Порабощенная

      Я очнулась резко, словно кто-то выдернул меня из бездны за волосы. Грудь сдавило тяжестью, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки.       Комната…       Моя старая комната…       Те же стены, облупленная белая краска на шкафчике у окна, старое зеркало с трещиной в углу, бежевые застиранные простыни. Всё было… точно так же, как раньше. Словно этого времени снаружи не существовало. Словно всё, что было с Давидом, с Зантарией, — всего лишь сон, выдумка, бред больного разума.       Я судорожно вдохнула. Последнее, что я помнила — горящий салон… запах дыма… крик Тари, резкий хлопок за спиной, потом темнота, опустившаяся мгновенно, как если бы меня ударили по голове.       — Нет… нет… — я зашептала, уже не ощущая своего голоса.       Подскочив с кровати, я бросилась к двери. Дёрнула ручку. Рывок. Ещё. Ещё. Дерево звякнуло, но не поддалось.       — Пустите… пустите… пожалуйста… — я заколотила кулаками в дверь, но в ответ слышала только глухую тишину. Ни шагов, ни голосов, ни скрипов половиц в коридоре. Словно весь дом вымер.       Я отпрянула, тяжело дыша, чувствуя, как подгибаются ноги. Кинулась к окну. Дёрнула занавеску и замерла, когда увидела кованую решётку снаружи. Толстые чёрные прутья которых раньше не было. Даже если бы стекло разбилось — мне не выбраться.       — Не-ет… — я заскулила, прижимаясь лбом к стеклу, чувствуя, как леденящая поверхность впивается в кожу.       Я огляделась. Ощущение клаустрофобии сдавливало так, что хотелось взвыть. Мне нужно было что-то. Оружие, хоть ножницы, хоть гвоздь, хоть что-то.       И тогда я вспомнила.       Я резко опустилась на колени и подползла к дальнему углу комнаты, к шатающейся половице. Подцепила ногтями щель и дёрнула. Дерево щёлкнуло, доска поддалась, приоткрылась, и я судорожно потянула её на себя, заглядывая в тёмный тайник.       Пусто.       — Нет… нет-нет-нет… — выдохнула я, чувствуя, как тело обмякает. Там всегда лежали мои сокровища. Маленький складной нож, заточенный об старое каменное крыльцо. Книги, что я в тайне читала. Крохотный кулон в форме сердца, который я нашла в песке за церковью и прятала ото всех. Всё… всё исчезло.       Они знали.       Меня выворачивало от паники. Я сжала руками волосы, тянула их вниз, лишь бы не завыть в голос. Мне казалось, что стены дышат вокруг, что воздух становится гуще, что он заполняет мои лёгкие, а потом выталкивает их обратно. Комната кружилась перед глазами.       Я была дома. Дома… который был моей тюрьмой, где меня смогли снова запереть, где меня снова могли сломать.       Дверь открылась так тихо, что я сначала не поняла, что она вообще шевельнулась. Скрип петли отозвался в висках болью. Я медленно подняла глаза.       Он стоял на пороге.       Отец.       Его лицо было спокойным, почти безмятежным, как у человека, который наблюдает за дождём за окном. Тот же взгляд, что и всегда — ровный, тяжёлый, будто пригвождающий тебя к месту одним своим существованием. Его рука поднялась, протянулась ко мне, дрожащей, как у старика, но в этой дрожи не было слабости — только сдержанная ярость, спрятанная за маской добродетели.       — Одри, — произнёс он спокойно. — Доченька… Я рад, что ты вернулась.       Я сжалась в углу ещё сильнее, как раненое животное, и только холодные доски стены держали меня на ногах. Моя грудь сотрясалась от слишком частых вдохов.       — Я… — слова вырвались, сорвались и вырвались вновь, — я не возвращалась… — прохрипела я, и в горле тут же запульсировала боль. — Меня выдернули… Меня притащили сюда насильно… Я не возвращалась. Никогда бы не вернулась.       Лицо отца дёрнулось. Его веки опустились, глаза прищурились, и в следующее мгновение он шагнул ко мне, быстро, будто змея метнулась вперёд.       Щёлк.       Звук был глухим и влажным — это была моя кожа под его ладонью. Голова дёрнулась вбок, волосы прилипли к губам, в глазах вспыхнули чёрные искры.       — Прекрати, — его голос оставался спокойным, таким ровным, что от этого становилось только страшнее. Он схватил меня за запястье, сжал так сильно, что я почувствовала, как ноют кости. — Вставай.       Я попыталась упереться ногами в пол, но меня будто выдернули из небытия. Он рванул меня так резко, что комната качнулась перед глазами. Я споткнулась, но он не дал мне упасть, стиснул сильнее и поволок к двери.       — Знаешь… — сказал он, когда мы вышли в коридор, пахнущий сыростью и старым деревом, — ты устроила здесь настоящий армагеддон.       Мы шли по дому, и я слышала, как внизу скрипят половицы, как кто-то перешёптывается. Я чувствовала на себе взгляды. Взгляды тех, кто раньше смотрел на меня с доброжелательной жалостью, а теперь с испугом и неверием.       — Все… — продолжал он, выталкивая меня в холодный и дождливый двор, — все словно с ума посходили, когда узнали, что ты сбежала. Так ты ещё и освободила демона, — последние слова он произнёс, сдавливая моё запястье ещё сильнее, будто хотел продавить кость насквозь.       Я резко вскинула голову, вырвала руку из его хватки и крикнула, хрипло, сорвано:       — Вы мучали его! Вы пытали его, Отец! Разве… разве такому учит Бог?! Разве боль и пытки — это Его воля?!       В его глазах полыхнуло. Но не сомнение, не боль — только злость, только едкая, чёрная ярость, обжигающая меня с головы до пят.       — Оно не человек, Одри, — процедил он, приближаясь ко мне так, что я чувствовала его дыхание на своём лице. — Оно зло. Настоящее, древнее зло. И мы… мы поступили неправильно, оставляя его так долго в живых.       Он вздохнул, покачав головой, как будто ему было жаль меня, как будто я — заблудшее, жалкое дитя, которое нужно привести к свету.       — Оно успело пробраться в твою голову… — его голос стал тише, но от этого страшнее. — И теперь… теперь ты заражена тьмой. Как и все, кто соприкоснулся с ним. Демон посеял сомнения. И это самое страшное, что может сделать дьявол.       Моя грудь вздымалась, в глазах щипало от слёз, но я не позволила им упасть. Я смотрела на него, в эти глаза цвета гнилых досок, и понимала, что этот человек, который называл себя моим Отцом, никогда меня не поймёт.       — Где она? — выдохнула я, с трудом находя голос. Он дрожал, но мне было всё равно. — Где девушка, что была со мной?.. Зантария… где она?!       Отец смотрел на меня пару секунд молча. Его лицо оставалось всё таким же спокойным, словно вырезанным из старого дерева. Только глаза чуть сузились, и я поняла, что он знает. Знает всё.       — Демоница? — произнёс он ровно, без тени сочувствия, как будто говорил о дохлой собаке на дороге. — Её поймали. Сейчас она в церкви.       Моя грудь сжалась. Я сделала шаг назад, но он тут же шагнул вперёд, нависая надо мной, преграждая путь, заставляя меня прижаться спиной к деревянной стене дома.       — Зачем она вам?!..       Он чуть наклонил голову, изучая меня так же, как смотрел бы на какой-то поломанный механизм, пытаясь понять, можно ли его починить.       — Затем, — произнёс он спокойно, — что люди забыли, Одри. Забыли, что тьма реальна. Что дьявол существует. Они забыли, что мы — их проводники, их щит от этого зла. А ты… — он сделал паузу, его глаза обожгли меня холодом, — ты повела себя легкомысленно.       Я слышала, как шумит кровь в ушах. Легкомысленно… Легкомысленно? Освободить существо, которое они пытали, морили голодом, били, ковали в цепи… Это он называл легкомыслием?       — После твоего бегства появились… последователи, — продолжил он, голос его всё так же оставался ровным, без эмоций, но от этого каждое слово било, как хлыстом. — Те, кто узнав о демоне, решили, что они могут быть… милосердными. Что зло можно приласкать, как собаку, — он хмыкнул, и уголок его губ дёрнулся. — Глупцы-ы. Тьма остаётся тьмой, как бы её ни наряжали в человеческие одежды.       Я закрыла глаза, слёзы сами выступили, горячие, едкие. Он продолжал, а слова врезались в сознание, одно за другим:       — Сегодня… — сказал он, делая шаг в сторону, но не отпуская мой взгляд, — сегодня её казнят. Перед всеми. Чтобы каждый вновь понял, что демон остаётся демоном. Чтобы знали, что мы — их проводники к свету. Их защита. Их истина.       Он говорил спокойно, без крика — от этого слова звучали страшнее. В голове крутились образы: Тари, прикованная к чему-то, её гордый взгляд, расправленные чёрно-синие крылья… и как их сожгут, чтобы уничтожить её полностью.       — Нет… — я зашептала, едва слышно. Голос едва вырвался из горла, сдавленный, слабый, беспомощный.       — Нет? — его лицо дернулось, и вдруг в глазах вспыхнула ярость. Он резко шагнул ко мне и схватил за локоть, больно сжав пальцами. — Пойдём.       — Куда?! — голос сорвался, но он уже тянул меня.       — Пора показать тебе, что бывает с теми, кто встаёт на сторону тьмы, — процедил он сквозь зубы, и мне показалось, что пальцы его впились прямо в кость.       Мы вышли из-под навеса. Холодный дождь хлестал по лицу, ветер пробирался под тонкую ткань платья в которое меня переодели, цеплялся за волосы, бил их в глаза. Грязь чавкала под босыми ногами. Отец тащил меня вперёд, по узким улочкам, не обращая внимания на людей, что прятались под навесами и крышами, избегая дождя. Он шагал быстро, с каждым шагом сжимая мою руку всё сильнее, так что пальцы онемели.       — Ты защищаешь демонов… — выдохнул он, не оборачиваясь. Голос был хриплым, полным глухой ярости. — Ты смеешь защищать их, когда они сеют тьму… Ты думаешь, ты особенная? Думаешь, тебя это обойдёт стороной? Нет. Если не исправишься — станешь одной из них. Одной из ослушавшихся.       Я пыталась вырваться, но хватка была железной. Мы вышли на площадь перед церковью. Сердце ударило о рёбра так больно, что я чуть не упала на колени. На площади было пусто. Пусто… если бы не они.       Тринадцать столбов. Вкопанные в землю, грубые, потрескавшиеся от времени и дождя. К каждому был привязан человек. Их головы безвольно свисали на грудь или были запрокинуты назад, открывая залитые дождём лица. Все они были мертвы. Вокруг столбов лежали камни — сотни камней, перемазанных в крови и грязи.       Меня вырвало. Я с трудом зажала рот рукой, но горькая жгучая волна всё равно поднялась в горло. Колени подогнулись, но отец удержал меня на ногах.       — Смотри-и, — прорычал он.       Я не хотела смотреть. Но глаза сами метались, выхватывая лица, залитые дождём. Молодые. Старые. Мужчины и женщины. Их всех… забили камнями. Всех.       Мой взгляд зацепился за седьмой столб.       Рут.       Я смотрела в её безжизненное лицо, в её остекленевшие глаза, которые были открыты и смотрели в дождливое, свинцовое небо. Рут… всегда такая добрая, тихая. Она всегда молилась громче всех. Пела в хоре. Ранее лишившаяся языка и возможности нормально пользоваться руками, она была мертва. Её рыжие волосы теперь были слипшимися от дождя и крови, лицо распухло от ударов.       — Нет… — выдохнула я, и по щекам хлынули слёзы. Я закрыла рот руками, но всхлипы срывались, сдавленные, хриплые. — Нет… пожалуйста… Рут… Рут…       Я медленно подняла глаза дальше. Смотрела на восьмую, девятую, десятую… И на тринадцатой… сердце моё остановилось.       Лили.       Моя сестра. Маленькая, хрупкая Лили. Её лицо было почти полностью залито кровью, губы приоткрыты, глаза закрыты, словно она просто уснула сидя. Её светлые вьющиеся волосы слиплись в грязные тёмные пряди, платье было порвано, босые ноги в грязи.       — ЛИЛИ! — вырвалось из меня так, что голос сорвался, обожгло горло, и мир вокруг потускнел.       Я сорвалась с места, бежала по грязи, спотыкаясь о собственные ноги, не чувствуя под собой земли. Всё тело горело, будто кто-то зажёг меня изнутри и я превращалась в пепел на ходу.       — Лили! Лили… — я упала на колени перед её телом, руки дрожали так сильно, что я едва могла ухватиться за неё. Её голова безвольно свесилась вперёд, и я осторожно, словно боясь сломать что-то хрупкое, подняла её лицо ладонями.       Её кожа была холодной, окоченевшей. На щеках запеклась кровь, смешанная с грязью, и дождь размывал её, стекая вниз, оставляя красные ручейки на бледной шее. Её губы были чуть приоткрыты, а ресницы слиплись, будто она уснула. Уснула навсегда.       — Лили… — я задыхалась от рыданий, горло сжалось. — Лили… сестричка… проснись… пожалуйста… проснись, солнышко… — мои слова тонули в стуке дождя, срывались, вылетали вместе с дыханием. Я прижала её голову к своему лбу, к своей груди, обнимая так крепко, как только могла, хотела согреть, вернуть тепло, вернуть жизнь. — Пожалуйста… не уходи… не оставляй меня… Лили… пожалуйста… пожалуйста…       Я слышала, как из меня вырывается стон, низкий, животный, без слов, как раненое животное воет в лесу. Руки мои скользили по её спине, по холодным плечам, по спутанным волосам, в которых застряли мелкие камешки и грязь. Я гладила их, пытаясь расплести, как делала это раньше вечерами перед сном, когда она садилась ко мне на кровать и улыбалась, засыпая прямо у меня на коленях.       — Она была… — мой голос сорвался, я всхлипнула, задыхаясь от слёз и боли, — Она была твоей дочерью… — я подняла глаза, полные слёз, на него. На этого монстра, что стоял, как изваяние, под дождём. — Твоей дочерью! — закричала я так, что сама испугалась своего голоса. — Как… как ты мог… Как ты мог?! — рыдание вырвалось так громко, что отозвалось в моей груди тупой, разрывающей болью. — Как ты мог допустить чтобы с ней сделали это?! — мои слова тонули в рыданиях, голос дрожал, но я не могла остановиться, не могла перестать кричать, плакать, задыхаться. — Это твоя дочь… это наша Лили… твоя кровь… твоя малышка… — я опустила голову на её плечо и закричала снова, но уже глухо, в её холодную шею, в её волосы, в её безжизненное тело.       Дождь лил всё сильнее, хлестал по спине, по волосам, по её хрупкому телу, но я не чувствовала холода. Я чувствовала только её холод. Чувствовала, как моя душа рвётся на куски, как сердце сжимается, и каждый удар отдаётся адской болью, от которой невозможно дышать.       Я прижимала её к себе, как в ту ночь из детства, когда она проснулась от кошмара и забилась в моих руках, дрожа, а я гладила её по спине и шептала: «Я с тобой, Лили… я всегда с тобой…». Теперь я тоже шептала это, сквозь рыдания, отчаяние и крик, который выл под дождём:       — Я всегда с тобой… всегда с тобой… прости… прости меня, Лили… прости… я… я не уберегла тебя… прости…       — Встань, Одри, — услышала я его голос сквозь шум дождя. Тот самый голос, что никогда не звал меня с завтраком, что никогда не читал мне сказки перед сном, а всегда звучал как лезвие ножа. — Встань, — повторил он, ровно, без эмоций, и я подняла на него глаза, всё ещё прижимая к себе безжизненное тело Лили. — Я понял, — сказал он, глядя на меня сверху вниз, как проповедник на грешника. — Тебе мало… мало было взглянуть в лицо смерти. Мало было увидеть, как гибнут ослушавшиеся. Твоё сердце всё ещё глухо. Демон слишком глубоко поселился в тебе, Одри.       Я молчала, дышала тяжело, часто, будто задыхаясь, и каждая капля дождя на коже жгла, как раскалённый металл.       — Ты должна очиститься, дитя, — его голос был спокойным, как всегда на проповедях. Не отцовским. Не тёплым. Просто голос пастыря, для которого я — лишь овца, выбившаяся из стада. — Ты сама должна убить демоницу.       Он сделал паузу, и мне показалось, что мир вокруг замер, застыл, перестал дышать.       — Ты должна убить её, чтобы искупить все свои грехи, все свои сомнения. Чтобы изгнать из себя его. Чтобы я мог… — он выдохнул, и его лицо чуть дрогнуло, но не стало мягче, — чтобы я мог оставить себе хотя бы одну дочь. Пусть одну… но очищенную, — его глаза потемнели, он склонил голову набок, изучая меня. — Обидно… знаешь? — его голос стал тише, почти ласковым. — Обидно, что в сердцах обеих моих дочерей поселился грех.       Я смотрела на него и видела чужого человека. Видела дерево, камень, пустоту. Что-то внутри меня сгорело не оставив даже пепла, и я поднялась на ноги, шатаясь. Мокрые волосы прилипли к лицу, одежда тяжело тянула вниз, но я стояла. Смотрела на него снизу вверх.       — Я не дочь тебе больше, — сказала я тихо, но слова звенели в воздухе, как колокола на похоронах. Мои пальцы сжались в кулаки, ногти врезались в кожу так глубоко, что наверняка выступила кровь. — Слышишь, отец? — я сплюнула это слово, как яд. — Не дочь. И никогда не была.       Он дрогнул.       — Такой отец… мне не нужен, — продолжала я, и голос мой с каждым словом становился твёрже, крепче, пока не превратился в лезвие. — Ты хочешь очистить меня? Убить? Сломать? Заставить встать на колени перед твоим богом?.. — я мотнула головой, и мокрые волосы хлестнули по щекам. Слёзы уже не лились — они словно закончились. — В этих демонах… больше человеческого, чем в тебе самом.       В тот момент, когда мои слова ещё звенели в воздухе, как раскалённый металл, раздался взрыв. Оглушительный, тяжёлый, от которого дрогнула земля под ногами. Я вздрогнула, а отец обернулся, нахмурившись. Над крышами домов поднялся дым, а через секунду мы увидели, как языки пламени лижут стены гаража, того самого, где стояли все машины общины.       — Что… — только и успел сказать он, прежде чем прогремел второй взрыв. На этот раз со стороны кухни. Взрывной волной нас обдало жаром, и я зажмурилась, заслоняясь рукой от летящих в воздухе мелких обломков.       И даже когда взрывы стихли, по поселению продолжали разлетаться крики. Горели дома. Один за другим. Огонь жадно пожирал их деревянные стены, поднимался по крышам, перелетал на соседние здания. Взметнулись искры, заплясали огненные змеи, а в воздухе запахло палёным деревом и страхом.       Я подняла взгляд выше, в небо, и сердце моё ухнуло вниз. Там, в клубах дыма и пепла, я увидела его.       Давид.       Он парил высоко, раскинув тёмно-красные крылья, а в ладони правой руки пульсировала алая энергия. Он выбрасывал её вниз короткими, резкими ударами, и каждый раз, когда она ударялась в дом, стены разлетались в щепки, крыши рушились, взметаясь пеплом.       — Что он творит… — прошептала я, не веря глазам.       Отец смотрел туда же. Его лицо исказила злость, страх и что-то ещё, то, чему я даже не хотела дать имени. Он резко сорвался с места и побежал прочь, туда, где горели дома, выкрикивая что-то людям, но я уже не слышала его слов.       Потому что Давид увидел меня. Его голова дёрнулась вниз, взгляд встретился с моим — тёмный, бездонный, горящий какой-то яростной решимостью. Он сложил крылья, и ветер взревел у меня в ушах, когда он камнем рухнул вниз, а потом в последний момент раскрыл их вновь, мягко приземляясь передо мной.       — Одри… — он стиснул меня в своих объятиях так крепко, что у меня перехватило дыхание. Я успела вдохнуть запах дыма, его кожи и крови. — Живая… — выдохнул он, но тут же отстранился, схватив меня за плечи, будто проверяя, цела ли я. Его глаза метались по моему лицу. — Где Зантария? Где она?!       — В церкви, — прошептала я, чувствуя, как голос срывается. — Они… они держат её там… хотят казнить…       В его глазах вспыхнул огонь. Настоящий. Его челюсть сжалась, мышцы на шее напряглись, и без единого слова он подхватил меня на руки. Мир рванулся вниз, когда он взлетел, взметнув потоки пепла, дождя и обломков вокруг нас. Ветер ударял в лицо, слёзы летели назад, смешиваясь с дождём.       Мы летели всего минуту. Меньше. Он нёс меня вверх, против ветра, будто его крылья были сделаны не из плоти, а из стали, не знающей усталости. Мы поднялись до вершины горы, туда, где ещё лежали обломки после его битвы с Антари.       Давид поставил меня на камни, тяжело дыша. Его лицо было напряжено, в глазах горел красный огонь, а в руках дрожала пульсирующая энергия.       — Останься здесь, — сказал он низким, рычащим голосом. Его взгляд метнулся вниз, к пылающему поселению, и мне показалось, что даже тени вокруг дрожат от его ярости. — Я скоро вернусь.       Он шагнул назад, расправляя огромные крылья, и сорвался вниз, туда, где дым поднимался в небо чёрными, рваными шлейфами.       

***

      Я мчался вниз, сквозь дождь и дым, и всё, что я слышал, — это грохот собственного сердца и рёв ветра в ушах. Увидев мёртвую сестру Одри, я понял что спасать больше некого, кроме демоницы. Церковь показалась впереди. Белая, чистая, гордая своим лицемерием. Я даже не подумал замедлиться. Напротив — ускорился.       Стекло разлетелось под моим телом тысячами осколков, я влетел внутрь как вихрь, тяжело ударившись ногами о пол. Поднялась пыль, стены задрожали от удара, а воздух наполнился запахом крови и сырости.       Первое, что я увидел, — это Тари. Она была прикована к распятию посреди зала. Её крылья были расправлены и прижаты к деревянным балкам, а руки и ноги стянуты знакомыми мне кандалами. Теми самыми, что сковывали меня. Я помнил этот металл. Помнил, как он обжигал плоть, как вытягивал силу, лишая возможности даже думать. Её голова была опущена, синие волосы прядями падали на лицо. И я почувствовал её почти не ослабевшую энергию.       Жива.       В углу копошились люди. Мужчины в серых, грязных одеждах, с кожаными ремнями на талии, на которых висели ножи и верёвки. Они готовили алтарь к казни. Устанавливали что-то, раскладывали инструменты. Один из них поднял на меня взгляд, полный ужаса, и открыл рот, чтобы крикнуть, но я не дал ему этого сделать.       Я вскинул руку. Энергия с треском ударила по полу, расходясь волной по каменным плитам, проникая под их кожу, в их кровь. Я видел, как их тела дёрнулись, как они захрипели, а через мгновение кровь в их венах вскипела, и их головы с треском лопнули, заливая стены и пол кровавыми брызгами. Тела упали беззвучно.       Я тяжело дышал. Грудь ходила ходуном, а воздух в церкви стал пахнуть ещё и смертью. Теплой, парящей и мгновенной.       Я подошёл к ней. К своей лучшей подруге. К той, кто всегда называла меня несерьёзным идиотом. К той, что всегда была рядом, несмотря ни на что. Её губы дрогнули, когда я схватился за кандалы. Магия золотых звеньев обожгла мои ладони, кожа зашипела, но я рванул сильнее. Сила хлынула в мышцы, и кандалы не выдержали — лопнули, разлетелись золотой пылью и упали на камни.       Она рухнула мне в руки. Её тело было горячим, пульсирующим демонической энергией с запахом лаванды, но всё ещё сильным. Она вцепилась в мою рубашку царапая острыми ногтями, её голова уткнулась мне в грудь, и я почувствовал, как дрожат её плечи.       — Давид… — выдохнула она хрипло, едва слышно. — Ты действительно лучший демон из всех кого я знаю…       Я не ответил. Просто крепче прижал её к себе. В её голосе не было обычного подкалывания и напускного высокомерия. Там была только слабая, но всё ещё гордая Зантария.       — Лететь сможешь? — спросил я, отстраняясь и глядя ей в глаза.       Она глубоко вдохнула. Синие пряди волос прилипли к её лицу, глаза горели знакомой темной яростью. Она расправила крылья, и с них ссыпалась пыль, оседая на пол.       — Могу, — ответила она твёрдо. А потом её губы дёрнулись в хищной усмешке. — Но сначала… я выжгу это место дотла.       — Помогу, — сказал я и не было в этих словах ни колебаний, ни тени сомнения.       Мы вышли из церкви под гулкий грохот собственного дыхания. Дождь уже стих, но небо всё ещё было затянуто тяжёлыми, дымными облаками. Зантария шагала впереди, тяжело опираясь на левую ногу, но с каждым шагом её походка становилась увереннее. Крылья расправились, трепеща в воздухе, и я видел, как её глаза наливались краснотой.       — Кто не успел, тот опоздал… — пропела она, звонко, почти весело, как ребёнок, который только что придумал игру. Её голос эхом пронёсся над домами.       Мы шли сквозь улицы, и каждое наше движение несло разрушение. Я поднимал ладонь — и дома вспыхивали кроваво-красным пламенем. Зантария махала крыльями — и крыши разрывались на куски, словно картон. Я слышал рёв пламени и шорох разрушающихся стен.       Я опускал руку лишь тогда, когда видел женщин и детей. Пусть они бегут. Пусть уходят отсюда живыми. Пусть у них хотя бы будет шанс начать нормальную жизнь — ту, которую у них всё это время отнимали.       И вдруг… я увидел Саула. Он полз по земле, одной рукой шаря по грязи в поисках трости, которая откатилась в сторону. Его пустые глазницы были закрыты бинтом, а рука, единственная оставшаяся, дрожала от бессилия. Он корчился, задыхаясь от паники, и хрипел сквозь зубы:       — Помогите… кто-нибудь… помогите мне…       Я медленно подошёл. Носком ботинка оттолкнул трость подальше, туда, где он её не достанет. Саул замер, прислушиваясь, и когда услышал мои шаги, вскинул голову в мою сторону.       — Помогите… — прохрипел он снова. — Пожалуйста… кто здесь?.. Помогите мне…       Я протянул ему руку. Его пальцы жадно вцепились в мою ладонь, хватаясь, как утопающий за спасение.       — Спасибо… спасибо тебе… — пробормотал он. Его голос дрожал от слёз.       Но я не отпустил.       Медленно, с силой сжимая его руку, я пробрался в его сознание. Он вздрогнул, вскрикнул и замер, когда в его голове раздался мой голос:       — Помнишь меня?       Я показал ему видение. День, когда его руку разорвало, тот день когда люстра обрушилась с потолка, когда он орал и корчился в собственной крови, а я, сквозь глаза Одри смотрел. Он задыхался, вырываясь из моих мыслей, но я сжимал его разум, как железный капкан.       — Это… ты… — прохрипел он, и его голос сорвался на дикий визг. — Это ты! Н-не-е-ет! Пожалуйста! Прошу тебя… умоляю… не надо… п-по… пощади меня…       Я медленно наклонился к нему, запах его страха бил в ноздри, острый, приторный, отвратительный. Моё сердце билось ровно, спокойно. Я поднял его голову одной рукой, обхватив так, что мои пальцы вдавились в его пустые глазницы. Он захрипел, захлёбываясь собственным криком, а я смотрел ему в искажённое, перекошенное лицо.       — Ты жалел её? — прошипел я, чувствуя, как его кости прогибаются под моими пальцами. — Ты жалел её, Саул?!       Он забился, его ноги тёрлись о землю, пытаясь найти опору, но я держал крепко. Его рот раскрылся в беззвучном крике, и в этот момент я сжал руку. Череп поддался с влажным хрустом, как перезрелая тыква. Кровь и осколки костей брызнули мне на лицо и грудь. Тело его дёрнулось ещё раз и обмякло.       Я стоял, тяжело дыша, сжимая в руке останки его головы. Потом разжал пальцы, и его тело рухнуло на землю. Мир вокруг гудел, дрожал, горел. И в этом пламени не было ни капли сожаления.       

***

      Ах, какой был день…       Я стояла на крыше обгоревшего дома и смотрела, как языки пламени танцуют в ночи. Красиво. Почти как в Аду. Только пахло иначе — здесь не было той приторной серы, лишь горелая плоть и древесина. Давид тоже закончил и вернулся ко мне. Мы оба молчали. Оба знали, что сделали то, что должны были.       Не ради добра. Не ради справедливости. Просто… потому что могли. И что греха таить — хотели.       Мы вернулись на гору, туда, где он оставил Одри. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела в пустоту. Такая… сломанная.       Я видела многих людей в своей жизни, но эта смертная… она была особенной. Не в смысле «выдающейся». Нет. Скорее, она была настолько привычно сломленной, что её боль выглядела буднично. Как чашка кофе утром.       Давид аккуратно подхватил её на руки. Она прижалась к нему, но не заплакала. Не проронила ни звука. Я шла рядом, расправляя крылья.       Мы взлетели. Летели долго. На восток. В другой город. Не туда, где был мой салон — впрочем, был ключевое слово.       Я грустно усмехнулась, глядя вниз на проплывающие огни трасс и зданий. Мой салон… ах, мой прекрасный маленький адский оазис на Земле. Тёплое освещение, громкая музыка, травы, масла, магические пентаграммы, которые люди принимали за «интерьер в стиле ведьмин лофт»…       Теперь всё сгорело. Превратилось в пепел.       Ну и хрен с ним. У меня есть такой же в Аду. Даже лучше. Там клиенты повеселее: демоны, бесы, суккубы и инкубы наперебой предлагающие свои услуги взамен на тату. Но… я любила прилетать сюда время от времени.       Любила слушать их глупые, жалкие проблемы.       «Он мне изменил, что делать?»       «Муж не платит коммуналку, как приучить его к банковской дисциплине?»       «Мой психолог отказался со мной работать!»       Так мило. Так… бесполезно. Но занимательно. А вот если бы ко мне на приём пришла Одри… Я бы, наверное, похлопала её по плечу и сказала:       «Детка, твоя жизнь — это Ад. Причём не тот, где весело, а тот, где тебя жарят, а ты даже сдохнуть не можешь».       Мы летели всё дальше и дальше, оставляя позади горящие дома, мёртвые тела, обугленные развалины. И в этой ночи, освещённой лишь редкими звёздами, я думала о том, что иногда люди создают для себя такую преисподнюю, которую ни один демон и выдумать бы не смог.       Приземлились в новом для нас городе, в парке на окраине, ещё до рассвета. В воздухе пахло сыростью и цветами, которые здесь заботливо высаживали вдоль тротуаров, и этот запах резко резал мне нос после гари и крови, которые впитались в кожу и волосы.       Мы шли молча. Одри куталась в выданную мной куртку, дрожала, но не жаловалась. Давид шёл рядом, его шаги были тяжёлыми, почти волочащимися. Мои тоже. Мы истощили себя почти полностью. Не стоило так… но всё уже было сделано.       И тут нам повезло.       На площади перед административным зданием стоял фонтан. Обычный городской фонтан с латунными рыбами и ангелами, которые мирно плевались струями воды. Мы с Давидом переглянулись, и, не сговариваясь, подошли ближе. Он первым опустил руки под холодные струи, смывая кровь с пальцев, с запястий, с лица. Я последовала за ним.       Вода была ледяной, но приятной. Она стекала по моим рукам, капала с подбородка, тёмная от сажи и буроватая от засохшей крови. Я зачерпнула ещё и ещё, смывая всё, что могла, глядя, как мутная вода исчезает в сливных решётках.       Когда мы отошли от фонтана, чуть дальше под огромным мостом виднелось скопление палаток, картонных коробок, старых матрасов. Там жили бездомные. Нас заметили сразу.       Люди смотрели на нас настороженно и испуганно. И было от чего: два измождённых человека, в перепачканной одежде, с глазами, в которых не осталось ничего, кроме усталости и злости, да ещё одна девчонка, такая бледная, что напоминала призрак.       Но всё же нашлась какая-то женщина — седая, в рваном коричневом пальто, с лицом, изрезанным морщинами, как пересохшая земля. Она смотрела на нас долго, а потом кивнула в сторону края лагеря, где стояли два сколоченных из досок щита, образуя что-то вроде укрытия.       Мы пошли туда — грязные и вымотанные. Нас устраивало и это. С кругами под глазами, каменными взглядами из-под лба и гулкой пустотой внутри.       Я помню, как села у стены, откинула голову назад и прикрыла глаза, слушая, как где-то рядом Одри кашляла, а Давид тяжело дышал, прижимая ладонь к ране на боку. Он всегда был резким. Насмешливым, прямым, немного сумасшедшим. Ему были не интересны чужие чувства, чужая боль — если только эта боль не была его.       Но в ту ночь… я смотрела на него иначе.       Он присел рядом с Одри, когда та дрожала от холода. Волосы спутались, кожа казалась серой, взгляд — стеклянным. Она сидела, уставившись в землю, как будто внутри ничего уже не осталось.       А он… вдруг стал другим.       Без демонических сил неизвестно где раздобыл еду. Я видела, как он ушёл в темноту под мостом, а когда вернулся, в руках у него была алюминиевая кружка, из которой пахло тёплым сладким чаем, и коробка с какой-то едой — кажется, дешёвой уличной лапшой.       Он сел перед ней на корточки и протянул всё это, глядя ей в лицо, но молча. Она подняла глаза, медленно, с трудом, как будто веки были налиты свинцом. Взяла еду и тихо поблагодарила.       Я смотрела, как она почти механически заталкивает в себя эти липкие макароны, пережёвывает, сглатывает с болезненным усилием. Словно еда была для неё не жизнью, а наказанием. Но она всё равно ела. Потому что нужно было.       А он… он просто сидел рядом с ней, не отводя взгляда. Я видела, как дёргались мышцы на его челюсти, как в глубине глаз блестела боль. Боль? Давид? Не умел сочувствовать никому, кроме себя, а сейчас…       Нашёл где-то старый плед — хрен знает, кто под этим мостом спал до нас. Встряхнул его от мусора и пыли, накрыл Одри, заправил за плечи, словно боялся, что её может продуть холодный утренний ветер. Он убрал с её лица прядь волос, легко, почти трепетно, будто касался не её кожи, а хрупкого стекла, которое могло лопнуть от одного прикосновения.       И я смотрела. Смотрела на него, на неё.       И думала о том, что эта человеческая девушка, эта смертная с поломанной душой и пустыми глазами, умудрилась сделать с ним то, чего не делал никто.       Она не просто его привлекала. Она была для него особенной.       Я видела, как его взгляд наполняла невысказанная тоска, когда её плечи начинали дрожать сильнее, когда она закрывала лицо руками, когда пыталась проглотить чай, но горло сжималось от слёз.       Мы оба знали, что нам нужны силы, чтобы вернуться в Ад. После всего, что случилось, наши энергии были выжаты досуха. Обычно мне было бы плевать, застряну ли я здесь, на этой гниющей Земле, среди их убогих и жалких проблем. Но в тот момент…       Я смотрела на Давида и впервые в жизни не знала, что думать.       Он больше не был тем демоном, с которым я провела столько лет. Тем сильным, язвительным, слегка сумасшедшим красавчиком, что мог спалить полмира, если его разозлить. Он сидел рядом с этой смертной и смотрел на неё так, как никогда и ни на кого.       И я не знала… вернётся ли он в Ад. И что самое отвратительное, я не знала, хочу ли вернуться туда сейчас сама. Мне не хотелось его бросать.       На следующий день мы покинули это убогое место под мостом. Давид, измазанный в грязи и чужой крови, поднялся, выпрямился во весь рост, вернув себе демоническую осанку, и ушёл искать место получше. Силы убеждения у него заработали, поэтому вскоре мы сняли небольшой старый домик на окраине города.       А я всё думала… вернусь ли я в Ад. Вернётся ли он. И захочет ли он, чтобы я была рядом, если решит остаться здесь. Потому что несмотря на всю мою язвительность, несмотря на все насмешки, он был моим другом. Моей семьёй. И мне не хотелось его терять.       Несколько дней прошли почти в полной тишине. Давид молчал, Одри ходила по дому как бледный призрак, с глазами, в которых поселилась пустота. Я ненавидела видеть её такой слабой. Но его видеть таким было ещё хуже.       И вот, однажды, проходя мимо гостиной, я услышала разговор дольше пяти секунд.       Она сидела, сгорбившись, на старом диване, прижимая к груди одеяло, и рассказывала о том, что с ней произошло. О том, как убили её сестру. Как она обнимала её, держала на руках, умоляла, чтобы она открыла глаза.       И её голос сломался, превратился в рыдания, дикие, рваные. Давид сидел рядом, обняв её, прижимая к себе, шепча ей что-то, уткнувшись лицом в её волосы.       Я стояла за углом, слушая её рыдания, видя, как его пальцы перебирают её волосы, и впервые за всё своё существование чувствовала, как внутри что-то сжимается. Потому что где бы мы сейчас ни были — здесь, под этим гнилым потолком, в этой вонючей гостиной, среди этого убогого человеческого мира — именно здесь, именно в эту секунду, рождалось что-то, чего я никогда раньше не видела.       

***

      Сегодня я проснулся раньше, чем обычно. Уже почти привычно почувствовал дыхание тёплой волной касающееся моей шеи.       Одри спала, свернувшись у меня на груди, прижимаясь всем телом, будто боялась, что если отпустит — исчезну. Её волосы щекотали мне подбородок, тонкая рука лежала на моём боку. Я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Странное ощущение. Тёплое и режущее одновременно. Последнее время оно вспыхивало всё чаще.       Я осторожно сжал её плечо, поглаживая большим пальцем тёплую кожу. Сонная, она прижалась сильнее, едва слышно выдохнув моё имя. Мы сразу заселились вместе. У меня не было даже мысли оставить её одну, в другой комнате, в одиночестве с её кошмарами, воспоминаниями и страхом, который разъедал её изнутри. Она просыпалась ночами, тяжело дыша, цепляясь за меня руками, словно тонула в своих снах.       Сегодня утром мы проснулись в тишине. Она прижалась ко мне, потом медленно поднялась с матраса, укуталась в плед, и пошла на кухню. Я последовал за ней.       Мы позавтракали. Точнее, я ел, а она ковырялась в тарелке, вяло запихивая в себя маленькие кусочки тоста, словно еда просто была ей необходима, но вкуса не ощущала. Зантария сидела напротив, задумчивая, с чашкой кофе в руках. Молчала всё утро, смотрела в окно, пока не произнесла, не глядя на нас:       — Мне нужно проветриться.       Я поднял на неё взгляд. Она поставила чашку, встала и слегка потянулась, её волосы скользнули по спине.       — Куда пойдёшь?       — Хочу взглянуть на то, что осталось от моего салона, — её голос был сухим, но я видел, как блеснули её глаза. Болью и тоской.       Проведя Тари мы вернулись в комнату. Одри молча прошла к кровати и, даже не снимая тёплую кофту, легла, поджав колени к груди, повернувшись лицом к стене. Я смотрел на её хрупкую спину, на то, как чуть дрожали её плечи, и чувствовал, как во мне поднимается чувство бессильной злости — злости к этому миру, к её отцу, к людям, к себе самому.       Я сел на край кровати, провёл рукой по её волосам.       — Что я могу сделать? — спросил я тихо. — Скажи мне, Одри… Что я могу сделать, чтобы тебе стало легче?..       Она не отвечала несколько секунд. Лишь медленно развернулась, прижимая одеяло к груди. Её глаза были такими тёмными, полными безысходности и… желания хоть капли тепла.       — Будь рядом.       Я молча кивнул и лёг рядом. И тут же она без слов перелезла ко мне, устраиваясь сверху. Я почувствовал её вес, её колени по обе стороны от моих бёдер, её руки, что легли мне на грудь.       — Одри… — начал я, растерянный, кладя ладони ей на талию, чтобы снять с себя. — Эй… не надо…       Но она подняла голову, её холодные пальцы обхватили моё лицо.       — Пожалуйста… — прошептала она. — Пожалуйста, Давид…       Я замер.       — Мне нужно… мне нужно хоть что-то почувствовать… хоть что-то хорошее…       Её голос оборвался, перешёл в беззвучные рыдания, но Одри не плакала. Внутри неё больше не было слёз, только эта пустота, и я видел, как боль и желание забыться рвут её изнутри.       Я не знал, что сказать. Не знал, как правильно. Я был демоном, привыкшим брать то, что хотел, но сейчас… Сейчас эта девушка, сломанная и убитая, смотрела на меня, и её просьба звучала, как приговор моему сердцу.       Она наклонилась ко мне, её волосы упали мне на лицо, пахнущие дождём, холодным воздухом и чем-то её собственным, едва уловимым, но до боли знакомым. Её губы коснулись моих, мягко, медленно, осторожно. Я почувствовал её дрожь. Почувствовал, как Одри пытается вложить в этот поцелуй всё то, чего у неё больше не было — надежду, нежность, остатки жизни.       И я ответил. Не мог не ответить. Моё сердце болезненно сжалось, когда она чуть сильнее прижалась ко мне, углубляя поцелуй, чувствуя вкус моей кожи, моих губ. Её ладони легли на мою шею, пальцы забрались в волосы и сжались, будто держась за последнюю ниточку, связывающую её с этим миром.       Её губы оторвались от моих и спустились ниже, к подбородку, потом к шее. Она целовала её, медленно, горячо, оставляя за собой влажные следы, от которых по моему телу пробегали мурашки. Я зажмурился, не в силах сдержать тихий выдох, когда её губы сомкнулись на моей коже чуть сильнее, зубы легко прикусили, и я почувствовал, как там, где были её губы, останется след.       Но даже сквозь этот жар, сквозь нарастающее желание, я не мог перестать думать. Не мог перестать слышать голос в своей голове: Ты уверен? Ты имеешь право?       Она была сломана. Разбита на куски, как фарфоровая кукла, и сейчас пыталась склеить себя, используя меня как клей.       — Одри… — прохрипел я, сжимая её бёдра, но не позволяя себе притянуть её ближе. — Одри, ты… ты уверена?..       Она подняла глаза, полные боли, но и решимости. Её пальцы скользнули по моим щекам, большим пальцем провела по губе, чуть надавливая, заставляя меня смотреть только на неё.       — Пожалуйста… — прошептала она, едва касаясь моих губ своими, её дыхание било мне в рот, горячее, прерывистое. — Не отвергай меня… Не сейчас… Пожалуйста… Мне нужно… хоть что-то хорошее… хоть что-то, Давид…       Её голос дрогнул, оборвался, но глаза продолжали умолять. И я знал, что в эту секунду она не просила удовольствия. Она просила жизни. Хоть каплю, чтобы не утонуть окончательно.       Одри придвинулась ко мне ближе, её колени прижались к моим бокам. Её пальцы дрожали, когда она схватилась за край моей футболки и потянула её вверх. Я не сопротивлялся. Ткань прошлась по моей коже, оставляя за собой приятный холодок, и оказалась где-то за спиной.       Одри замерла на мгновение, глядя на мою грудь, а потом её ладони скользнули по моей коже — медленно, с какой-то отчаянной нежностью, с трепетом, словно не могла поверить, что делает это. Её пальцы касались каждого изгиба, каждой линии, осторожно, как будто запоминали. Я вскинул голову и зажмурился, когда она наклонилась, её губы коснулись моего ключицы, оставили тёплый, влажный поцелуй, такой короткий, что мне показалось — он почудился.       Но затем последовал ещё один. И ещё. Ниже. Она медленно двигалась губами по моей груди, останавливаясь, прикусывая кожу, проводя кончиком языка по тем местам, где только что были её зубы. От каждого её движения меня пробивало, под кожей словно разливался огонь, и я слышал, как кровь пульсирует в висках.       Я сжал её бёдра сильнее, прижал её к себе так, что она мягко ахнула в мои губы, но не отстранилась — наоборот, её движения стали смелее, настойчивее, будто с каждым поцелуем, каждым касанием вытаскивала себя из той тьмы, в которой тонула.       Я открыл глаза и увидел её лицо: волосы падали на щёки, глаза были закрыты, а губы — приоткрыты, когда оставляла новый поцелуй чуть выше моего соска. Она жалась ко мне с такой силой, что казалось — она хочет раствориться во мне. Исчезнуть. Переродиться.       Я мягко завёл пальцы под подол её кофты, поддевая ткань, и Одри без слов подняла руки, позволяя стянуть её через голову. Под ней была тонкая светлая майка, и через неё я видел, как напряглись её соски, как вздымалась грудь от сбивчивого дыхания. Одри сидела на мне, тяжело дыша, и я чувствовал, как быстро бьётся её сердце.       Я обхватил её за талию и медленно, осторожно перевернул, укладывая на спину. Она не протестовала. Наоборот, её руки метнулись ко мне, пальцы вцепились в мои плечи, словно она боялась, что я уйду.       Наклонившись, я провёл губами по её шее. Её кожа была горячей, пахла едва уловимым запахом кожи и геля для душа. Я прикусил её чуть ниже уха, слыша, как её дыхание сбилось, стало рваным. Мои губы скользнули ниже, к ключицам, я оставлял на них поцелуи, медленные, тёплые, такие, какие сам всегда избегал в других — поцелуи, в которых было слишком много нежности.       Мои руки легли на её грудь. Я наклонился ниже и, не раздумывая, прикусил её сосок сквозь ткань, сначала легко, потом сильнее, слыша её приглушённый всхлип. Девушка выгнулась мне навстречу, сжимая мои плечи, её бёдра дёрнулись, словно хотела прижаться ко мне ещё ближе.       Я поднял голову и встретился с её взглядом. Её глаза были влажными, но в них больше не было той пустоты, что преследовала её всё это время. Там была жажда жизни.       Одри тяжело дышала подо мной. Она стянула с себя штаны, сбрасывая их куда-то вниз с кровати. Её колени прижались к моим бокам, и Одри потянулась ко мне, целуя так жадно, что я почувствовал, как дрогнуло что-то в груди. Я ответил на её поцелуй, гладя её по бедру, по талии, прижимая к себе.       Но ей было мало. Я почувствовал, как её ногти царапнули ткань моих штанов, как она провела ими вниз, заставляя меня замереть. Её движения были резкими, порывистыми, в них больше не было стеснения — только отчаянное желание.       Снова потянулась к моим губам, её дыхание было сбивчивым, горячим, и я слышал, как срывается её голос, когда она шептала что-то неразборчивое — мольбу, приказ.       Я стянул с себя штаны и отбросил их в сторону. Одри села, и её руки тут же потянулись ниже, но я мягко перехватил их прижимая к своей груди. Наклонился к её лицу и задержался в сантиметре от её губ.       — Не спеши… — сказал я тихо, хрипло. Мой голос звучал иначе. Я сам себя не узнавал. — Не спеши, Одри.       Я снова наклонился и поцеловал её, медленно, глубоко, позволяя своим губам задержаться на её, чувствуя, как они трепещут под моими. Её дыхание стало чуть спокойнее, но я слышал, как быстро колотится её сердце. Мои пальцы скользнули по краю её майки, и я медленно стянул её вверх, оголяя её тело.       Она не сопротивлялась, лишь тихо всхлипнула, когда прохладный воздух коснулся её кожи. Я отбросил майку в сторону и посмотрел на неё. Она закрыла глаза, как будто стеснялась моего взгляда, но я не мог оторваться.       Наклонившись я поцеловал её ключицу. Медленно. Осторожно. Увидел, как её пальцы вцепились в простыню под ней. Я продолжил — целовал её шею, опустился ниже и взял её сосок в рот, сначала легко проведя по нему языком, затем снова чуть прикусив. Её спина выгнулась навстречу мне, и я услышал, как из её груди сорвался робкий стон.       Продолжая целовать её грудь, ласкал ладонью вторую, чуть сжимая, поглаживая большим пальцем напряжённый сосок. Она дрожала подо мной, а я не мог насытиться её вкусом, её кожей, её дыханием, которое срывалось всё чаще и чаще.       Медленно я опустился ниже, оставляя поцелуи на её животе. Слушал, как она тяжело дышит, как выдыхает моё имя одними губами. Моё имя, которое звучало как молитва, как последняя надежда, как спасение.       Я стянул с неё бельё медленно, как будто любое резкое движение могло разбить эту хрупкую, почти невесомую связь между нами. Она чуть напряглась, её руки дрогнули, но не поднялись, чтобы прикрыться. Одри смотрела на меня, прикусив губу, и в её глазах читался страх — не передо мной, а перед собой, перед этим моментом, перед тем, как позволить кому-то снова прикасаться к ней.       Наклонившись я поцеловал её колено, бедро, и почувствовал, как её тело расслабляется под моими губами. Оставлял поцелуи на её коже, лёгкие, обжигающие своим теплом, и слышал, как у неё перехватывает дыхание, как грудь поднимается всё чаще, как пальцы снова вцепляются в простыню.       Я раздвинул её ноги чуть шире, и она позволила мне это. Бёдра дрогнули, навстречу моим ладоням, губам, горячему дыханию, которое скользнуло по её коже, заставив выгнуться и зажмурить глаза.       Её лицо было таким… живым. Таким настоящим. Там были и страх, и смущение, и отчаянная, безумная надежда. Надежда на то, что хоть эта больная близость, эта слабая ниточка, свяжет её с миром, из которого она уже почти ушла.       Я наклонился к ней, медленно, позволяя своему дыханию касаться кожи. Я провёл губами по внутренней стороне бедра. Она сжала простыню так сильно, что костяшки побелели, но не пыталась остановить меня. Наоборот, её ноги чуть раздвинулись шире, приглашая, умоляя.       Я провёл языком там, где её кожа была особенно чувствительной, осторожно, мягко, стараясь не напугать её настойчивостью. Спина Одри выгнулась, и из её груди вырвался протяжный стон.       От возбуждения у меня тряслись руки. Привыкший брать быстро и жадно, сейчас я учился отдавать. Медленно, растягивая удовольствие. С ней не хотелось спешить, хотелось вдоволь насладиться ею. Прерывистым дыханием, тихими и робкими стонами, запахом, голосом, всем что делало её — Одри.       Я не останавливался, продолжая дарить ей эти медленные, осторожные ласки, добавив свои пальцы, чтобы усилить её ощущения. Средний палец легко скользнул внутрь, за ним последовал безымянный. Я чувствовал, как её тело откликается на каждое моё движение, как её дыхание становится всё более неровным, как мышцы её живота начинают дрожать.       — Давид…       Я поднял голову лишь на мгновение, чтобы посмотреть на её раскрасневшееся лицо, на приоткрытые губы. Её глаза были полны этой боли, тоски, желания, которое не имело ничего общего с похотью.       — Я… хочу тебя… — выдохнула она. — Пожалуйста… Давид… я хочу тебя…       У меня внутри всё оборвалось. Я провёл ладонью по её щеке, стирая солёную дорожку от слезы. Я медленно поднялся, стягивая с себя остатки одежды, чувствуя её взгляд на своей коже. Она не отворачивалась. Смотрела с жаждой и решимостью. Я навис над ней, прижимаясь лбом к её лбу, и шепнул, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:       — Расслабься…       Одри обняла меня за плечи, притягивая ближе, так близко, как только могла. Я медленно вошёл в неё, чувствуя, как её тело принимает меня, как она чуть хмурится от непривычного ощущения, но не отстраняется. Я поймал её взгляд, прерывисто дыша, и коснулся её губ своими, целуя так медленно, так осторожно, как никогда не целовал никого в жизни.       Она застонала мне в рот, а её пальцы впились в мои плечи, будто искали опору. Я двигался медленно, давая ей привыкнуть. Её глаза были закрыты, но на её лице было написано всё. Я снова поцеловал её, проводя ладонями по её лицу, убирая с глаз пряди волос, шепча в этот поцелуй слова, которых не помнил потом сам.       Я чувствовал, как её тело постепенно расслабляется, как сначала осторожно, а потом всё увереннее она начинает двигаться мне навстречу, подаваясь бёдрами, будто её тело само знало, что делать. Её движения были неловкими, порывистыми, но в них было что-то такое… настоящее, такое живое, что у меня перехватывало дыхание.       Я чуть ускорил ритм, всё так же медленно, но сильнее, глубже, и её стоны стали громче, прерывистее. Я прижался лбом к её лбу, тяжело дыша, чувствуя, как её ногти впиваются мне в плечи, оставляя на коже тонкие горячие царапины.       — Хорошо…? — выдохнул я, почти беззвучно, касаясь её губ своими.       Она кивнула, сжала меня ещё сильнее и чуть прикусила мою нижнюю губу, отчего я тихо застонал. Я медленно перевернулся, меняя наше положение, садясь на кровати, не выходя из неё, и посадил её к себе на колени, так, что теперь она оказалась сверху, её бёдра обвили меня, а грудь прижалась к моей.       Я обхватил её руками за талию, помогая двигаться, задавая ритм, но скоро понял, что ей это больше не нужно — она сама знала, что нужно. Одри поднималась и опускалась, прижимаясь ко мне всё сильнее, всё чаще, её волосы падали на лицо, глаза были закрыты, и она кусала губы, чтобы не стонать слишком громко. Но я хотел слышать её.       Я провёл рукой по её спине, чуть сильнее сжал её талию, и её стоны вырвались наружу, звонкие, дрожащие, такие сладкие, что в груди что-то защемило. Я смотрел на неё снизу вверх, на её бёдра, грудь, лицо, и чувствовал, как с каждой её попыткой забрать у меня всё больше удовольствия, я отдавал ей всё, что у меня было.       Её движения становились резче, дыхание сбивалось, превращаясь в беспорядочную череду всхлипов и стонов. Я опустил одну руку между нами, коснулся её, помогая дойти до края, туда, где её тело дрожало от одного моего прикосновения. Её голова откинулась назад, волосы рассыпались по плечам, губы раскрылись в беззвучном крике, когда волна удовольствия накрыла её с головой.       Она сжалась вокруг меня так сильно, что я больше не смог сдерживаться. Я прижал её к себе, стиснул её бёдра, вошел в неё до конца и кончил, зажмурив глаза, чувствуя, как меня захлестнула эта оглушающая, бездонная пустота, в которой существовала только она.       Она наклонилась ко мне, прижалась губами к моему уху и прошептала, едва слышно, но так ясно, будто вырезая эти слова у меня внутри:       — Я… я люблю тебя…       Её голос сорвался, она уткнулась лицом мне в шею, её дыхание било в кожу, горячее, сбивчивое. Я слышал, как она пытается отдышаться, как всхлипы вырываются из её груди, тихие, глухие, усталые.       А у меня внутри… всё перевернулось. Будто сердце сжалось и разжалось в один миг. Эти слова, её голос, её губы на моей коже — всё это било по мне сильнее, чем любое оружие.       Я не мог ответить. Не мог. Не потому, что не чувствовал. А потому, что не знал, как. Не знал, что будет, если скажу. Я просто обнял её крепче, прижал к себе не оставляя между нами и миллиметра. Её слёзы капали мне на плечо, а она всё шептала, тихо, будто боясь быть услышанной:       — Я не знаю… не знаю, что бы я делала… если бы тебя не было… если бы ты не пришёл в мою жизнь… Давид…       Я закрыл глаза, вдыхая запах её волос, чувствуя, как она слабо дрожит в моих руках.       — Не оставляй меня…       Сейчас я не знал что чувствовать. Сердце разрывалось от переизбытка чувств, и от безвыходности ситуации. Одри ещё сильнее вжалась в меня, зажмурилась, спряталась лицом в мою шею, словно я мог укрыть её от всего мира. И в этот миг мне действительно хотелось быть её укрытием.       Её защитой.       Её домом.