Да будет Грех!

† ✞︎ ♱ ✟

          Ёнджуну нравится, когда Бомгю использует его таким образом. Когда комнату окутывают полуночные тени, а кампус погружается в тишину, нарушаемую лишь тихим тиканьем настенных часов и ритмичным скрипом их кровати в общежитии. Когда воздух становится густым, горячим и приторным от запаха пота и секса. Когда всё остальное исчезает, и единственное, что имеет значение, — это непристойный звук скользящей кожи, влажный хлюпанье дырочки Бомгю, засасывающей его снова и снова, и напряжённые вздохи, вырывающиеся из этих искусанных красных губ. Темно, но Ёнджун видит достаточно. Бледный изгиб задницы Бомгю, блестящий от пота, поднимающийся и опускающийся при каждом толчке, лёгкое дрожание бёдер, изгиб позвоночника, словно силуэт какого-то божественного существа, застигнутого в трансцендентности. Его член, нетронутый и сочащийся, мягко шлёпается по низу живота каждый раз, когда он снова опускается на член Ёнджуна. Это гипнотизирует. Свято . Ёнджун ничего не делает. Он просто лежит, безвольно сгибаясь и позволяя себя использовать, полусонный и совершенно блаженный, упиваясь видом своего донсэна , трахающего его член, словно он был рождён для этого. Всё, что он чувствует, — это сжатие, сжатие, тяга бархатистого тепла, которое обволакивает его так плотно, словно его душат шёлком. Он чувствует только запах секса — первобытного, немытого желания. И всё, что он видит, — это Бомгю. Ему даже не нужно двигаться. Достаточно просто находиться внутри. У него был долгий день. Изнурительный. Священник, явно всё ещё затаивший обиду за то, что Ёнджун, по его мнению, допустил какое-то пренебрежение, вписал обязанности алтарника в своё расписание на каждую мессу в тот день. Снова и снова. Тело ныло от того, что он стоял прямо и внимательно слушал, колени ныли от постоянного преклонения, в ушах звенело от проповедей о воздержании, добродетели и вечных муках, ожидающих грешников. И все, о чем он мог думать, был Бомгю. Его спасительная благодать, его грех, его утешение. Каждый миг, проведенный на этой скамье, стоически сложив руки в молитве, он представлял себе Бомгю, склонившегося над кафедрой, с одеянием, стянутым вокруг талии, с губами, обхватывающими кляп, или пальцы Ёнджуна, или и то, и другое. Каждый стих, который он читал, он беззвучно повторял, представляя себе, как Бомгю приоткрывает его имя. Тяжесть его церемониального одеяния была настоящей находкой, достаточно плотной, чтобы скрыть подергивание его члена, напрягающегося под ним. Действительно, его счастливое место. К концу последней службы Ёнджун был измучен недосыпанием, всё тело болело, и он уже почти встал. Вернувшись, он написал Бомгю, смыл с себя святую пыль часовни и рухнул голышом в постель, думая, что, может быть, сегодня ему удастся хоть немного отдохнуть. Он не ожидал, что проснется и увидит это. Бомгю раскрылся на его члене, скачя на нем так, словно это было ему нужно для жизни, его голос был высоким и задыхающимся, когда он прошептал: «Ты такой большой, хён-а, так приятно, черт, так приятно …» Ёнджун тихо застонал, приоткрыв один затуманенный глаз, чтобы просто посмотреть. Боже, какое зрелище! Бомгю сиял в слабом лунном свете, пробивающемся сквозь жалюзи, его кожа была влажной от пота, губы полуоткрыты, он то хныкал, то задыхался, то снова хныкал. Ресницы слиплись после сна, волосы прилипли к вискам, и всё же он выглядел божественно. Дикий и святой одновременно. Ёнджун даже не пытался толкнуться в него. Ему это было не нужно. Бомгю делал всё сам. Бёдра двигались в идеальном ритме, сжимаясь вокруг него, словно он пытался выжать сперму из его члена. Ёнджун просто лежал, полностью во власти Бомгю, совершенно податливый под хваткой его бёдер.  Было что-то вроде удовольствия в таком освобождении. Никакой настойчивости, никакого отчаяния. Только тепло – медленное, постоянное, головокружительное тепло. Бомгю использовал его тело как игрушку, работая над собой, чтобы достичь собственной кульминации с целенаправленной жадностью, словно Ёнджун был всего лишь живым членом , существующим только для того, чтобы заполнить его. Ёнджун клялся, что чувствует каждое движение внутри, каждое трепетание, каждую дрожь. Бомгю дрожал, его тихие стоны становились всё громче, едва связный лепет вырывался из его рта, словно глоссолалия. «Ты всегда так хорошо меня наполняешь», — икнул он, наклоняясь вперед, чтобы упереться в грудь Ёнджуна, впиваясь ногтями. «Чувствую тебя так глубоко, так полно — кончу, собираюсь — трахнуть — хёна...» А затем Бомгю задыхался, всхлипывая, выгибая спину, когда всё его тело напряглось. Его маленький член пульсировал, нетронутый, липкие нити спермы покрывали его живот и живот Ёнджуна, когда он кончал, а дырочка сжималась вокруг члена Ёнджуна так яростно, что тот застонал. Бомгю рухнул вперед, лишенный костей, и поцеловал Ёнджуна в горло, а его дыхание замедлилось. Член Ёнджуна всё ещё был твёрд, всё ещё по самую рукоятку погружен в измученное отверстие Бомгю, жар теперь почти обжигал, но он не жаловался. Он лениво потянулся, чтобы погладить Бомгю по волосам, и его губы коснулись мочки уха. «Спасибо», — прошептал Бомгю ему в шею. Ёнджун слабо улыбнулся. «Я тебя приведу в порядок». «Ты не кончил», — пробормотал Бомгю, невнятно зевнув. «Не беспокойтесь обо мне. Мне просто нужно взять полотенце…» «Не-е-ет», — простонал Бомгю, уткнувшись в него носом. «Утром. Пожалуйста». «Мы не можем. Министр проверяет общежития. Если он увидит, что ты протекаешь…» «Пусть», — хихикнул Бомгю, а Ёнджун застонал, снова сжавшись, чувствуя, как его член дернулся внутри. « Пусть он увидит, как сильно ты меня любишь ». «Ты маленький засранец», — засмеялся Ёнджун, задыхаясь. «Я чувствовал это», — пел Бомгю, покачивая бёдрами. «Ты слишком сильно меня любишь». «Явно больше, чем ты меня любишь», — Ёнджун драматично вздохнул, приподнимаясь на локтях. «Ну же. Обними меня». Бомгю послушно обнял Ёнджуна, обхватив его ногами за талию, словно коала. «Мой хён такой сильный», — мечтательно пробормотал он, целуя Ёнджуна чуть выше сердца. «Может унести меня куда угодно». Он идёт до ванной, а Бомгю вцепился в него мёртвым грузом, хихикая ему в шею. А когда Ёнджун осторожно опускает его на землю, намереваясь взять полотенце и покончить с этим, Бомгю вместо этого падает на колени. «Гю—» Бомгю просто смотрит на него, губы приоткрыты, глаза тяжёлые и тёмные. «Позволь мне». Ёнджун не протестует. Не тогда, когда Бомгю с привычной лёгкостью обхватывает своим красивым ртом его член, прижимаясь языком к нижней части, втягивая щёки. Не тогда, когда он стонет вокруг головки и тихо, невнятно выдыхает « Я люблю тебя» – голос такой сдавленный и отчаянный, что у Ёнджуна не остаётся ни единого шанса. Он кончает резко, зарываясь пальцами в волосы Бомгю, запрокидывает голову назад и, издавая низкий и хриплый стон, кончает прямо ему в горло. Бомгю глотает всё. Ночь заканчивается тем, что они снова лежат, свернувшись калачиком в постели, свежевымытые и без костей, их конечности переплетены, а сердца бьются в унисон. Ёнджун не верит в Бога. А Бомгю на коленях? Этого может быть достаточно, чтобы заставить его начать.