Hope always shines brighter than stars.

      Натаниэль беспокойно стучал пальцами по простыням, вглядываясь в экран телефона. Он просто отказывался перестать гипнотизировать его взглядом, как будто это как-то могло помочь.              Для Жана не отвечать в течение суток или двух – обычное дело, но Нат никогда не мог перестать волноваться по этому поводу. Потому что, – чёрт возьми, – с Жаном могло произойти что угодно. Он, совершенно не любящий никаких приключений и неожиданностей, очень умело их находил и чаще всего те кончались какой-то лютой дичью, которую вот уж правда не придумать.       Можно только пережить. Поэтому причины для переживаний были. Только эти причины Моро всегда упорно игнорировал, забивая болт на чужое волнение. Да, обидно бывало. Но Веснински, сколько не пытался, каждый раз, когда оказывался вне дома не мог прекратить переживать. Не мог он просто взять и перестать.              В итоге, вместо того чтобы отдыхать в усадьбе с дядей, якобы «проводить время с семьёй», он был вынужден смотреть утром на то, что Жан продолжал упорно его игнорировать. Второй день уже, блять. Это было настолько тупо и бесполезно. Но он не мог оставить всë как есть. Глупая и пустая надежда, что вот-вот, – ну ответит же, – подаст хоть какой-нибудь признак жизни. Но, в итоге, Жан – человек не меняющийся, и Натаниэлю приходится со смирением и комом в горле отложить телефон.              Потерев глаза, он перевалился на спину, а кровать под ним жалобно заскрипела, умоляя о пощаде под телом Веснински. Он, благо, ещё не настолько сошёл с ума, чтобы жалеть кровать. Но зачем-то ещё раз долбанул её ладонью, мол: «заткнись». Вдох-выдох. Ладно, чёрт с ним. Надо вставать и идти жить новый день.              Он уже не маленький мальчик, которого пожалеют, скажут, что он может просто поспать или остаться дома и играть в приставку весь день. Да и не было такого никогда. Это так, глупые детские мечты, которые местами так и остались навсегда лишь грëзами . Делать было нечего, вынудив себя подняться на ноги, Натаниэль устало растёр лицо. Сон всё никак не спадал с век. Похоже придётся смириться с тем, что видимо весь этот день он проведёт с дикой сонливостью.              Потянувшись, Нат тихо вышел из комнаты, стараясь не скрипеть половицами.       Не особо нужное усилие, в конце концов, даже если бы тут что-то и скрипнуло, – что очень маловероятно, – то до слуха Стюарта это бы не дошло никаким образом. Но старые привычки из-под кожи не вычленить, а мать очень хорошо вбила в голову одно правило: быть тихим. Всё что угодно, лишь бы не привлекать внимание отца лишний раз.              Да, конечно, теперь они виделись едва ли раз в год. Но так или иначе эти встречи всегда оставляли глубокий осадок, и возвращаться в привычный ритм приходилось…довольно долго. Иногда всего лишь неделю или две. Иногда пару месяцев. Прежде чем его полностью отпустит, и он сможет со спокойной и чистой головой ходить по земле, пока снова не нагрянет кошмар его жизни.              Он даже не мог сказать, почему боялся. Может быть это издержки прошлого. Его отец уже давным-давно ничего не мог ему сделать, но всё равно было страшно. Так, по-детски. И простой детский страх за разбитую кружку ему неведом. Но зато ожоги, чертящие кожу, очень даже. Рико, помнится, стащил из дома тогда мази от ожогов и просто измазал его всего. Вряд ли это тогда помогло. Но, по крайней мере, на душе стало приятнее и теплее. И даже если Рико Морияма – конченый и аморальный мудак, Натаниэль всё равно не вычленит из памяти тот день. Тогда это казалось смыслом всей жизни и единственным спасением.              Сейчас уже было ясно, что Морияма – это с ног до головы ложь, фальшь, да образ, чтобы потешить себя. Под коркой – хорошо выдержанная концентрация садизма, детских травм и всё это приправлено каким-то нарциссизмом. Ну, или его подобием. Диагнозов ему никто не ставил, а Нат психологом или психиатром не был. Рассуждать о проблемах своих друзей вообще-то заёбывало. Но ему, видимо, вообще заняться нечем, что он думает именно об этом.              Кое-как причесавшись, он выполз из ванной и надел рубашку, которую до этого побоялся натянуть. Ведь, зная свою неуклюжесть, он бы точно заляпал её зубной пастой или произошло бы что-то эдакое. Светло-голубая ткань приятно облегала тело и сочеталась с глазами, а белые брюки хорошо дополняли. Не то чтобы ему нужно было как-то наряжаться, всё-таки просто завтрак. Но опять же, опять же. Детские привычки. Вот отец, например, любил, когда он выглядел хорошо. Не надо ничего додумывать, просто иногда к ним захаживали неожиданные гости. А перед ними, чаще всего, самым лучшим вариантом было едва ли не блистать. Только бы не создать плохое впечатление о себе или семье.              Стюарт встретил его с мягкой улыбкой и доброжелательным видом.              Честно, Натаниэль до сих пор не мог поверить в то, что вот этот человек был способен отобрать человеческую жизнь. Он знал, – видел даже, – но с образом дяди это не вязалось. Вот совсем никак.              Он был жесток, когда это было необходимо. Он распоряжался людьми как материалом, если того требовали дела. Но всегда очень тепло относился к семье и при надобности был готов отринуть собственные принципы. Он ценил не только Натаниэля, но и тех людей, которых Веснински звал семьёй. Этот человек до сих пор казался какой-то галлюцинацией. Он позволил им, – им, что самое важное, не ему одному, – с Жаном жить в большом доме, ни в чём себе не отказывая. А работа была не обязательна для того, чтобы выжить. Может, это воздалось за все страдания, а может, они просто были тупыми суками, которым повезло в жизни. Какой бы вариант ни был правильным, Натаниэль был благодарен за такую жизнь.              — Как спалось?              Слова застряли в горле, соврать нельзя. Вот что-что, а ложь Хэтфорд не любил и не уважал, а правду говорить…. Ну. А стоило ли? Можно же просто отмахнуться от разговора.              Проглотив кусок, Нат поднёс чашку ко рту – запах малинового чая ударил в нос и показался удивительно освежающим.              — Не очень хорошо, если честно, – он пробурчал тихо, в глупой надежде на то, что дядя не обратит внимание. Впрочем, разочарование от отрицательного результата было невелико. Стюарт людей читать умел, проблемами со слухом тоже не страдал.              — Не расскажешь почему? – отложив столовые приборы, старший тоже взял чашку и отпил из неё, довольно улыбнувшись, но только мельком.              — Да так… — Он помнит, о чём они разговаривали ещё два с половиной года назад. Доверие. Выстраивать доверие, когда ты уже взрослый человек, совершенно не умеющий верить родственникам. Было сложно. Этот цирк с конями и полным недоверием Ната ко всему надоедал уже который год. На него никто не давил, никто не торопил и никто ничего не требовал, позволяя решать всё самому. С тем, чтобы загнать себя в клетку он тоже сам справлялся. Сдавшись, он всё-таки ответил: — переживал за Жана.              — М-м? – удивлённо вскинув брови, Стюарт даже отставил чашку, а это значило, что в беседе он заинтересован. – А что с нашим дорогим французским мальчиком случилось?              — Примерно в том-то и дело, что я понятия не имею, случилось ли что-то, — Слова на языке сами собой формировались, превращаясь в полноценное предложение. А оказывается, говорить честно бывает не так сложно. Или всему виной то время, которое они знали друг друга? – Он, э-э-э, не отвечает со вчерашнего дня. И, нет, для него это норма, – поймав нахмуренный взгляд дяди, быстро протараторил Натаниэль. – Он может и сутки, и двое, и больше не отвечать. А я волнуюсь как придурок, даже если понимаю, что всё типа… Должно быть в порядке?              — Не думаешь, что он бы написал, если бы что-то случилось?              — Дядя, при всём моём уважении к вашему высокому о нём мнении – он быстрее перегрызёт себе вены зубами, чем скажет, что с ним что-то случилось.              Британец, кажется, такому выбору слов удивился, а Натаниэлю осталось только надеяться, что он не сказал какой-нибудь ерунды.              — В общем… Просто не о чём волновался, понимаете?              — Называешь волнение о Жана ничем. Значит и Жана считаешь пустым местом?              — Дядя, вы немного перегибаете, — Натаниэль хмурится, повторяя ранний жест Хэтфорда и прищурившись, строго изрекает. – Я бы никогда не назвал Жана ничем и никем.              — Ну, значит и волнение о нём не можешь назвать «ничем», а значит оно имеет вес. — А этот человек знал о чём говорил. — Если хочешь поныть, то хотя бы признайся себе, что у тебя имеется весомый повод для этого.              Веснински завис, ошалевше уставившись в чай, а подняв голову и снова посмотрев на Стюарта он выпалил:              — Ты сейчас решил убедить меня в том, что у меня есть повод и право поныть? — О правилах приличия Натаниэль вмиг забыл, совершенно поражённый тем, куда диалог свернул и почему они вообще это обсуждали.              — Ты так сильно осуждаешь себя за то, что тебе не всё равно, — беспечно пожимает плечами старший, не обратив и малейшего внимания на то, что его племянник забыл о простом уважении. Лично он и важным это не считал, Натаниэль всё-таки взрослый мальчик. – Я всего лишь помогаю этой глупой голове не страдать ещё больше, чем уже.              На этой ноте они закончили. Натаниэль больше не нашёлся что сказать, а Стюарт молча продолжил распивать, о чём-то очень глубоко задумавшись. Внезапно, стало даже неприятно.              Хэтфород по натуре любил устраивать какие-то разговоры посреди приёма пищи, а фраза «когда я ем, я глух и нем» этому человеку была совершенно незнакома. Неловко посмотрев напротив, Нат поджал губы.              — Дядя, вы злитесь на меня?              — Ни капли, — незамедлительно ответил Стюарт, словно он и не думал ни о чём.              Он, правда, так и не продолжил диалог, что напрягло. Впрочем, Натаниэль пока не мог считать его как настолько важного человека, чтобы беспокойным веником носится вокруг и узнавать что случилось. Веснински, легко покачиваясь на стуле, откинулся, уставляя взор свой в резной потолок. Узоры витиеватыми загогулинами заворачивался и выворачивались в причудливые фигуры, привлекая почти-что детское внимание к этой маленькой детали.              Всё-таки Натаниэль любил этот дом. Да, родным он не был, – не дай бог, – но он был приятным. Мягкие светлые цвета всегда не резко, но ощутимо контрастировали с некоторой мебелью и дверями из тёмного дуба. Или может быть, ели? Жан когда-то обсуждал это с ним, тоже такие же к ним хотел, что ли, но до Стюарта с вопросами ремонта они так и не дошли, вот и забили.       Картины, висевшие на стенах в коридорах, радовали глаз, а окна с гравированными рамами – это вообще отдельная тема.              Наслаждаться интерьером можно долго, а чай в руках безостановочно остывает, теряя всю прелесть своего вкуса. Поэтому снова поднося чашку к губам, Нат блаженно делает глоток, наконец успокоившись.              — Я вспоминал, где лежат твои старые любовные письма этому мальчику.              И тут же давится, закашливаясь и с диким усилием воли не выплёвывая всё только что выпитое обратно. Он поражённо застыл, словно подстреленная птица. С ужасом занемел весь, смотря на Стюарта так, словно тот сказал ему самую кошмарную вещь на свете, которая неизбежно привела бы его к концу жизни, причём очень безрадостному.              В голове сразу всё размылось. Он сам пытался вспомнить, что такого, когда и кому он мог писать, не успев даже осознать, рот сам открылся в попытке оправдаться, что было ужасно глупо – обвинить-то его ни в чём не успели.              — Дядя, я –              — Тихо, — с заземляющей сталью в голосе прошептал Стюарт, осадив Натаниэля, что аж вскочил, упираясь задрожавшими руками в стол.              Эта излишняя эмоциональность всегда была его проклятием, — о боги, —но он не мог унять ломоту во всём теле. Мысль скользнула, а что если одна душа живая, – даже он сам, – могли хоть строчку прочитать, если это и вправду то, о чём он подумал. Не сказать, что там было что-то из ряда вон выходящее. Но он сам, полностью состоящий из сожалений о том, что когда-то любил, не смог бы себе простить и того, что кто-то знал, не то что видел прямое доказательство детской глупости. И пусть это не было глупостью, тем более не детской, а отголоски порой до сих пор преследовали его, он не мог позволить.              Хэтфорд, уловив этот тихий ужас, что полностью сковал чужое тельце, покачал головой. Не мог он никогда понять, как любовь, тем более прошедшая, может вызывать такие острые чувства и реакцию.              — Сядь, – он послушно сел, – и успокойся. Я не читал ничего из того, что там было написано.              — Откуда тогда вы знаете, кому эти письма? — голос свой он не узнал, тот был натянутой струной, дёрнешь – и лопнет, порвётся, отдастся хлёстким ударом прямо в душу.              — В начале одного было написано, — легко объяснил Стюарт, отмахиваясь, — дальше я читать не стал и остальные тоже, сразу подумал, что они могли бы быть… Довольно личными.              С души как будто камень упал, его самого отпустило, а напряжённые в нервозности мышцы расслабились. До Натаниэля даже не доходило, что он не дышал, пока вдруг не вздохнул. Он не понял, что он не просто дышит, а пытается именно отдышаться, словно бежал только что. Что воздуха в лёгких было до слёз мало.              — Я сказал это не к тому, чтобы обсуждать это с тобой, – продолжил мужчина, увидев, что Натаниэль немного успокоился. Покопавшись в карманах, он достал из правого маленький ключ. – От третьего сверху ящика в столе у тебя в комнате, – лаконично изрёк Стюарт, вставая из-за стола. – Забери их, если хочешь.              С этими словами он ушёл, а Натаниэль Веснински остался наедине с ключом к самым дорогим воспоминаниям нежной любви, которой не суждено было стать взаимной. Конечно, всё уже давно прошло, да и Жан его… Не любил. Ценил, каким-то своим особым образом. Но никогда он его не любил так, как хотелось бы того Натаниэлю. Пришлось смириться.       Честно, было жалко теперь наблюдать как сам Моро мучался невзаимностью. Он не мог позлорадствовать, даже имея полное право. Нет, он искренне разделял это несчастье с Жаном. Он был готов слушать его истерики и вытереть слёзы, если вдруг надо было. Он был рад быть другом и злился на Кевина за его слепоту, потому что любовь Моро была почти так же очевидна, как когда-то Натаниэля.              Как сейчас Веснински вспоминает тот день.               Выезд за город, прогулку по полям, и сожаление в словах Жана о том, что он не может любить Ната в ответ именно так, как того хотелось бы рыжей бестии. За честность он тогда был благодарен. Помнит, как расплакался, потому что, – говоря откровенно, – он был рад любить и не взаимно. Быть рядом в первую очередь как друг, если не любовником. Этого было более чем достаточно.              Хотел ли он сейчас снова окунуться в путь собственных мыслей, увидеть то, что думал тогда, и вспомнить всё заново?              Просидев лишних минут десять, Натаниэль всё-таки взял ключ. Он полетел ему в карман, но пока только туда. В конце концов, у него есть дела помимо того, чтобы страдать по старой любви. А этим можно будет заняться под вечер.              Весь день в итоге прошёл в суете и делах.       К Хэтфорду он приезжал обычно по трём причинам: его все достали, у Стюарта какие-то дела к нему, или он просто хотел провести с ним время. Смысл последнего Натаниэль до сих пор не мог понять. Хотя он и не пытался, смирившись с тем, что тут всё проблема воспитания, и ему не понять.              Телефон в руки он не взял ни разу за день, пользуясь только рабочим, потому что нужно было решить пару вопросов и съездить кое-куда с дядей по делам. Это «кое-куда» правда заняло в итоге весь день, и приехав обратно, Натаниэль отказался от совместного ужина, буквально сразу скрываясь за дверью своей комнаты.              Там он просто рухнул на пол, – ну да, все люди по-разному отдыхают, – и уставился в потолок, в глубокой задумчивости. Сложил ладони на груди. Да просто думал обо всём и ни о чём. Встал только, когда в голове стало совсем-совсем пусто. Значит, хорошо отдохнул.              Кости гудели от того, что день был проведён в беготне, но он не пожалел. Затащить дядю в какой-то дорогой бутик было хорошей идеей, купить себе и Жану – как удобно знать его размеры – красивой одежды и дорогих безделушек. Какое, однако, хорошее времяпрепровождение.              Потянувшись, он размялся и уселся за стол, ошеломлённый количеством уведомлений, которое вывалил ему уже личный телефон, стоило взять его в руки. Удивлённо вскинув брови, он засунул в рот батончик, который валялся где-то в ящике стола, и принялся просматривать. В глазах сразу разбежалось от предстоящих извещений о новых сообщениях, и он быстро смахнул все ненужные, не потрудившись ответить.              Из интересных был только общий чат с Кевином, Жаном и Рико, в котором появилась какая-то редкая активность и, видимо, спор, который Нат благополучно пропустил.              Он листал группу с таким видом, словно смотрел интересный сериал, и тихо хихикал над какими-то очень вычурными оскорблениями. Вся шумиха оказалась разгорелась вокруг того, что Рико буквально написал о том, как они все его достали, и что на следующей неделе он ждёт каждую из «тупых сук» у себя в квартире, иначе он подвесит их всех нахрен. Очень в его стиле, если честно. Приятно даже.              Естественно, что Кевин, что ничуть-себе-не-живой Жан, начали возмущаться по такому поводу, а тут весь сыр-бор и поехал. В них никто не сомневался, если честно, но было дико весело читать всё это. Господи, восемьсот тридцать два сообщения, и большая часть – это сплошь и рядом оскорбления друг друга. В какой-то момент было видно, что Кевин сдался и согласился, а Жан с Рико, ну… Жан с Рико – это Жан с Рико, они, если не пытаются друг друга обругать, то нужно спрашивать, что случилось, и надеяться, что никто не умер.              Последнее сообщение пришло где-то час назад, и содержание его было максимально простым и лаконичным, а-ля «Меня не ебёт, Натаниэль берёт тебя в охапку и везёт ко мне».       И, о Господи, ответа на это не прилетело. Значит, тоже смирился.              Кстати о Жане, он и в личке ответил. Смято извинился за то, что не отвечал. Написал, что всё в порядке, и он просто спал. Ну, похоже на него. Он то спал по часу-два в сутки, то по три дня к ряду не вставал с постели. Натаниэль ответил, что дома будет завтра-послезавтра, и попросил писать хотя бы раз в шесть часов. Вроде не особо большие требования, да?              Отложив телефон, Веснински снова нащупал в кармане тот самый маленький ключ.              Вдох-выдох.              Вдох-выдох.              Он уселся на пол, потому что так было легче открыть тот самый ящик, о котором говорил Стюарт. Его всего охватила мелкая дрожь. Ожидание, предвкушение и лёгкое волнение, словно это всё могло быть шуткой и эти жалкие письма он никогда не увидит.              Щёлк.              Щёлк.              Открылось.              Ящик стола поддался, когда его дёрнули.       А там аккуратно сложенной стопкой оказались письма, каждое из которых было конвертом. Какие-то подписаны самим Натаниэлем, на некоторых были нарисованы сердечки, где-то написано имя Жана или какие-то ласкательные прозвища, что те тогда использовал Веснински. Слегка помятые и замученные жизнью, эти конверты хранили в себе столько чувств и слёз, что всё внутри спирало от одной только мысли снова увидеть это, ощутить в руках, заглянуть в собственную голову заново.              Если быть откровенным, то он не был до конца уверен, хочет ли он читать то, что там написано? Рискнуть снова и утонуть в любви? Провалиться душой и телом в образ. Только ради того, чтобы страдать? Ведь они уже так давно решили, что он может любить Жана, но он не сможет. Он не знал. Он не мог. Не мог чувствовать слёз, что на глаза навернулись. Не мог в полной мере ощутить дрожь в пальцах, которые аккуратно развязывали шпагат.              Никогда бы в жизни он и помыслить не мог о том, чтобы снова лить слезы на этих несчастных клочках бумажки. О том, про кого он писал. Но вот он здесь, дрожащими руками сжимает конверт и с тихим звуком о бумагу разбиваются слёзы. Он прекрасно помнит, что там, что каждое из писем было не законченным. Он раз за разом, иногда день за днём писал что-то заново. Вспоминая сейчас Ната, после каждой прогулки с Жаном всё время замечал новые детали, под новым светом, под другим углом, о, он просто был глупо и безнадёжно влюблён в этого человека. Он писал, подводил к одной вещи, которую хотел сказать, но никак не мог обличить в слова, каждый раз запинаясь и перечёркивая всё, что с нежной душой выписывал. Он ненавидел каждую строчку, потому что каждую считал недостойной, потому что тогда ему казалось, что Жан достоин чего-то большего, чего-то более глубокого.              Он, может, и до сих пор так считал.              Он, может, и ненавидел то, что именно Кевину Дею было уготовано это сердце. Потому что Кевин был груб, несуразен, не знал, как обращаться и что говорить, он, порой, вызывал отвращение.              Дрожащими пальцами поднося бумагу к лицу, Натаниэль мог только нежно прижаться губами к маленькой печати на письме, окрасив остатками любви и слезами некогда воющую душу.              Потом будет все остальное. Потом будут проблемы жизни. Потом будут дела. Потом будет суета. Но сейчас, – сейчас, – он хочет лишь окунуться и вспомнить о любви.