Teacher Teacher Teach Me Love

Калитка закрылась с тихим щелчком. Джон пошел, практически, вприпрыжку не чувствуя под ногами земли. В глазах плясали озорные огоньки, а на губах играла улыбка, такая широкая, что щекам было больно. И как только дверь дома приняла его в свои объятия, заслонив от внешнего мира, вся сдерживаемая буря вырвалась наружу. Леннон прислонился к прохладной деревянной поверхности, запрокинул голову. Пальцы прошлись по волосам, скользнули вниз, прикрыв рот, чтобы сдержать счастливый, беззвучный смех, который рвался из самой глубины. Плечи вздрагивали. Взгляд, сияющий и растерянный, опустился вниз. Чувство окрылённости накрывало с головой. Мужчина влетел в дом, забыв о существовании ботинок и приличий. Его пальцы, будто жаждущие запечатлеть реальность, касались всего на пути: металлической прохлады дверной ручки, гладкого стеллажа, знакомого изгиба спинки кресла. Каждый предмет теперь казался священной реликвией, хранящей частицу их разговора. У подоконника он снова вспомнил ту улыбку, тот ясный, прямой взгляд. Память, как киноплёнка, прокручивала кадры. В душе пело от каждого воспоминания. И тогда его накрыла новая, ещё более мощная волна. Это было щемящее, пронзительное чувство, от которого перехватывало дыхание. Ему хотелось кричать, петь, выплеснуть эту энергию в прыжке и беге. Мысли неслись вихрем, сцепляясь и разлетаясь, как шестерёнки в часовом механизме, отсчитывающем новый, счастливый этап. Практически вальсом он дошёл до лестницы на второй этаж, цепляясь за перила. В своей комнате Джон едва сдерживал безумный, ликующий танец. Вновь подпрыгнув, он оказался возле зеркала. Он сжимал кулаки, чувствуя прилив силы и уверенности, которой не знал прежде. Его услышали. Его поняли. И это было самое главное. А потом мужчина вспомнил то самое предложение сыграть вместе. Оно висело в воздухе, сияя, как драгоценность. — Сам! Он сам предложил! — вырвалось громко в тишину комнаты. Профессор рухнул на кровать. Схватив подушку, Леннон прижал её к лицу, свернулся калачиком и закричал в неё. Закричал от счастья, от переполнившей его надежды, от сладкой боли, которую причиняет внезапно нахлынувшее чудо. — Сам сам сам! Неужели… неужели чувствует что-то схожее! Он отбросил подушку, и она мягко утонула в полумраке. Джон откинулся на спину, а взгляд, потерянный и сияющий, устремился в белизну потолка, но видел отнюдь не трещинки в штукатурке. Перед ним проплывали очертания улыбки, слышалось эхо смеха, в груди что-то замирало и снова билось с безумной силой. Дыхание сбивалось, запутывалось в груди. То ли от смеха, что снова подкатывал к горлу сладкой волной, то ли от восторга, который не знал, куда деться. Он опустил ладони на глаза, прижал их, зажмурился, пытаясь унять этот внутренний шторм. Сквозь веки проступали разноцветные пятна, но они тут же складывались в одно лицо. Ясное, озарённое искренностью. «Неужели правда?» — пронеслось в вихре мыслей. Мужчина не верил. Не верил этому счастью, такому простому и такому оглушительному. Всё казалось сном, хрустальным и зыбким, который вот-вот разлетится от неловкого движения. Но под пальцами Леннон чувствовал тепло собственной кожи, слышал бешеный стук сердца в ушах. Нет, это было наяву. Самая что ни на есть прекрасная, пугающая реальность. И снова смех, тихий, счастливый, вырвался из его губ, когда он понял, что просто не в силах сдержать эту бурю. --- Дорога домой выдалась на редкость спокойной. Пол ехал размеренно, не торопясь, уверенно крутя педали — маршрут он уже успел запомнить до мелочей: поворот у старого кирпичного дома, потом по неровной плитке, затем мимо парка, где фонари загорались чуть раньше, чем в остальной части района. Ветер приятно холодил щёки и лоб, пробирался под воротник хлопковой рубашки. Над головой небо постепенно темнело, утрачивая рыжие краски и наливаясь глубокими, густыми оттенками синего; где-то в вышине уже проступали первые, робкие звёзды. Подъехав к дому, Пол притормозил, спрыгнул с велосипеда и аккуратно поставил его под навес. Он задержался на секунду, оглядывая фасад: знакомый ряд кирпичных домов, среди которых он вечно терял свой, когда только переехал, тёплый свет за занавесками в этих домах. Ощущая накрывшее его мягкое спокойствие оттого, что вернулся домой, он вошёл внутрь. В прихожей царил полумрак; из глубины дома доносился приглушённый звук телевизора — неразборчивый голос диктора, перемежающийся редкими музыкальными вставками. Пол прикрыл за собой дверь, снял белые конверсы и аккуратно поставил их в шкафчик, выровняв носки. — Пап, я дома! — окликнул он, но ответа не последовало, и Пол прошёл дальше — через кухню и короткий коридор. Заглянув в зал, он сразу увидел отца. Тот сидел в кресле перед телевизором, опершись щекой о ладонь. В другой руке висела раскрытая газета, открытая на последней странице с кроссвордом, а за ухом торчал карандаш. Картина была такой узнаваемой, такой по-домашнему тёплой, что Пол невольно улыбнулся. Присмотревшись, он понял — отец спит. — Пап… — мягко произнёс Пол, подходя ближе. Он осторожно потрепал мужчину за плечо. — Папа, просыпайся… Отец дёрнулся, глаза распахнулись, в них на мгновение мелькнуло замешательство, но, узнав сына, лицо тут же расслабилось. — Привет, Пол… — он зевнул, снял очки и потёр переносицу пальцами. — Уже вернулся? Как урок прошёл? — Хорошо, — Пол отвёл взгляд в сторону, чуть смущённо. Потом снова посмотрел на отца. — А ты как? Пойдёшь спать? Отец поднялся с кресла, оставил газету на журнальном столике, взял пульт и выключил телевизор. — Да, наверное, пора… — сказал он, потянувшись. Он уже направился к спальне, когда Пол вдруг рассмеялся и остановил его: — Погоди, пап! — Он подошёл ближе и легко вытащил карандаш из-за его уха. — А вот теперь – спокойной ночи! Отец фыркнул и покачал головой. — Спокойной. Только не засиживайся допоздна, тебе завтра в шко… В институт рано вставать… Пол не смог сдержать улыбки и кивнул, и вскоре остался в гостинной один. Он выключил свет и поднялся по лестнице на второй этаж. В своей комнате он включил настольную лампу. Тёплый жёлтый свет разлился по знакомому пространству, выхватывая из полумрака письменный стол, стопку тетрадей, подставку для ручек. Пол тяжело опустился на стул, поставил сумку рядом и шумно выдохнул. Напряжение дня постепенно отпускало, но мысли, наоборот, начали роиться активнее: разговоры, музыка, взгляды, паузы — всё возвращалось вспышками, накладываясь одно на другое. И тут он вспомнил: телефон. Пол поморщился — ведь так и не попросил зарядить его у Леннона. Он вытащил телефон и зарядку, сунул вилку в розетку. Экран ожил, отозвавшись коротким, почти радостным звуком, будто приветствуя его. Пол разблокировал экран, машинально открыл Инстаграм — и сразу наткнулся на их переписку. Глаза зацепились за последнее сообщение. Пол слегка нахмурился и отвел взгляд. Перед внутренним взором всплыл сегодняшний вечер — такой живой и насыщенный, что даже не верилось: Леннон, которого он видел сегодня, что писал ему вчера и тот сухой человек, что представился месяц назад на первой лекции литературы, — один и тот же. Он вздохнул и быстро набрал: «Я дома!» --- Тишина, наступившая после шумного вечера, была густой и сладкой, как мёд. В гостиной царил безупречный порядок. На кухне, чашки, сияющие чистотой, выстроились на полке, а френч-пресс замер в углу стола. Воздух ещё хранил тёплый шлейф чайных трав. Стоя у раковины, Джон с тихой, блаженной улыбкой наливал в свою чашку остатки чая. Он повалился на стул, с наслаждением вытягивая уставшие мышцы и поджимая губы в беззвучном зевке. В этот миг тишину разрезало настойчивое жужжание, доносящееся из кармана джинсов. Резкая вспышка памяти: он просил Пола отписаться, когда тот доберётся домой. Пальцы сами выхватили телефон. Экран осветил его лицо в полумраке кухни. Сообщение. Короткое, лаконичное. Его пальцы забегали по стеклу, отстукивая ответ. «Ну и молодец. Отдыхай, хорошего вечера или доброй ночи :)»