Teacher Teacher Teach Me Love

Пол аккуратно прошёл по комнате и, усевшись обратно, вдруг заметил заварник. Сквозь прозрачное стекло листья плавно раскрывались, томясь на дне. Пол устроился глубже в кресле, подогнул ноги и, закатав рукава своей светло-голубой рубашки, положил обе руки — от локтя до ладоней — поверх коленей, прикрывая ими нижнюю часть лица. Он сидел так, будто прятался, наблюдая за чаинками в золотистой жидкости. Когда профессор предложил поболтать, Маккартни ощутил, как внутри снова заворочалось волнение: *"Мало ли что ещё выдам..."* Он наклонил голову и осторожно посмотрел на Леннона. Тот в ответ сделал то же самое — слегка склонил голову и тепло улыбнулся. И вдруг Пол ощутил, как напряжение чуть отпускает, на его лице сама собой проступила мягкая улыбка. — Ммм... — Пол убрал руки с колен и положил их на подлокотники, чуть выпрямившись. — Давайте сразу к делу... — он резко подался вперёд, а в голосе зазвенела почти мальчишеская просьба. — Только не Бёрнса! Пожалуйста... Он коротко рассмеялся и, опустив голову, добавил уже тише: — Давайте возьмём что-нибудь новое... На секунду задумавшись, Пол поднял взгляд на учителя и осторожно сказал: — А можете прочитать что-то из любимого? — Из любимого? — переспросил Джон, в голосе прозвучало неподдельное удивление. Он откинулся в кресле, взгляд устремив куда-то вдаль, будто перебирая в памяти обрывки строф. Пальцы бессознательно постучали по подлокотнику, отбивая какой-то известный только Леннону ритм. — Ладно, — вдруг согласился он, и его взгляд вернулся к Полу, стал собранным и ясным. — Правда, мне кажется, что тебе может не понравиться. И ты имеешь на это полное право, но... Просто дай этому произведению шанс. — Мужчина сделал небольшую театральную паузу. — Гинзберг верил в теорию того, что первая мысль — лучшая мысль. А ещё писал практически всегда о личном, но это так... Пол устроился в кресле поудобнее: бок облокотился на мягкую спинку, ноги он подтянул в сторону, будто и сам того не замечая, занял почти домашнюю позу. На лице появилось выражение лёгкой настороженности. Профессор приблизился, его движение было плавным и уверенным. Он закинул ногу на ногу, а локоть его лег на мягкий подоконник, скула нашла опору в сомкнутых в кулак пальцах. Однако главным оставались его чарующие глаза. Пристальные, не моргающие, пронизывающие. Казалось, в этой молчаливой позе заключена вся сила повествования, и теперь он был тем, кто поведёт парня сквозь лабиринты предстоящей истории, без желания отпускать хоть на миг. — «С изголодавшейся опустошённой душой, прикупить парочку образов, я пошел в неоново-фруктовый супермаркет, мечтая о твоём ассортименте...» — уголки его глаз прищуриваются, губы тронуты мягкой улыбкой. Джон понижает голос до тёплого, бархатного говора, звук которого льётся не в комнату, а прямо Маккартни в душу, как доверительная тайна. — «Какие персики и какие светотени. Целые семьи пришли за покупками вечером. Проходы полны мужьями. Жены среди авокадо. Малыши среди помидоров. А ты-то, Гарсиа Лорка, что ты делал возле арбузов?» — глаза, сияющие бездонным восхищением, мягко окутывали лицо Пола, такое близкое теперь, что можно было пересчитать солнечных зайчиков в его зрачках. Эта близость могла бы стать и пыткой, и блаженством одновременно, если бы они оба осознавали своё положение. — «Я видел тебя, Уолт Уитмен, бездетного одинокого старого землекопа, отирающегося у мясного прилавка и пожирающего глазами парней из бакалейного. Я слышал, как ты приставал к каждому из них с вопросами: Кто заколол поросят? В какую цену бананы? Ты – мой ангел?» — он мягко качает головой, его пальцы расправляются и теперь обхватывают собственную щёку. Каждое слово произносилось с особым ритмом, не с таким, который присутствовал на парах. Тут он был медленнее и душевнее, давая время осмыслить каждую строчку. — «Я бродил взад и вперёд вдоль бриллиантовых штабелей консервных банок, следуя за тобой, воображение уже рисовало идущего за мной магазинного охранника. Мы вышагивали в открытых коридорах, объединённые нашей одинокой причудой, пробуя артишоки, лакомясь каждым замороженным деликатесом, и всё же избегая кассира.» — в такт собственному голосу, низкому и завораживающему, нога Леннона начала неспешное движение, качаясь в воздухе, словно маятник, отмеряющий ритм рассказа. Его свободная рука легла на подлокотник, находя ещё одну точку опоры. Мужчина буквально на пару секунд отвёл взгляд, кажется, вспоминая продолжение, но потом резко вернул его на парня, облизывая пересохшие губы, прежде чем продолжить. — «Куда мы идём, Уолт Уитмен? Двери закрываются через час. Какое направление укажет твоя борода сегодня вечером? (Я прикасаюсь к твоей книге и грежу о нашей одиссее в супермаркете, и ощущаю абсурд.)» — последнее предложение профессор прошептал, а после его голос вновь обрёл прежнюю силу, будто ничего и не нарушало его уверенного течения. — «Будем ли мы гулять по отдалённым улицам? Деревья добавляют теней к теням, свет из окон домов, мы оба будем одиноки. Побредём ли в мечтах о потерянной Америке любви мимо синих автомобилей у подъездов домой, в наш молчаливый коттедж?» Практически не останавливаясь на передышку, он продолжил. — «Ах, дорогой отец! Седобородый одинокий старый учитель мужества, какую Америку ты оставил, когда Харон причалил свой челнок и высадил тебя на дымный берег смотреть вслед его лодке, исчезающей в чёрных водах Леты?» Джон замолкает. Не резко, а мягко, позволив последним словам повиснуть в воздухе между ними, как дымка. Его улыбка теперь не только на губах, но и в глазах, которые пристально наблюдали за реакцией Пола, не желая портить момент какими-то своими мыслями. --- Маккартни даже не сразу понял, что всё стихло. Несколько секунд сидел неподвижно, моргая. Губы приоткрылись, затем он резко вдохнул и медленно выдохнул. Тишина становилась всё ощутимее, и Пол поднял взгляд. Их глаза встретились. Леннон смотрел прямо — без привычной сдержанности, без иронии, без маски. В этих тёплых, карих глазах был немой вопрос: *что ты чувствуешь?* — Вау… — выдохнул Пол. — Мне… мне очень понравилось. Я никогда бы не подумал, что стих может быть таким… Я… даже не знаю, как это описать… — он улыбнулся, смутившись. — Знаете, вы так проникновенно читали… Будто... Будто исповедь. Простите, — сказал он немного стыдливо, но тут же успокоился, когда начал прокручивать в голове текст. Улыбка зажглась на лице Джона внезапно — ослепительная, мальчишески-торжествующая. Она раздвинула черты, смыв с них всё переживание о том, что Пол был бы не особо заинтересован. Пальцы с наслаждением утонули в мягкой обивке кресла, а тело откинулось назад с расслабленной грацией. — Исповедь? — Голос Леннона прозвучал низко и бархатисто, но всё ещё доброжелательно. — Это, пожалуй, самый точный и лестный комплимент, который я слышал. Признаюсь, я редко позволяю себе читать с таким… обнажением души. Обычно это не особо и требуется. Пол откинулся назад, упираясь спиной в подлокотник, и, поставив на него локоть, подпер щёку рукой, невзначай отзеркаливая позу учителя. Задумчиво и спокойно отводя взгляд в сторону. — Так... Ну, Уолта Уитмена нам преподавали в школе, но я мало что запомнил... А кто такой Гарсия Локка?.. Локка, ведь? — Он немного наклонил голову, снова направив на Леннона свой взгляд, теперь уже пытливый, заинтересованный. Пол не хотел показаться глупым, но посчитал, что знать, кем были эти люди, — важно для понимания поэмы. Леннон легко выпрямился, взгляд скользнул к френч-прессу. Две фарфоровые чашки, тонкие и прозрачные, возникли на столе, в которые из тяжёлого стеклянного сосуда разлился золотистый отвар. — Лорка, мальчик мой... Федерико Гарсиа Лорка. Один из титанов испанской поэзии. Ключевая фигура «поколения 27 года». Что, слава богу, куда интереснее, чем Клуб 27, верно? — добавил он шёпотом и издал смешок. Леннон поймал взгляд Пола, в котором уже зрело новое любопытство, и уголок его рта дрогнул. — Ах, да, теперь тебя терзает вопрос о поколении... Это была плеяда блестящих умов, собравшихся вместе в безумных двадцатых. Их сплотило одно событие — триста лет со дня смерти Луиса де Гонгоры, поэта сложного и витиеватого. Они возродили его славу, а заодно и создали свою собственную. Он обхватил чашку ладонями, жадно вбирая её тепло — руки у мужчины часто мёрзли, какая бы на улице ни стояла погода. — Лорка… Его стихи — это практически музыка. Он говорил о любви, что жжёт душу дотла, о несправедливости, что впивается в горло, о смерти, что ходит по пятам в танце. Он перевернул испанский театр с ног на голову. Есть у него «деревенская трилогия» — три пьесы, где присутствует заезженный сюжет — трагедия женщин, чьи желания, любовь и мечты подавляются жестокими патриархальными устоями, честью и лицемерием общества. Вечная история, не правда ли? Мне кажется, на его судьбу не меньше повлияло то, что Лорка был очень близок с будущим великим художником-сюрреалистом Дали и режиссёром Бунюэлем. Их отношения, особенно с Дали, были интенсивными, творческими и эмоционально сложными. Джон отхлебнул чаю, и его взгляд ушёл куда-то вглубь себя. — И ещё… Лорка был геем. В те времена в Испании это было клеймом, приговором и открытой раной. Тема запретной любви, тоски, отверженности и обречённости красной нитью проходила через всё его творчество. Особенно в «Поэмах о канте хондо» и в пьесе «Публика». Его знаменитый «Плач по Игнасио Санчесу Мехиасу» — это ведь не только о тореадоре. Это плач по всем изгоям, по всем, кого раздавила система. — А теперь Уолт Уитмен… — голос его нарочито огрубел, придавая рассказу новое настроение. — Голос американской демократии. «Отец свободного стиха». Почему он находится в повествовании нашего рассказа? Да потому что он — полная противоположность. Поэзия Уитмена — это объятие. Он обнимает всё: и траву, и космос, и плотское, и духовное. Он славит личность, но чувствует братство со всем человечеством. Вот и выходит: Уитмен — это символ всепринятия, всеобщей любви, духовной свободы. А Лорка — трагический голос той самой страсти, которую общество пытается подавить. Мужчина поставил чашку и потянулся к двум батончикам в ярких обёртках, поднимая их с подноса. — Вот, хочешь? — он протянул их Маккартни. В его жесте была всё та же забота, которую скрыть не получалось, да и зачем. — Сахар — топливо для нейронов. Выбирай один из двух. — Его взгляд скользнул по пальцам парня, задерживаясь на них на долю секунды дольше, чем следовало. И затем, опустив голос до доверительного полушепота, спросил: — А как ты сам думаешь… О чём оно, это стихотворение?