Да будет Грех!

† ✞︎ ♱ ✟

          Охрана в церкви практически отсутствовала, особенно ночью. Ни патрулей, ни сигнализации, ни даже нормального замка на дверях – лишь хлипкий засов с ключом, лениво спрятанным под цветком в горшке. Смешная беспечность, но Ёнджун не собирался жаловаться. Скорее, это сильно упрощало их сегодняшний план. К тому времени, как Ёнджун проскользнул внутрь, храм уже был взломан. Бомгю добрался туда первым. Боковая дверь была приоткрыта, слегка покачиваясь на прохладном ветерке, и Ёнджун бесшумно вошёл, чувствуя, как колотится сердце. Он ожидал кромешной тьмы, но вместо этого всё святилище было залито бледным, священным светом. Полная луна сияла сквозь замысловатые витражи, рассеивая разноцветные отблески по рядам пустых скамей и отбрасывая мягкое, благоговейное сияние на одинокую фигуру, стоящую у алтаря. Бомгю.   У Ёнджуна перехватило дыхание при виде его. Бомгю стоял, словно запретное видение, неземной и ошеломляюще прекрасный. Он был одет в короткое платье цвета слоновой кости до середины бедра, с тонким кружевом, отороченным подолом, которое едва заметно развевалось при каждом его движении. Распятие, обычно скромно спрятанное под рубашкой, теперь соблазнительно лежало на его обнажённой груди, а тонкая цепочка ловила и преломляла лунный свет при каждом лёгком движении его стройного тела. Первые шаги Ёнджуна были осторожными, он шёл по центральному проходу. Но когда Бомгю обернулся — глаза его были широко раскрыты и застенчивы, губы слегка приоткрыты, — Ёнджун отбросил все попытки изобразить деликатность. Его шаги ускорились сами собой, пока он почти не побежал к нему. Мягкий и дрожащий голос Бомгю разнесся по огромному пространству.   «Тебе нравится, хён-а ?» Боже, сколько волнения в его голосе, словно он не знал, что он — весь мир Ёнджуна. Как будто он не знал, что Ёнджун отдаст жизнь, лишь бы увидеть его улыбку. Что он спалил бы всю эту церковь дотла, если бы Бомгю попросил. Ёнджун не ответил словами. Он не доверял себе. Вместо этого он рванулся вперёд, схватил Бомгю за талию и без усилий поднял его, сплетя их губы в один. Бомгю издал сладкий, отчаянный звук, который Ёнджун жадно проглотил. Их рты двигались в идеальной синхронности, зубы сталкивались, языки переплетались. Этот грызущий, лихорадочный зуд под кожей Ёнджуна наконец начал утихать, сменяясь горячим, головокружительным порывом прикосновения к Бомгю. Он прижал их тела друг к другу, тихонько застонав, почувствовав, как Бомгю уже разгорячился сквозь тонкую ткань платья. Его руки жадно блуждали по нему, нащупывая зад Бомгю и сжимая его так сильно, что тот заерзал и заскулил ему в рот. Бомгю нетерпеливо дергал за ремень, слегка царапая ногтями голую кожу Ёнджуна там, где его потрёпанный белый V-образный вырез задирался. Ёнджун с радостью продолжил бы, горя желанием раздеть их обоих и заняться с ними сексом прямо там, на алтаре, но Бомгю внезапно замер, нежные руки схватили Ёнджуна за запястья, чтобы остановить его. «П-подожди», — пропыхтел Бомгю, едва слышно шёпотом. Ёнджун тут же замер, тяжело дыша в ожидании, когда Бомгю скажет слово.  Бомгю слегка отстранился, его щеки залились румянцем. «Я хотел… попробовать что-то новое сегодня вечером». Он отступил в сторону, открыв небольшую, знакомую шкатулку на алтаре, нелепо выглядящую среди священных реликвий. Ёнджун моргнул. Коробка, в которой когда-то хранился крестик Бомгю, служила ему утешением. Сердце опасно ёкнуло. Он поднял его, сразу заметив, что он пуст, и быстро понял. Он снова метнул взгляд на Бомгю, опускаясь к его заду. «Ты этого не сделал», — выдохнул Ёнджун, голос его дрогнул.    Бомгю нервно и озорно хихикнул. «Я хотел сделать тебе сюрприз ». Ёнджун чувствовал, что вот-вот сгорит на месте. И тут, словно желая окончательно свести его с ума, Бомгю повернулся, слегка наклонился над алтарём и приподнял подол платья, открыв завораживающее зрелище: голый, блестящий в лунном свете зад, с уютно устроившимся между ягодиц крестом. Полированное дерево исчезло в его тугой, подёргивающейся дырочке, а крестообразный конец непристойно выглядывал наружу. Ёнджун отшатнулся на полшага назад, ошеломленный увиденным. «Ты...» — прохрипел он, с трудом восстанавливая дыхание, — «ты, черт возьми, молился этой штукой... и теперь она зарыта у тебя внутри?» У Бомгю перехватило дыхание, но он кивнул, робко обернувшись через плечо. Щёки его горели, но взгляд был наглым и жадным. «Я хотел, чтобы это что-то значило», — прошептал он. «Для тебя». Ёнджун гортанно застонал, звук вырывался из груди. Он едва мог думать, кровь шумела в ушах. Это кощунственное, захватывающе грязное зрелище было самым жарким, что он видел в своей жизни. Его член болезненно напрягся в джинсах, такой твёрдый, что у него закружилась голова. «Ты, блядь, с ума сошел», — хрипло пробормотал Ёнджун, спотыкаясь и подходя ближе. «Ты хочешь убить меня, да? Ты хочешь, чтобы я умер прямо здесь, у твоих ног?» Бомгю затаил дыхание и рассмеялся, но смех перешёл в хныканье, когда Ёнджун грубо схватил его за бёдра. «Не умрёшь, пока не трахнешь меня, хён. С крестом. Я знаю, ты этого хочешь». «Ты слишком хорошо меня знаешь», — прорычал Ёнджун ему в кожу. «Надень трусики. Оденься. Держись крепче». А затем он двинулся, лихорадочно и неистово, схватив Бомгю за бёдра и притянув его к своему ноющему животу. Алтарь заскрипел под хваткой Бомгю, когда Ёнджун поднял платье выше, обнажая каждый сантиметр его греховного тела перед небесами или в аду , куда Ёнджун почти наверняка и отправится. Его это совершенно не волновало. Все, что имело значение, — это то, как Бомгю дрожал, стонал и умолял под ним, его стройное маленькое тело было предложено в самом святом месте для самых нечестивых действий. Как и со всеми их новыми экспериментами, Ёнджун начинает медленно, осторожно. Он обхватывает пальцами Т-образную часть крестовины и пробует потянуть, слегка высвобождая член, прежде чем снова его ввести. Дырка Бомгю жадно сжимает дерево, втягивая его с такой лёгкостью, что член Ёнджуна подрагивает. «Едва чувствую», — выдохнул Бомгю, и на его раскрасневшемся лице появилась дразнящая ухмылка. «Это ничто по сравнению с членом хёна». Ёнджун тихонько усмехается, уже зная, что Бомгю преувеличивает. Скорее, он всё ещё настолько тугой, что у Ёнджуна кружится голова от одного взгляда. «Значит, я так хорошо тебя раскрыл, да?» — поддразнивает он, двигая крестиком чуть быстрее, наслаждаясь тем, как ободок Бомгю обхватывает и колышется вокруг проникающего объекта. «Не будь таким злым», — мило надулся Бомгю. «Нет, я не такой», — тихо бормочет Ёнджун. «Ты бы понял, если бы я был подлым».   Найдя нужный угол, он переместил руку и нанес прямой удар по простате Бомгю. Вздох Бомгю заставляет Ёнджуна ухмыльнуться. «Видишь?» — снова бормочет он, нарочито проводя концом креста по этому месту. Бомгю скулит и извивается, его глаза блестят от слез каждый раз, когда он оглядывается на Ёнджуна, пытаясь поцеловать его, хотя тело Бомгю распадается на части под размеренный ритм, который задаёт Ёнджун, медленно массируя его изнутри. Проходит немного времени. Бёдра Бомгю трясутся, его тихие вздохи перерастают в отчаянные рыдания, когда он падает на край, кончая так сильно, что Ёнджун видит, как пятно растекается по кружевным трусикам. Его дырочка дико сжимается вокруг креста, сжимаясь и подёргиваясь, и Ёнджун борется с желанием вытащить его и немедленно вонзить внутрь. Он продолжает его прорабатывать, двигая крестом вперёд и назад, пока всё тело Бомгю не начинает уклоняться, а его маленькие ручки слабо бьют по запястью Ёнджуна. Только тогда он смягчается, медленно освобождает крест и аккуратно кладёт его на алтарь. Бомгю падает вперёд, поймав себя на трясущихся руках. Ёнджун цокает языком и подходит ближе, обхватывает щёки Бомгю и поворачивает его к себе, смахивая поцелуями слёзы, ручьём катящиеся по раскрасневшемуся лицу своего донсэна. Он покрывает нежными поцелуями подбородок и шею Бомгю, шепча какую-то чушь, пока дыхание Бомгю не начинает выравниваться. Вид испорченных трусиков Бомгю заставляет его член болезненно пульсировать. Молочная сперма просачивается сквозь нежное кружево, впитываясь в ткань. Трусики, вероятно, уже не подлежат восстановлению, что печально. Ёнджуну они нравились, но он не может заставить себя беспокоиться, когда Бомгю выглядит таким измученным и одновременно идеальным. Но он все же взял себя в руки. Дело было не в нем. «Хочешь продолжить, детка?» — шепчет Ёнджун ему на ухо. «Если ты устал, мы можем остановиться». Бомгю рычит ему в кожу, голос приглушённый. «Если ты думаешь, что я уйду из этой чёртовой церкви без твоего члена внутри, ты с ума сошел». Ёнджун тихо смеётся, прижимая его к себе, пока Бомгю собирается с силами. Его бёдра подрагивают, и Ёнджун не может удержаться от лёгкого трения, отчаянно нуждаясь в лёгком трении. Он ждёт, нетерпеливый, томимый болью, пока Бомгю наконец не выдохнет: «Хорошо. Я готов… а!» Прежде чем Бомгю успел договорить, Ёнджун подхватил его и положил на выступ алтаря, не теряя времени, отбросил в сторону испорченные трусики и выстроился сам. Он входит одним долгим, медленным толчком. Жар тела Бомгю жадно засасывает его, сжимая так крепко, что Ёнджуну приходится стиснуть зубы, чтобы не начать бездумно трахаться. Это так хорошо – слишком хорошо . Словно Бомгю был создан специально для него: мягкий, горячий и тугой во всех смыслах. Но он замолкает. Хмурится. Что-то не так. Никакой смазки. Ёнджун мог бы выебать его досуха, и Бомгю явно не прочь, извиваясь и скуля под ним, но он знает, что Бомгю нравится неаккуратно. Любит грязно. И крошечной капли смазки, оставшейся после креста, явно недостаточно. «Подожди, детка», — говорит Ёнджун, отстраняясь достаточно, чтобы заглянуть в лицо Бомгю. «Мне нужна смазка». Бомгю моргает, всё ещё ошеломлённый. «Что?» «Слишком сухо», — объясняет Ёнджун. «Я не хочу причинить тебе боль». Бомгю снова надулся. «Мне всё равно. Давай уже трахай меня». Ёнджун наклоняется, чтобы сцеловать её надутые губы. «Тебе нравится мокрое. Мы сделаем это как следует». Он тянется к заднему карману и ругается. Никакой смазки. Бомгю фыркает, нетерпеливо ёрзая. «Там масло! В ящике. Поторопись, хён». Ёнджун, не теряя времени, распахнул ближайший ящик и схватил первую попавшуюся бутылочку – флакон с освященным маслом. Он фыркнул себе под нос, ирония не ускользнула от него, и открыл крышку, выливая золотистую жидкость на свой член и подёргивающуюся дырочку Бомгю. Он не стесняется. Выливает всю бутылку, пачкая бёдра и задницу Бомгю, и смотрит, как масло блестит на его коже в лунном свете. К тому времени, как он снова входит, всё становится божественно скользким и горячим, раздаётся влажный хлюп, когда он входит до конца. Где-то на заднем плане раздаётся грохот. Стеклянный флакон разбивается вдребезги, но Ёнджуна это не волнует. Его волнует только Бомгю, тёплый и идеальный, который притягивает его всё глубже. Бомгю обнимает его за шею и притягивает в грязном поцелуе, их языки переплетаются, пока Ёнджун медленно входит в него. Его бёдра скользкие от масла, мерцают, словно нечто божественное, и Ёнджун невольно думает, что Бомгю и вправду его ангел — падший, прекрасный и полностью его. Каждый звук, который произносит Бомгю, слетает с его губ, словно молитва. Единственная молитва, в которую верит Ёнджун. И он поклоняется ему всем, что у него есть. Ёнджун уверен, что Бога нет, потому что если бы он был, ему не пришлось бы каждую неделю преклонять колени в какой-нибудь часовне, молясь покойнику. Не тогда, когда он видит рай каждый раз, когда его хоронят в теле Бомгю, и не тогда, когда каждая слезинка, стекающая по щекам Бомгю, кажется ему святой водой. Для Ёнджуна Бомгю — единственное, чему стоит поклоняться в этом мире. И сегодня вечером он делает именно это. Ёнджун всегда старательно балансировал с Бомгю между грубостью и нежностью, но сегодня он с полным почтением склоняется к нему. Заявляя о своих правах, лелея его, осыпая его шею и грудь поцелуями, словно Бомгю — его единственный истинный бог в доме, построенном для фальшивого. Может быть, дело в сегодняшнем вечере, в том, как Бомгю позвал его сюда, чтобы просто продемонстрировать своё изящное белое платье. Ни зрителей, ни свидетелей, только пустые скамьи и бледное сияние луны. «Да, да, да», — запинаясь, выдавливает Бомгю, его ресницы трепещут, а руки цепляются за пустоту, в то время как Ёнджун замедляет свои толчки, превращая их в равномерное скрежетание, снова и снова прижимая опухшую головку своего члена к простате Бомгю. Ёнджун снова начинает трахать его размеренными, сильными толчками, не спеша, но мощно, каждый взмах бёдер толкает Бомгю выше. Он царапает зубами соски Бомгю, целует хрупкие ключицы, шепчет ему на ухо всякие непристойности, от которых Бомгю дрожит и скулит.  Его член, всё ещё заключённый в рваные кружевные трусики, дёргается при каждом шлепке Ёнджуна. Невозможно понять, выделяется ли из него свежий преякулят или это просто остатки преякулята, но в любом случае зрелище настолько грязное, что у Ёнджуна кружится голова. Когда глаза Бомгю начинают стекленеть, а это верный признак того, что он близко, Ёнджун позволяет себе говорить ещё злее, ещё резче, зная, что это именно то, что нужно Бомгю, чтобы он развалился. «Тебе это нравится», — рычит Ёнджун, врезаясь в него бёдрами. Мышцы болят, но это приятное жжение, подстёгивающее его. «Тебе нравится, когда твой хён тебя расчленяет, да?» Бомгю рыдает, сломленный и отчаянный. «Да, да! Я люблю тебя, я так сильно тебя люблю!» Ёнджун шипит ему на ухо, жестоко и тихо: «Спорим, ты хотел бы, чтобы мы были настоящими братьями, а?» В тот же миг, как эти слова доходят до него, Бомгю разваливается на части. Дырка дико сжимается вокруг члена Ёнджуна, нетронутая кончает ему в трусики, тело содрогается, и он надрывно стонет. Одного вида Бомгю, раскрасневшегося и измученного, покрытого слезами и потом, достаточно, чтобы довести Ёнджуна до крайности.  С грубым стоном он изливается глубоко в Бомгю, падает на него и прижимается лицом к его шее, вдыхая его пот, мыло и теплый, мускусный запах дома. Ёнджун не сразу вырывается. Он остаётся глубоко поглощённым, чувствуя, как тело Бомгю дёргается вокруг него, наслаждаясь теплом их объятий. Эта грязная, нежная близость — вот оно, счастье. Бомгю настаивает, что может идти сам, и Ёнджун позволяет ему попробовать, в основном ради развлечения – наблюдать, как тот спотыкается, словно новорождённый оленёнок. Проходит всего минута, прежде чем Ёнджун без усилий поднимает его на руки и несёт остаток пути, не задумываясь, игнорируя боль в руках.  В конце концов, думает он, ухмыляясь про себя, именно Бомгю заставил его захотеть стать сильнее. Заставил его захотеть стать тем, на кого Бомгю мог бы опереться без колебаний. Бомгю, кажется, вот-вот потеряет сознание, но разум Ёнджуна острее, чем когда-либо. Сердце бешено колотится, во рту пересыхает от всего, что он хочет сказать. Он уже показал Бомгю, как сильно любит его, и теперь хочет признаться ему в этом. Он хочет что-то с этим сделать. Он хочет перестать прятаться, перестать жить так, будто их любовь — это нечто постыдное. Он знает, что их никогда не воспримут всерьёз. Никто никогда не увидит в их отношениях настоящую любовь. Люди назовут это мерзостью, грехом , бунтом ради бунта. Родители скажут, что это просто период, посоветуют найти хорошую девушку и остепениться. Но Ёнджун знает лучше. Он всегда знал лучше. И судя по едва заметным следам на шее Бомгю, уже виднеющимся из-под воротника, он уверен. Бомгю заслуживает любви, которую ему не нужно скрывать. Когда они наконец добираются до общежития, пробравшись туда вопреки комендантскому часу, Ёнджун больше не может сдерживаться. Он хватает Бомгю за руки, разворачивает его к себе, и слова вырываются прежде, чем он успевает что-либо сообразить. «Беги со мной», — умоляет Ёнджун, его голос искажён до неузнаваемости. Бомгю ошеломлённо моргает. «Хён… ты с ума сошел», — шепчет он, всё ещё пытаясь отдышаться. «Ты скоро выпускной…» «Именно», — рычит Ёнджун. «Когда я уйду, они разорвут нас на части. Я этого не допущу. Мне всё равно, если придётся пожертвовать своим будущим. Я сожгу всё дотла, если это поможет мне сохранить тебя». У Бомгю перехватывает дыхание. Он слабо сжимает в кулаки рубашку Ёнджуна. Всё его тело дрожит, но его глаза — эти прекрасные, полные слёз глаза — не отрываются от Ёнджуна. «Я тоже этого хочу», — говорит Бомгю дрогнувшим голосом. «Я хочу тебя. Я хочу нас. Я просто…» «Хватит прятаться», — говорит Ёнджун в отчаянии, отчаянии, отчаянии. «Я хочу держать тебя за руку на улице. Хочу целовать тебя, когда захочу. Хочу, чтобы все знали, что ты моя». Бомгю прерывисто смеётся, вытирая слёзы. «Ты с ума сошёл», — шепчет он. «Я так сильно тебя люблю». Ёнджун рванулся вперёд, сталкивая их губы, целуя его так, словно пытался проникнуть под его кожу. Бомгю ответил на поцелуй так же яростно, притягивая его ближе и тихонько постанывая ему в губы. Когда они наконец отстраняются друг от друга, Бомгю обхватывает лицо Ёнджуна обеими руками, улыбаясь сквозь слезы. «Мы сначала выйдем», — шепчет Бомгю дрожащим голосом. «А потом пойдём, куда захочешь». Ёнджун прерывисто выдыхает и улыбается так сильно, что становится больно. «Это ты», — говорит он. «Это всегда была только ты».