здесь, с ним, настоящая. Его нос коснулся моих волос, вдохнул их запах, и я почувствовала, как его грудь медленно, размеренно вздымается у меня за спиной. Сердце в груди билось тихо, но уверенно, отбивая для меня самый спокойный ритм на свете.       — Спасибо… — выдохнула я, почти беззвучно, но знала, что он слышит.       Он не ответил. Просто ещё чуть сильнее обнял меня, прижимая к себе. Я слышала, как его дыхание становится всё глубже и тише, и позволила своим глазам закрыться, а телу расслабиться.       

***

      — Какого хера?!       Я дёрнулась так резко, что чуть не свалилась с дивана. Сердце тут же ухнуло куда-то в живот, а сон, такой тёплый и глубокий, исчез, как будто его и не было. Давид тоже вздрогнул позади, но даже не успел полностью приподняться, как в подвал влетела Зантария, злая, как демон. А… Точно…       — Какого, мать вашу, хера?! — прорычала она, оглядывая нас с безумной смесью гнева и… чего-то вроде усталой брезгливости. — Мне мало ваших воздушных кульбитов, водоворотов и сбежавших из секты девиц?! Теперь вы ещё и здесь трахаетесь?! У меня, сука, на диване!       — Шепфа, Зантария, успокойся, — выдохнул Давид, не поднимаясь, но откинув голову на подлокотник дивана и глядя на неё снизу вверх своими чуть припухшими от сна глазами. — Во-первых, ничего не было. Во-вторых, ты вопишь так, что стекло в лампочках дрожит. А в-третьих… твоё кресло-мешок настолько ублюдски неудобное для сна, что Одри просто… пожалела меня.       Он слегка усмехнулся и оглянулся на меня, будто подтверждая свои слова. Я тем временем сидела с лицом, красным как помидор, глядя на Зантарию во все глаза, не зная, куда себя деть от стыда.       — Пожалела?! — взвизгнула Тари, взмахивая руками так, что её чёрные браслеты звякнули.       — Тари… — Давид тяжело выдохнул, и сел. — Мы просто спали.       — Тари, мы просто спали… — передразнила она его, но потом лишь раздражённо махнула рукой и отстранилась. — Ладно… Ла-адно, хрен с вами.       Тари ещё что-то недовольно бормотала себе под нос, вертясь на месте и глядя то на стол с разбросанными банками, то на отремонтированные полки, то снова на нас. Давид же в этот момент мельком посмотрел на меня, а потом быстро потянулся к краю дивана. Я даже не сразу поняла, что он делает, пока не почувствовала, как он накрыл моё бедро одеялом чуть плотнее.       Он ловко, почти незаметно, подтянул под край одеяла мои штаны и бельё — те самые, что я вчера сняла и так и не надела обратно, просто уснув в одной лишь футболке. Я на секунду замерла, а потом едва не прыснула со смеху от всей нелепости момента: я сидела практически голая под одеялом, со спутавшимися волосами, а Давид с абсолютно спокойным лицом прикрывал мои ноги, пряча секрет от рассерженной хозяйки этого дома.       Тари обернулась ровно в тот момент, когда он убрал руку, и поджала губы, словно что-то заподозрила, но вслух ничего не сказала. Зато я почувствовала, как уголки моих губ подрагивают, и едва не расхохоталась прямо у неё на глазах — смех поднимался откуда-то изнутри, от усталости, от пережитого ужаса, от слишком странного утра, где демон прячет твои штаны от демоницы, которая орёт на весь подвал.       Давид, поймав мой взгляд, тоже еле заметно усмехнулся — глазами, чуть приподняв бровь, как будто подначивая меня не выдать всё смехом. Его рука легла на мою спину под одеялом, успокаивающе, а Тари тем временем фыркнула и повернулась к нам спиной, снова роясь в своих банках и коробках.       — Сегодня Антари прилетит, — бросила Зантария через плечо, продолжая перебирать свои склянки и что-то помечая мелом на деревянной дощечке.       Давид тут же закатил глаза, так красноречиво, что мне даже не нужно было слышать его слов, чтобы понять, как он этому Антари рад.       — Ох, только не это, — проворчал он, откинувшись на спинку дивана и сцепив руки на животе. — Снова терпеть этого выскочку… Тари, скажи, что это шутка.       — Увы, это не шутка, — вздохнула она, даже не оборачиваясь. — Первое время он даже помогал мне тебя искать, и теперь ему очень хочется убедиться, что ты действительно вернулся. — Она произнесла это с такой явной долей раздражения, что мне стало ясно: и она не в восторге от скорого визита. — Говорила ему, чтобы оставил тебя в покое. Но знаешь, какой он… — она махнула рукой. — Если что-то ему втемяшилось в эту его куриную башку, он не отстанет.       — Конечно, знаю, — буркнул Давид, его лицо потемнело, но взгляд при этом оставался почти ленивым. — Как же можно забыть… этого никогда не взрослеющего идиота.       Я слушала их, моргая, с трудом переваривая услышанное.       — Кто такой этот Антари? — осторожно спросила я, и Давид повернул ко мне голову, его голубые глаза стали чуть мягче, но уголки губ скривились в лёгкой, недоброй усмешке.       — Он… — помедлил, как будто подбирая слова, — он что-то вроде… соседа для Тари, — он слегка пожал плечами. — Выросли вместе в одной части Ада. Ну как выросли… — он хмыкнул, глядя в сторону, — Тари — да, а этот нет. Тот ещё засранец.       — Засранец — мягко сказано, — отозвалась Зантария, наконец обернувшись к нам и скрестив руки на груди. На её лице читалось явное раздражение. — Этот «сводный братец» всё время суёт свой нос, куда не просят, и мнит себя главным. Прилетит, будет тут воздух крыльями гонять и выпендриваться своими новыми перьями. Фу.       Я, не удержавшись, представила огромного демона с павлиньим хвостом и едва сдержала смех. Давид, заметив это, тоже чуть улыбнулся, но быстро снова стал серьёзным.       — Ладно, — вдруг сказала Тари, глядя куда-то мимо нас и постукивая пальцами по стеклянной колбе. — Раз уж он всё равно прилетит, нам придётся слетать туда, где нет людей. Потому что, — она хмыкнула, скривив губы, — уговорить его спрятать крылья невозможно. Он считает, что это унизительно и «принижает его адское происхождение».       — Конечно… — протянул он усталым голосом. — Зачем уподобляться смертным, если можно светиться как фонарь на площади.       — Хватит ныть. Полетим за город.       Давид повернулся ко мне, его взгляд чуть смягчился.       — Тебе лучше остаться здесь, Одри, — сказал он спокойно. — Там холодно, да и Антари… — он поморщился, — зрелище не для слабонервных. Я не знаю, как он отреагирует на твоё присутствие.       Я прикусила губу и посмотрела сначала на него, потом на Тари. В груди защемило что-то колючее и упрямое.       — Я не останусь, — твёрдо сказала я. — Я не хочу быть здесь одна. И… — я глубоко вдохнула, чувствуя, как щеки заливает горячая волна, — мне… интересно.       Давид смотрел на меня долгую секунду, а потом чуть усмехнулся и качнул головой.       — Хорошо, любопытная, — хрипло сказал он. — Как скажешь.       — Тогда собирайтесь, — приказала Зантария, бросая мне на диван куртку и поднимаясь вверх по лестнице. — Нам пора. Не хочу, чтобы этот петух ждал нас дольше, чем пять минут, иначе начнёт трескаться от злости.       

***

      Мы вышли из салона осторожно, тихо прикрыв за собой дверь. Раннее утреннее солнце било в глаза, улица была почти пуста, но всё равно каждый шаг казался мне слишком громким, слишком отчётливым в тишине пробуждающегося города.       Зантария кинула быстрый взгляд по сторонам, потом подняла руку и что-то пробормотала — низким, хрипловатым голосом, и слова её были чужими, непонятными, как шипение ветра между скал. Воздух будто дрогнул, и я на миг почувствовала, как кожа покрылась мурашками.       — Что это? — спросила я едва слышно, глядя, как её пальцы медленно опускаются.       — Заклинание маскировки, — бросила она через плечо. — Мы станем невидимы для людей чуть меньше чем на минуту. Этого хватит, чтобы подняться высоко, где нас уже не будет видно.       Давид подошёл ко мне, и прежде чем я успела что-то сказать, подхватил меня на руки. Я вцепилась в его плечи, прижимаясь ближе, и почувствовала, как его грудь касается моей.       — Готова? — спросил он, глядя прямо в мои глаза.       Я кивнула, не в силах произнести ни слова. Его губы дрогнули в слабой улыбке, и в следующую секунду за его спиной с громким хлопком раскрылись крылья.       Вдруг я услышала ещё один звук — лёгкий, как шелест. Обернувшись, я увидела Зантарию. За её спиной тоже расправились крылья. Не такие, как у Давида. Её были меньше, но всё равно огромные, покрытые перьями. Сверху они были угольно-чёрные, но ниже перья постепенно темнели до синевы — густой, ночной, почти чёрной, но с синим отливом, как крыло ворона под лунным светом.       Мне показалось, что она заметила мой взгляд. Её губы чуть дрогнули, но она тут же отвернулась, и в следующий миг её крылья взмахнули.       Давид крепче прижал меня к себе. Я чувствовала, как напряглись его руки, как дрожали мышцы, и вдруг — мир под ногами исчез. Ветер ударил в лицо, волосы взвились и хлестнули меня по щекам. Я услышала грохот воздуха под их крыльями. Мы поднимались всё выше и выше, над крышами, проводами, над всем городом, который становился меньше с каждой секундой.       Под нами оставались улицы и дома, а впереди простиралось чистое, бездонное утреннее небо. Я вжалась в его грудь, прижимая щёку к его шее.       Ветер хлестал меня по лицу, холодный, резкий, пробирающий до костей, но я не могла оторвать взгляд от неба. Оно было таким… безграничным. Таким огромным, что казалось, стоит протянуть руку — и утонешь в нём навсегда.       Давид чуть изменил угол полёта, поднимаясь ещё выше, и я почувствовала, как воздух вокруг нас стал более разреженным, как дыхание сбивается всё быстрее.       — Как ты? — его голос был глухим, но я всё равно слышала его сквозь рев ветра. — Не кружится голова?       Я глубоко вдохнула, прижимаясь к нему ещё сильнее.       — Кружится… — ответила я честно, чувствуя, как ледяные слёзы собираются в уголках глаз от ветра. — И уши заложило… дышать тяжело…       Он нахмурился, чуть повернув голову, чтобы скользнуть губами по моему лбу.       — Потерпи чуть-чуть, ладно?       — А почему мы вообще летим? — выдохнула я, задыхаясь, — Почему… почему не водоворот… как тогда?       На этот вопрос ответила Зантария, летящая чуть впереди, будто парящая в воздухе на своих широких пернатых крыльях.       — Потому что, крошка, — отозвалась она, оборачиваясь и кидая на меня спокойный взгляд, — твой демон и так начудил, протащив смертную через водоворот. Это, на минуточку, запрещено. Даже я такое себе не позволяю, хоть и могу. Повторять это снова — глупо. Хочешь, чтобы тебе ноги сразу оторвало в том вихре? — её губы скривились. — Радуйся, что он тогда сумел тебя вытянуть целой.       Я сглотнула, крепче вцепляясь в плечо Давида, и больше не спрашивала. Ветер бил в лицо, и вскоре я перестала чувствовать холод — тело будто онемело, оставляя только ощущение воздуха вокруг, тяжёлого, гулкого, как набат, и сильных рук, которые держали меня.       Мы летели минут десять. По ощущениям — вечность. Но когда я открыла глаза, увидела, что Зантария начинает снижаться, а вслед за ней и Давид складывает крылья, ускоряя падение.       Они приземлились мягко, на вершине горы, где не было почти ничего, кроме низкой травы и серых камней. Давид поставил меня на землю, и мои ноги тут же подкосились. Я пошатнулась, ухватившись за его плечо. Мир плыл перед глазами, воздух был другой — густой, плотный. Я сделала несколько осторожных шагов, чувствуя, как дрожат колени. И тогда, оглянувшись, я увидела… его.       Моё сердце сжалось, будто кто-то стиснул его ледяной рукой. Внизу, далеко в долине, виднелось поселение. Мои глаза сразу выхватили из общего пейзажа церковь — высокую, белую, с серой крышей, и два здания по обе стороны от неё. Я не могла их спутать. Не могла забыть. Мой живот болезненно сжался, и я отвернулась, чтобы не смотреть. Чтобы не видеть. Чтобы не помнить.       Давид подошёл ближе, и его рука легла мне на спину. Тёплая и успокаивающая. Он медленно провёл ладонью вверх и вниз, чуть сильнее прижимая к себе, будто отгораживая меня от всего, что было там, внизу.       Я сжалась в одолженной у Тари куртке. Я сильнее закуталась в ткань, стараясь не заплакать. Не сейчас. Не перед ними.       Над нами вдруг раздался низкий, тянущийся грохот, словно само небо треснуло пополам. Я вздрогнула и обернулась. Вместе со мной обернулись Давид и Зантария.       Там, чуть в стороне от нас, прямо в воздухе начал закручиваться водоворот. Он рос с каждым мгновением, словно кто-то невидимый разрывал ткань мира. Ветер ударил нам в лицо, резкий, пахнущий озоном и чем-то обжигающе едким, и я вцепилась рукой в куртку у горла.       Из центра водоворота вырвался яркий свет, и вслед за ним — силуэт. Тёмный, вытянутый, с раскинутыми крыльями. Словно молния, демон вылетел из разлома, и в тот же миг воронка за его спиной сомкнулась с резким хлопком, прокатившимся по горам гулким эхом.       Я застыла, не в силах даже дышать. Давид чуть выпрямился, его рука, лежащая на моей спине, напряглась.       — Антари… — глухо произнёс он.       — Дави-ид, — раздался в ответ голос, глубокий, обволакивающий, в котором звучала насмешка, но без теплоты.       Демон медленно опустился на камни перед нами. Его чёрные волосы были идеально зачёсаны назад, открывая высокий лоб и мягкие, почти мальчишеские черты лица. Губы — тонкие, изогнутые в лёгкой полуулыбке. На нём был длинный чёрно-красный плащ, с кучей деталей. На Земле такого не шьют…       Но больше всего мой взгляд как и всегда притягивали крылья. Большие, развернутые за спиной, по форме они напоминали крылья бабочки, только гораздо более устрашающие: с острыми когтями на сгибах, которые блестели, отражая свет, перья густо покрывали каждое крыло. У основания перья были чёрные, выше поднимались в насыщенный красный цвет, а к самым краям становились бордовыми, почти винными, глубокими, словно кровь, впитанная в бархат.       Антари медленно обвёл нас взглядом, скользя глазами по лицу Зантарии с лёгким оттенком снисходительной насмешки, задержавшись на секунду на Давиде и остановившись на мне. Его выражение сразу изменилось. Если до этого в его лице читался лишь холодный интерес, то теперь оно перекосилось, словно он наступил в нечто дурнопахнущее.       — Что это? — протянул он. Его голос был весьма высоким, и в каждом его слове чувствовалось как он хочет казаться значимее выдавливая слова с пафосной интонацией. — Смертная?.. Давид, с ума сошел? Ты что, решил завести себе столь низкопробную игрушку на досуге?       Он слегка склонил голову, как хищная птица, и губы его растянулись в улыбке. Насмешка и что-то неприятное, липкое.       Давид молча шагнул вперёд, заслоняя меня своей спиной. Его крылья чуть дрогнули за плечами, расправляясь шире, как бы показывая Антари границу, которую не стоит пересекать.       — Антари, — холодно бросил Давид, — умолкни.       — Умолкнуть? — переспросил тот с насмешкой, но в ней чувствовался налёт страха. Он прищурился. — Давид, Давид… Ты исчез, и все подумали, что ты сгинул где-то в нижних кругах, где тебе самое место. — Его глаза блеснули, а уголки губ чуть дрогнули. — А ты вернулся. И не просто вернулся, а с… этим, — он снова скользнул взглядом по мне, морщась, будто даже видеть меня было для него оскорблением.       Он откинул голову, и тёмные волосы чуть дрогнули под порывом ветра. Его голос стал пафосным, насыщенным снисходительной драматичностью. Антари чуть склонил голову набок, и его тонкие губы растянулись в ленивой, самодовольной улыбке.       — Как же ты выбрался из того плена, Давид? — произнёс он, будто смакуя слова, и сделал несколько медленных шагов вперёд, так что теперь ветер трепал края его плаща, играя золотыми цепочками на поясе. — Я слышал, что эти смертные очень… изобретательны, — он говорил медленно, словно проверяя, какое именно слово сильнее ударит по Давиду.       Давид не отводил взгляда, его лицо было каменным, но я видела как он напрягается. Его крылья дрогнули за спиной, когда он шагнул вперёд.       — Это был ты, — глухо произнёс он. — Ты дал им всё. Амулет… кандалы… нити… Всё это дал ты.       — О, — Антари театрально распахнул глаза и приложил ладонь к груди. — Так ты догадался… Поздравляю, — его голос снова стал лениво-насмешливым. — Да, это был я. И что с того? Ты же всё равно выбрался, — он хмыкнул, а потом его лицо вновь исказила гримаса раздражения, смешанная с отвращением, когда он бросил короткий взгляд на меня. — Хотя должен признать, я не ожидал, что ты… выберешься с этим.       Давид стиснул челюсть так, что я услышала, как заскрипели его зубы. Его глаза сверкнули красным, в голосе зазвенела сталь:       — Зачем, Антари? Зачем тебе это было нужно? Захотелось почувствовать себя сильным? Захотелось заполучить смертную душу? Так сильно тебя задевало, что я всегда был сильнее?       Антари вздрогнул, словно от пощёчины, и его лицо исказилось. Губы дёрнулись, глаза расширились, и в них вспыхнула обида — жгучая, детская, настоящая. На миг он перестал быть этим пафосным демоном, а стал мальчиком, которому вечно не доставалось конфеты.       — Зачем?! — его голос взвился выше, срываясь на истерику. — Ты хочешь знать, зачем?! Потому что… — он вскинул руки, сжав их в кулаки так, что побелели костяшки, его крылья дрожали за спиной, перья встали дыбом. — Потому что твоя сила… твоя сила была тебе дана с рождения! — он указал на Давида дрожащим пальцем. — Ты даже не сделал для этого ничего! Ничего! Пока ты купался в силе, я рвал на себе волосы, чтобы хоть чему-то научиться. Я тренировался сутками, чтобы выжить. Чтобы не быть ничтожеством!       Тишина упала между ними тяжёлая, вязкая. Я слышала только гул ветра и стук своего сердца.       — А ты… ты не ценишь всё, что у тебя есть, — выдохнул Антари, задыхаясь от бешенства. Его плечи вздрагивали, глаза налились красным цветом. — Тебе плевать на всех нас. Тебе плевать, как живут остальные. Ты делаешь только то, что хочешь сам. Только то, что тебе вздумается… — он резко мотнул головой, чёрные волосы взвились и упали обратно, закрывая часть его лица. — Ты не заслуживаешь этого… не заслуживаешь ничего!       Давид хмыкнул. Это было короткое, резкое, злое хмыканье, будто он выплюнул изо рта что-то горькое. Его губы растянулись в хищной ухмылке, в глазах зажглись красные искры.       — Так вот оно что, — его голос звучал спокойно, даже лениво, но в этой лености чувствовалась угроза, лязг стали. — Ты думаешь, что если будешь плакаться мне о своей жалкой жизни, я стану жалеть тебя? — он сделал шаг вперёд, и Антари отшатнулся, как бы стараясь сохранить достоинство, но взгляд его дрогнул. — Хочешь, расскажу правду? — Давид склонил голову набок, смотря на него сверху вниз. — Ты всю жизнь вылизывал подошву ботинок моего отца, чтобы получить хоть крошку внимания. Всю жизнь пытался стать ближе ко мне, потому что знал — я ближе к власти, чем ты когда-либо будешь.       Антари шумно вдохнул. Его крылья дрожали, когти на сгибах выгнулись, словно он собирался напасть.       — Ты мечтал занять место возле него, да? — продолжал Давид, приближаясь, и теперь их лица разделяли всего несколько сантиметров. — Мечтал, что он подаст тебе кусочек Ада, где ты сможешь править… хотя бы песчинкой… хотя бы дохлым бесом. Потому что всегда был подчиняющимся. Всегда… не тем, кто правит.       Антари взревел — звук был не человеческий, не демонический даже, а звериный, полный ярости и боли. Его крылья распахнулись, взметнув ветер и мелкие камни вокруг. В тот же миг он рванулся вперёд, рука метнулась к горлу Давида. Давид успел отразить удар, но тот был таким сильным, что его отбросило назад. Он с трудом удержался на ногах, каблуками ботинок заскрежетав по камням.       — Ах ты… — выдохнул Давид, и его глаза вспыхнули, налившись кровавым светом.       Антари не дал ему договорить. Он снова кинулся, в этот раз с размаху ударяя крылом, и Давид, отразил удар своим. Их движения были быстрыми, как вспышки молний, каждое столкновение отзывалось громом в воздухе, а вокруг сыпались камни, поднималась пыль.       Зантария шагнула вперёд, сжав кулаки. Её лицо было искажено гневом, волосы чуть приподнялись, будто в них пробежал электрический ток. Но тут Давид, отбив удар Антари, рявкнул:       — Зантария! Забери её!       Она замерла на секунду, сжав зубы так, что на виске проступила вена. В её глазах полыхала ненависть, но, оглянувшись и увидев, как я сжалась, прижав руки к груди, она резко выдохнула:       — Чёрт бы тебя побрал, Давид…       В следующий миг она рванулась ко мне, с силой схватила за талию и подняла с земли. Я вскрикнула, когда мои ноги оторвались от камней, но тут же зажмурилась, почувствовав, как вокруг всё содрогнулось — прямо в то место, где я только что стояла, с грохотом ударил раскалённый шар энергии, выпущенный Антари. Камни разлетелись в стороны, воздух наполнился пылью.       Зантария, не дожидаясь, пока осыпятся обломки, мощным толчком ног оттолкнулась от скалы и, прижимая меня к себе, рванулась вниз. Мы падали, ветер выл в ушах, и я закричала, вцепившись в её плечи, но тут же почувствовала, как её крылья раскрываются.       Огромные, тяжёлые, они резко тормознули наше падение, подбросив нас вверх. Мы взмыли обратно в небо, но уже на безопасной высоте, а Зантария, глядя на меня своими раскалёнными глазами, процедила:       — Угомонись, Одри, — её голос был низкий и глухой от злости.       Я тряслась, пыталась разглядеть, что же там, наверху. Сквозь завихрения воздуха, пыль и вспышки багряного и золотого света я видела лишь смутные силуэты двух демонов, которые сливались в один хаотичный, бурлящий сгусток тьмы и пламени.       

***

      Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Камни вокруг были иссечены, скала расколота от ударов энергии. Моё тело ныло от боли, плечо горело, кровь стекала по ребрам, а у Антари правая рука безвольно висела — видно, я всё же выбил ему плечо. Его крылья дрожали, перья слиплись от собственной крови. Оба едва держались на ногах.       Уже больше часа раз за разом мы поднимали руки, выпуская шары энергии. Алые и золотые, они с гулом рассекали воздух, взрывались, снося валуны, поднимая облака пыли и обугленных осколков. Но движения становились всё медленнее. Я чувствовал, как иссякает сила, как мышцы отказываются слушаться, как темнеет в глазах. Но сдаваться не собирался.       Антари вскинул руку, собирая в ней ещё один золотой шар, лицо его исказила злоба, а изо рта сорвался хриплый рык:       — Умри… — прохрипел он.       — Ты первый, — процедил я.       Антари кашлянул, выплюнув кровь на камни, и ухмыльнулся, его зубы окрасились красным. Даже сейчас он надменно ухмылялся.       — Знаешь… — прохрипел он, тяжело дыша, — я всегда тебя ненавидел… Они уже идут… Давид… — прохрипел он, едва поднимая голову, его голос стал сиплым, но слова звучали отчётливо. — Люди… из секты твоей сучки… идут по моей наводке к салону Зантарии… как тогда… как схватили тебя… так схватят и её… и твою жалкую смертную…       Внутри меня будто что-то оборвалось — и сразу вспыхнуло. Вся боль, весь страх, вся ненависть сплелись воедино, прорвались наружу огненным, раскалённым вихрем.       — Хватит, — рыкнул я.       Я поднял руку, и воздух вокруг неё задрожал, заколебался, как над раскалённым металлом. Энергия вспыхнула алым светом, собираясь в одну точку, росла, гудела, дрожала в ладони. Антари прищурился, но уже ничего не мог сделать — он даже не поднял руку в защитном жесте.       Я обрушил на него всю свою силу.       Луч энергии, алый, обжигающе горячий, пронзил его грудь насквозь, вырывая из тела плоть и кости, превращая их в горстку пепла и обугленных фрагментов. Его тело дернулось, выгнулось в последний раз, а потом обмякло и рухнуло на камни.       Он был мёртв.       Я стоял, тяжело дыша, глядя на его труп, в груди гудела злость, страх и паника.       Люди идут к салону… Зантария… Одри…       Холодная, липкая дрожь пробежала по спине. Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. У меня не было времени. Нужно было лететь к ним. Я не чувствовал боли. Не чувствовал усталости. Был только страх. Леденящий, парализующий страх, что я… не успею.       Я вытянул руки вверх, собирая последние силы. Воздух дрожал, пульсировал, и над головой закружился водоворот. Тёмный, с кровавыми проблесками, он разверзся надо мной, и я одним рывком взмыл в него, чувствуя, как разрывает кожу, обжигает кости, выворачивает нутро. Но мне было всё равно. Всё, что имело значение, — это они.       Я выпал из водоворота в том самом проулке, откуда мы взлетали утром. Асфальт под ногами дрогнул, когда я приземлился, ударившись раненым коленом. Боль вспыхнула в бедре, в груди, где только начали исцеляться мышцы, но я лишь прорычал, выпрямляясь.       Я выскочил на улицу и увидел… увидел пламя.       Салон Тари горел.       Огромные языки огня вырывались из окон, стекло потрескалось, лопалось, по асфальту стекала вода вперемешку с сажей и пеной огнетушителей, которыми безуспешно пытались потушить пожар. Над крышами поднимался густой чёрный дым, закрывая небо, и запах горелой краски, металла и тканей ударил в нос, вызвав тошноту.       — Нет… — выдохнул я.       Я сделал шаг вперёд, но меня тут же остановили люди — двое в военной форме, один в пожарной. Я слышал, как вдали переговаривались с кем-то по рации двое полицейских говоря о двух пойманных.       В груди разрасталась страшная злость. Огненная ярость рвалась наружу, обжигая лёгкие. Они забрали их.       Увели у меня то единственное, что делало меня… хоть кем-то.       Забрали её.