NSFW-alphabet [Чишия Шунтаро, Нираги Сугуру]

***

A = Aftercare (Какой он после секса? Что он делает после секса?) Для Нираги «после» — не время заботы, а продолжение доминирования. Даже удовлетворив свои сексуальные потребности, Нираги никогда не превращается в «нежного ублюдка», который шепчет про то, как хорошо им было вместе или спрашивает, не натёр ли он кожу запястий. Нет — он просто заваливается на спину, распластавшись на кровати, тяжело дыша, будто только что выбрался из драки, где победил, но едва не сдох и теперь наслаждается остатками возбуждения, не спеша возвращать «человечность» в жесты. Вялым движением нащупает пачку сигарет с зажигалкой на прикроватной тумбе, прикроет глаза, давая себе время «выкурить» остатки адреналина, словно именно дым и лёгкое жжение в горле являются логичным завершением всего процесса. В это же время свободной ладонью потянется к салфеткам, или если их нет, просто скатает край пододеяльника, чтобы вытереть остатки спермы и смазки со своей кожи, а с девушки — в зависимости от настроения. Он не терпит никаких «мелких ритуалов» после близости: не будет прижимать, целовать, укрывать и спрашивать: понравилось ли? Разговоры после — это привилегия тех, кто испытывает чувства, а он испытывает разве что хорошо отработанную разрядку. Для Нираги секс — это территория, где никто никому ничего не должен. Просто вспышка желания. А все что после — это пауза, когда нет нужды ни говорить, ни прикасаться, ни в чём убеждать. Ведь всё, что ему было нужно, уже случилось. Для него постель — это место действия, а не последствий. Нираги вообще не видит смысла делать что-то после секса, зачем утруждаться. Никаких «ты как себя чувствуешь?», никаких попыток притянуть девушку к себе — по его логике, секс уже дал всё, что должен был дать, и тратить силы на продолжение бессмысленно. В этом молчании есть своего рода честность: он не обещает заботы, не придумывает нежностей, не лжёт. Если девушка плачет — он лишь ухмыльнётся и скажет: «Не реви. Это ты ещё легко отделалась». Зажигалка, щелчок. Пламя на секунду освещает лицо Нираги, делая его похожим на дьявола, уставшего от собственных грехов. Он глубоко затягивается, выдыхает клубы едкого дыма, смотря как густое облако рассеивается под потолком — так же как ее значение этой девушки для него. Секс был. Все, что остаётся — ощущение что он взял, что хотел, и на этом всё. «Кончил, устал, накурился. Всё по плану. Остальное — необязательно». — «Секс был хороший, не спорю. Но мне сейчас куда интереснее покурить, чем разговоры». Но иногда, если девушка сумела довести его до предела, вымотала до последнего вздоха, заставила его тело сжаться в тугой ком перед финалом, если он почувствовал себя живым, а не просто возбужденным — он все же молчаливо задержит ладонь на ее талии или бёдрах, не отпуская сразу, а сам тяжело дыша рядом, подумает о том, как охуенно она выглядит после него. Тогда, взгянув на его лицо, можно понять, что он просто доволен. Доволен тем, как трахал, как кончил, как сжал её бедра на последнем толчке, как она выгибалась, хватая простынь пальцами, пока он ускоряясь, сдержанно рычал сквозь зубы.

***

B = Body part (Его любимая часть тела (своя/партнерши) Несмотря на разрушенную, противоречивую и наполненную злостью самооценку, которую он старательно прячет под гримасой презрения к миру, Нираги всё же неравнодушен к собственному телу. Он без сомнения считает, что тело это способ достижения и насилия, и удовольствия. Ему нравится видеть на себе синяки, царапины, рубцы — они напоминают, что он всё ещё живой, что боль и удовольствие — его территория. Нираги обожает своё тело в движении — когда оно давит, душит, трахается с силой. Но лишь одну часть своего тела он считает безупречно совершенной — язык. Им можно и ласкать и мучить. Обычно Нираги выбирает второе. Язык — это куда интереснее рук. А язык с пирсингом вдвойне. Пирсинг служит не только усилителем ощущений, но и визуальным фетишом одновременно. Нираги часто высовывает язык в провокационном жесте, насмешливо скользя взглядом по девушке — нарочито медленно, демонстративно облизывая губы, будто говорит: «Детка, я знаю, что ты на это залипаешь». Для Нираги — это не просто сексуальный и вызывающий жест, а демонстрация, чем он собирается довести ее до судорог и молчаливое обещание, что всё, что он сделает, будет жёстко, мокро и незабываемо. Он знает, насколько чувствителен клитор или соски к холодному прикосновению металла, и каждый раз, когда девушка вздрагивает от того, как его язык с украшением скользит по её коже, он испытывает настоящее наслаждение от того, что может управлять её реакциями. В девушках его особая слабость — шея. Это место — область уязвимости и возбуждения, и его мишень для укусов и засосов, куда он будет впиваться зубами и сжимать. Нираги нравится, как нежная кожа краснеет, как девушка вздрагивает, когда он оставляет на ней след. Для него это способ дать понять остальным — кто трахал ее этой ночью. Нираги одержим визуальными следами своего доминирования. Шея — место контроля и обладания, идеально подходит, чтобы напомнить, кто сверху. Шею он кусает, когда девушка стонет, сжимает, когда она близка к оргазму. За шею удобно держать, когда она стоит на коленях, подчиняясь его движениям, и берёт член глубже — чтобы направлять, лишая возможности отстраниться; давит, когда она пытается дёрнуться. Нираги обожает сжимать девушку за шею, когда трахает сзади, прижимая к изголовью кровати, надавливать, чувствуя под пальцами, как бьётся пульс, и слышать, как дыхание сбивается, когда он сжимает горло, пока её тело дрожит в оргазме. Её дыхание — под его контролем. И это возбуждает его сильнее всего.

***

C — Cum (Сперма и всё, что может быть с ней связано) В этом аспекте Нираги импульсивен. У него нет «любимого способа» — только порыв, момент, инстинкт, ощущение. Куда кончить — вопрос не принципа, а настроения. Иногда хочет на лицо — особенно приятно когда девушка морщится от этого, на грудь, на бедра, реже на живот. Иногда в волосы. Иногда — бессмысленно на простынь, потому что слишком быстро, слишком остро, и всё случилось до того, как он успел сообразить. Нираги — собственник. Его возбуждает идея «оставить след». Он тянется к визуальному эффекту — ему важно глазами «закрепить» то, что он сделал с её телом. В этом он беззастенчиво демонстративен. Он обожает видеть, как его сперма остаётся на её теле, как она тянется с соска к пупку, нравятся капли, стекающие по губам, размазанные по бёдрам. Часто кончает девушке в рот. Потому что это удобно. Потому что это красиво. Потому что он так хочет. Если девушка начнёт смущаться или просить не делать так — он усмехнётся и скажет что-то вроде: «Запомни: если я трахаю тебя в рот, значит, ты глотаешь. И не философствуй тут». И заставляет проглатывать, а если она попытается отказаться, её голову обеими руками и не отпускает, смотря вниз жгучим, завораживающим взглядом, будто ждал этого момента весь вечер. «Глотай. Я сказал, глотай. И не делай вид, что шокирована. Ты ведь знала, что будет по-моему». Кончить внутрь — это редкость, так как с презервативами у него сложные отношения. Презервативы Нираги не любит. Презирает, называя их «ненужной преградой между ним и настоящим удовольствием». Считает, что «так не чувствуется нихрена». А отдельно воспринимает их как завуалированное проявление страха и слабости. «Презервативы? Ха. Это как целоваться через стекло». Часто забывает надеть, а чаще — не хочет. Он считает, что «настоящая власть» невозможна через латекс, и обычно тянет до последнего. И только когда уже чувствует, что опасность «перейти черту» становится слишком реальной и разум выталкивает страсть в сторону, Нираги раздраженно натягивает защиту, с видом будто это оскорбление его члена, и что, это последнее, что он хотел бы делать в такой момент. «Бля, ну ладно, если прям надо».

И тогда он всё же кончает в неё, плотно вдавив бёдра и прижав её запястья к кровати.

***

D — Dirty secret (Его грязный секрет) Если у кого-то «грязные секреты» прячутся за ширмой приличий, то у Нираги таких просто не существует. И он искренне считает, что: «Грязные желания становятся грязными, только если их прятать». У Нираги нет грязных секретов, потому что для него понятие «грязный» звучит странно, почти комично: он не считает свои желания постыдными. То, что другие назвали бы извращениями, для него — норма, естественная форма удовольствия, и скрывать это он не намерен. Считает это нормальным. «Ты хочешь знать, какой у меня секрет? В том, что я ничего не скрываю. Всё, о чём ты боишься даже думать — я уже попробовал. Или собираюсь. Завтра. С тобой». В его мире нет такого понятия, как «постыдная фантазия» — есть только «то, что возбуждает», и «то, что пока не пробовал». «Ты думаешь, это слишком? Ха. Подожди, пока я действительно захочу чего-то невозможного». Нираги не склонен стесняться собственных желаний: всё, что возникает в его голове, он в какой-то момент воплотит. Он может шептать девушке все свои «самые грязные тайны» прямо во время секса, вызывающе глядя в глаза, чтобы понять, как она на это отреагирует: Вздрогнет? Насторожится? Обрадуется? «Единственный грязный секрет, детка, это — я». Нираги живёт с ощущением, что завтра может не наступить, поэтому зачем копить скрытые желания, если можно прямо здесь и сейчас схватить девушку за волосы, вдавить лицом в матрас и проверить очередную идею? Пытка, унижение, контроль, публичность, анальный секс, грубость — всё это для него не «грязное», а «естественное». «Детка, а ты думала, я предложу ванну с лепестками роз?»

***

E = Erotic fantasies (Какие эротические фантазии он имеет?) Иногда, когда Нираги остаётся один, и тишина начинает действовать ему на нервы как назойливый звон в ушах, он падает на кровать, закуривает и даёт воображению вывернуться наружу. Нираги не делает вид, будто у него «чистые» мысли — в его сознании никогда не разворачиваются сцены романтики или нежности, а в основном жесткие, извращённые сценарии, которые всегда связаны с борьбой и контролем. Его фантазии — это смесь ярости, ревности и желания, которые он не способен укротить. Но Нираги даже нравится признаваться себе в том, насколько они порочны, ведь чем больше грязи в голове, тем жёстче стоит. Поэтому он часто ловит себя на мысли, как бы его девушка вела себя в постели… не с ним… Он часто представляет как её держат двое. Не он. Другие. Неважно кто. Главное — не он. Их лица размыты, но их жесты, их напор, их настойчивость конкретны до предела. Ее волосы спутаны, дыхание сбито, рука держит член одного, вторая — лежит на бедре другого, а её рот не может определиться, кого ублажить первым. Нираги подробно продумывает каждую деталь: кто из них первым схватит её за запястья, кто прижмёт к постели, кто заставит прогнуться ещё ниже. Нираги представляет как сначала один раздвигает ее ноги ещё шире и входит глубоко и рвано, а второй давит ладонью на затылок, прижимая член к губам, заставляя ее рот раскрыться, затем они меняются, и каждый из них по-своему заставляет её задыхаться от удовольствия.: чужие руки, губы, голоса, чужая сперма на её коже, одновременно слишком много всего. Их руки касаются того, что должно быть его. Их губы касаются того, что когда-то произносило его имя. Нираги видит, как она извивается, пытаясь то оттолкнуть их, то наоборот прижаться сильнее, как её пальцы царапают чужие спины, как её бедра дрожат от чужого ритма. И в этот момент в его голове звучит ее стон, который будто пронзает его собственную грудь. Его фантазия — это мазохизм, перевёрнутый в возбуждающую агрессию. Он представляет, как она шепчет «пожалуйста», не зная, кому именно, как её пальцы судорожно сжимаются в простынях, а голос срывается, и его охватывает почти священная ярость, потому что в этой картине — оскорбление, предательство, вызов. Потому что никто, черт возьми, не имеет права касаться её, кроме него. Никто. Но всё равно — он возбуждается. Нираги представляет какие пошлости они шепчут ей на ухо и думает: будет ли она стонать громче, чем с ним, станет ли сильнее выгибаться от удовольствия, когда ее берут сразу двое, и будет ли ее оргазм ярче и длительнее? «Ты будешь умолять так же, как со мной? Или сильнее? Будешь дрожать, когда они войдут глубже? Чёрт… я бы хотел видеть, как ты теряешься от этих двоих». Но суть не в этом. Самое важное — не то, что она делает. А то, что она делает это не ему. И не с ним. Он не ставит себя на их место. Наоборот — он остаётся в тени, в роли стороненнего наблюдателя, который наслаждается представлением с выжидающей тишиной в глазах. С пальцами, вжатыми в подлокотник. С ртом, плотно сжатым, чтобы не сорваться и не вырвать кому-то глотку. Ему хочется видеть, как она теряет контроль не с ним. Как она стонет, изгибается, кончает — не от его прикосновений, а от чужих рук и члена. Он задерживается в этих картинах не потому, что хочет её кому-то отдать — напротив, именно в этом и есть самый острый, манящий момент: это то, что он всё равно остаётся главным, и черта с два её получит кто-то другой, кроме него. И это заводит его еще сильнее, до ломоты в челюсти, до судорог в кулаке. Это наркотик, который он не отпускает. Это его личная игра с собственным эго. Иногда он даже представляет, что спокойно сидит в кресле, с сигаретой и ухмылкой, и наблюдает, как двое трахаются с ней. Он почти чувствует жар её кожи, слышит чавканье от смазки и усмехается сам себе. Ему нравится мысль, что стоит только щёлкнуть пальцами — и вся сцена рассыплется, потому что её удовольствие всегда подчинено его воле.

***

E — Experience (Насколько он опытен?) Про опыт Нираги не говорит, не скрывает его, не стыдится, не заворачивает в романтические обёртки — он его просто показывает. В его сексуальном опыте отсутствует деление на «было красиво» и «было грубо». В основном, было как угодно — и не всегда добровольно. Нираги начал заниматься сексом слишком рано, возможно даже, на спор, возможно, чтобы заполнить пустоту, оставленную детством любым доступным способом, а заодно доказать себе, что может взять то, что ему нужно, не спрашивая. Он слишком быстро превратил секс в средство самоутверждения, получая, то, что хотет: власть, ощущение контроля, всплеск адреналина. В его памяти не сохранилось романтических эпизодов. Секс для него никогда не был способом соединиться или стать ближе, а только способом сбросить лишнее, выжечь из себя злость, почувствовать, что он ещё может взять не спрашивая, если захочет. Его тело быстро привыкло к тому, что удовольствие можно получать не только в согласии, но и во власти. Он трахался часто. Грубо. Быстро. Иногда — нежно, но только ради контраста. Трахался в темноте, в пыльных комнатах, в лифтах, на лестничных площадках, иногда не вспоминая имён. Потому что имена — не важны. Сейчас — с одной, завтра — с другой. Он уже привык брать, когда хочет. Если ему приспичило — он не будет терпеть, не станет просить или ждать. Он просто возьмёт. Добровольно или нет — какая нахер разница? Всё, что важно — удовлетворить желание, снять напряжение. Нираги никогда не задумывался о том, что количество половых партнёров на что-то влияет. Ему важен сам процесс, ощущение победы над телом, а ещё заодно и над чужой волей.

***

F = Favorite position (Любимая поза) Для Нираги секс — это не игра в нежность, а поле для демонстрации, кто в комнате главный. Это один из способов доминирования, поэтому он никогда не прочь поэкспериментировать с позами. Ему нравятся любые позы, в которых контроль полностью на его стороне. Но все же есть предпочтительная — когда он сзади. Это и его сила и его слабость. Ладонью толкая в спину, он принуждает девушку упасть на колени, затем хватает её за волосы, наматывая пряди на кулак, тянет на себя, заставляя выгнуться, выдохнуть, издать короткий стон, и прижимается грудью к её спине. В этот момент она — его собственность, его трофей. Он входит резко, без прелюдий, смотрит на ее изгибающуюся спину, на вздымающиеся лопатки, и видит только одно — свою абсолютную, неоспоримую власть. «Изгибайся сильнее. Я сказал — сильнее». Его ладонь ложится на поясницу, прижимая её вниз, заставляя принять его темп, а свободная рука — на бёдра, направляя ее тело. Нираги смотрит. Всегда смотрит. В такие моменты он как будто замирает — не физически, а глубже, как будто весь его мир схлопывается до этой сцены, до этих движений, до сдавленного дыхания девушки и того самого «ещё», которое она не скажет, но выдаст пальцами, сжимающими простынь, спазмом, дрожью, спиной, сведённой судорогой. Нираги знает, что чем больше она извивается, пытается вырваться, тем больше он этого хочет, тем сильнее его возбуждение.

***

F= Foreplay (Его отношение к предварительным ласкам) У Нираги к предварительным ласкам отношение особенное — ироничное, циничное, временами почти ленивое. Он даже всегда высмеивал фильмы подобного жанра, где перед нереалистичной постельной сценой на экране происходит еще более нелепая подготовка. У Нираги нет привычки делать что-то специально «для девушки» — устанавливать эмоциональный контакт или делать ей приятно. Всё это он считает переоценённым, сентиментальным дерьмом, не стоящим времени. Вся его прелюдия — это процесс, в котором он разогревает себя о её страх, о её запах, о вибрации в горле, когда она сдерживает слёзы. Нираги не будет возиться с банальными ласками, не станет гладить по волосам или шептать комплименты. Всё, что он делает — это нагло проникает в личное пространство, не задаваясь вопросом, хочет ли она, готова ли, приятно ли — он просто берёт то, что заводит его самого. Он действует так, будто раз она здесь — значит, она уже согласилась. Или не согласилась — неважно. Девушка не хочет. Это видно сразу — по напряжению в плечах, по тому, как она отводит взгляд и отворачивает голову, по тому, как её дыхание дробится не от возбуждения, а от страха. Но она не двигается. Не убегает. Она знает, с кем имеет дело. Он — не тот, кому говорят «нет» вслух. И Нираги это знает. Он знает и наслаждается этим знанием. Он не спешит, но каждое движение делает так, чтобы она понимала: всё будет происходить только так, как он решит. Когда его язык касается её шеи, он делает это не чтобы расслабить девушку или расположить к себе, а чтобы почувствовать тот жар, что требует проникновения, срыва, выплеска. Он ласкает не её. Он ласкает себя через неё. Не просто облизывает — вжимается губами в кожу, проводит языком по линии шеи до ключицы. Эти места для него особенные: он знает, что дыхание сбивается именно там, где кожа тоньше, и где прикосновения вызывает самую быструю реакцию. Всё его внимание — на своих ощущениях. Его интересует только собственный кайф — и если девушка оказалась рядом, значит её роль — просто быть под рукой. А руки у него всегда в деле — сжимают плечи, накручивают волосы на кулак, иногда грубо сдвигают одежду в сторону. Если девушка начинает дёргаться, он только сильнее сжимает и дерзко шепчет: «Лежи смирно, я только начал». Его возбуждение усиливается, и он этого даже не скрывает — его свободная рука небрежно поглаживает уже наполовину твёрдый член, двигаясь неторопливо, с минимальной амплитудой. В этот момент всё его внимание — на себе, на том, как приятно самому. Всё это время он продолжает водить языком по ее коже, иногда задерживается у мочки уха, может резко прикусить, шепнуть коротко и спокойно, не отвлекаясь от своих движений: «Не бойся, детка, я не монстр». И его голос — обволакивающий, почти вкрадчивый, как у человека, который собирается нашептать что-то доброе. Но вместо этого: «Монстр бы уже закончил». Нираги не торопится, потому что знает — чем сильнее он себя разгонит, тем агрессивнее и животнее будет сам секс. И он этого хочет. Он может провести нарочито медленно головкой члена по её губам, по шее, по соскам, по внутренней стороне бедра, возбуждаясь от того, как его плоть касается её кожи, а девушка замирает от отвращения, унижения и неосознанного возбуждения, ведь тело, в отличие от души, не знает моральных правил. Нираги не будет спрашивать: «Как ты? «Тебе приятно?» Он даже не сделает вид, что старается доставить ей удовольствие. Вся его прелюдия — чтобы разогнаться самому, разжечь себя до максимума, чтобы потом трахнуть ее так, как ему вздумается. Он наслаждается моментом, не спеша, заводя сам себя, а не ее. Его возбуждает её реакция — не стоны, не просьбы, а то, как ее тело отвечает на каждый его шаг. Это не ласки, не забота — это чистое желание обладать. Всё, что нужно Нираги — это поднять собственный градус. Если девушке при этом тоже хорошо — значит, совпало. Но главным всегда остаётся он: его член, его возбуждение, его желание.

***

G = Goofy (Насколько он серьезен во время секса?) У Нираги понятие «юмора» гниёт изнутри. Это не лёгкая игра — это садизм, завернутый в цинизм. Его юмор всегда колюч, груб и порой режет слух. Он не говорит шутки, чтобы рассмешить. Его чувство юмора это чаще всего — насмешка, издёвка, циничная ухмылка и оно всегда связано с сексом. Нираги не терпит фальши в «милых шутках», не умеет разряжать обстановку ради чужого комфорта, но не упустит возможности вставить не только член, но и пару пошлых фраз для поддержания атмосферы. Он не боится задеть девушку словом, наоборот — его возбуждает видеть, как она смущается и краснеет но всё равно стонет под ним. Особенно, если она стонет в том же ритме, в каком краснеет. «Вот скажи, с кем ты ещё так стонать будешь?» Нираги никогда не будет фильтрует свою речь ради чужих ожиданий, и не попытается. Даже под дулом собственных шансов на выживание, он скорее усмехнётся и выбросит ещё одну провокационную фразу, чем проглотит раздражение или покажет страх. Если девушка заводит речь о «более деликатном подходе», он лишь ухмыляется, медленно облизывает губы, и не меняя темпа, выдаёт: «Ты капризничаешь так, как будто я не член тебе вгоняю, а душу вытаскиваю». Его колкие реплики во время секса — инструмент обострить напряжение, чтобы после каждого его слова девушка не могла отделаться ощущением: сейчас что-то сорвётся с цепи и секс закончится куда ярче, чем она думала. Но за каждой грязной фразой спрятана не только резкость, но и едва заметное, тщательно замаскированное желание близости. Нираги шутит так, что кажется — хочет задеть, но на самом деле боится стать неважным. Это защитная реакция, нервный тик души, прячущий всё то, о чём он никогда не скажет открыто. Ему проще укусить словом, чем признаться, что он хочет остаться с ней до утра. В каждой его грубом слове — страх быть прочитанным, страх, что с него сдерут маску, и под ней окажется просто человек, которому очень страшно быть одному.

***

H = Hair (Всё, что касается волос) Нираги всерьёз заморачивается на гладкой коже. Бритье — его религия. Волосы на теле? Ересь! Брить — значит показать — ничего лишнего, только кожа, вены, напряжение, и член, который без волосяного фона толще длиннее выглядит. К волосам в паху в принципе относится как к лишнему шуму. Не потому что эстет или гигиенист, а из прагматичных соображений — обостряются ощущения от секса. Нираги всерьёз убежден, что без волос внизу кожа становится чувствительнее. А чувствительно — значит жёстче. Вот и вся арифметика. Для него это вопрос больше эффективности, чем красоты. К наличию волос у девушек в интимной зоне относится равнодушно. Он не станет закатывать глаза, если там «не как в рекламе». Не теряет голову от гладкости, не зацикливается на естественности, это для него не предмет споров. Это не то, на что он смотрит, когда раздвигает её ноги и не тот параметр, на котором строится его оргазм. И если на наличие женских волос внизу — плевать, то наверху они — инструмент контроля. Это поводок. Это способ прижать к себе, лишить выбора, задать ритм, вбить член глубже. Нираги никогда не упускает случая напомнить ей, кто главный. Когда он управляет ритмом во время орального секса, он обязательно использует волосы девушки, чтобы задавать темп и заставляя её глубже брать его член. Он держит, пока головка не упрётся в горло. Слёзы — его любимая часть. Он только сильнее тянет волосы, наслаждаясь видом, не стесняясь того, насколько это может быть болезненно для нее. «Вот так. Ниже. Я не просил думать, я сказал — глотай». Нираги нужно ощущение, что всё происходит в соответствии с его внутренним сценарием. Во время жёсткого секса сзади, он любит схватить её за волосы, склониться к самому уху и прошептать грязное слово в тот момент, когда толкается в неё особенно резко. Для него её волосы — не украшение, а повод ещё сильнее ощущать, что она принадлежит ему, что она в его руках.

***

H — Hugs (Его отношение к объятиям?) Нираги с иронией относится ко всему, что кажется тёплым, а слово «объятия» вызывает у него нервный смешок. Если вкратце, то объятия для Нираги на словах — «тупость», «детский сад». Но, как это часто бывает у тех, кто больше всего отрицает, на деле Нираги нуждается в прикосновениях, сильнее, чем сам может признать, именно потому что всю жизнь обходился без них. Нираги никогда не признается, что жаждет объятий. Он скорее оттолкнёт, чем позволит к себе прижаться. Но дело не в равнодушии. Дело в том, что ему страшно не отпустить, если прижмёт в ответ. Детство без ласки выжгло в нём дыру, и теперь он заполняет её жёстким сексом и бравадой. Нираги впитал это чувство дефицита так глубоко, что, будучи взрослым, пытается компенсировать его самым нелепым образом: высмеиванием, маской безразличия или откровенной неприязнью. У него нет опыта, как правильно обнимать. Нет памяти о том, как кто-то держал его просто так — не чтобы утихомирить, не чтобы наказать, а просто потому что он есть. С детства ему не хватало прикосновений. Не было рук, которые держат, когда страшно. Не было никого, кто бы обнимал просто так, чтобы быть рядом. Каждое прикосновение было либо ударом, либо случайностью. Нираги не инициирует объятия — не потому что не хочет быть ближе, а потому что боится показаться слабым. Если дело доходит до объятий, они всегда происходят мимолётно и редко, но когда они случаются, в них есть странное спокойствие, будто он временно снимает свою маску, позволяет себе быть не жестким, а живым. Обнять — значит открыться. А это для Нираги зона риска. Если девушка попытается прижаться к нему после секса, Нираги может резко отстраниться и фыркнуть: «Чего прилипла? Я не плюшевый мишка». Нираги обниматься не умеет. И, если спросить, скажет: «Не собираюсь учиться». Он посмеётся над этим. Унизит. Но потом — уснёт, и руки сами найдут её. Он всегда обнимает, когда спит: во сне не работает логика и нет страха показаться слабым, поэтому тело действует честнее ума. Во сне контроля нет и он прижимается неосознанно. Руки скользят под грудь, одна нога перебрасывается через её бедро, он зарывается в шею, дыхание становится ровнее, будто тело само вспоминает то, в чём себе запрещает признаваться. И весь этот колючий, агрессивный Нираги на секунду исчезает. И в это мгновение — он не чудовище. Он мальчик, который был в одиночестве, пока никто не трогал его волосы, не целовал в шею, не говорил «спокойной ночи». В такие моменты — он не злой. Не пошлый. Не опасный. В такие моменты — он просто ребёнок, которому не дали обнять никого вовремя. И каждый раз, просыпаясь с ней рядом, Нираги тут же отстраняется и делает вид, что так было случайно. Может выругаться. Может встать и пойти курить. Он скорее оттолкнёт её, чем признается, что на самом деле не хотел отпускать. Объятия — инстинкт, не выбор. Они вырываются из него, когда он не успевает спрятать слабость. (во сне, бессознательно прижимаясь) «…никуда не уйдёшь…». (проснувшись, заметив, что держит её) «Чёрт… Не вздумай рассказывать кому-то, что я обнимался. Убью». А потом может буркнуть: «На самом деле, просто не хотел, чтобы ты вывалилась из кровати».

***

I = Intimacy (Насколько он романтичен, как относится к близости, эмоциональной связи) Романтика? Звучит как болезнь. Понятие романтичности у Нираги было изначально перекошено в сторону скепсиса. Само слово «романтика» всегда казалось чем-то из дешёвого фильма, чем-то, что делают чужие, не такие, как он. Оно всегда звучало для него как попытка подменить суть красивой упаковкой. И каждый раз, когда Нираги чувствует чью-то попытку приблизиться к нему через эти банальные ритуалы, внутри что-то протестует, отзывается раздражением, как будто его пытаются прогнуть под чужой стандарт или предлагают переиграть глупую школьную сцену. Усыпать лепестками роз дорогу до спальни, оставлять милые записочки на столе поутру, организовывать ужины при свечах по мнению Нираги — театр для слабаков — людей, которые не умеют прямо сказать, чего хотят, и потому прикрываются «волшебными моментами» и символическими жестами, чтобы врать красивее. Совместное празднование дурацких праздников, походы в ресторан, веник из цветов — для него всё это просто прелюдия к одному и тому же, а если понятно, чего хочется на самом деле, то зачем притворяться? Лучше сразу назвать вещи своими именами и приступить к действию, чем тратить время и силы на лишние ухищрения. Романтика для Нираги — почти оскорбление. «Романтика? Пф. Я не обещаю звёзды, но обещаю, что войду так глубоко, что ты их увидишь и без неба» Нираги говорит прямо, чего хочет: грубого секса, громких стонов, грязных признаний. Секс с ним — это не нежность и милые слова, а грязный шепот на ухо и грубость в движениях. Это честность в своей самой телесной форме. «Цветы? У меня есть кое-что получше — вот оно, держи крепче». Поцелуи под дождём? Только если он держит девушку за волосы и заставляет встать на колени. Всё, что считается «милым» — вызывает у Нираги внутреннее отторжение. Но не потому что считает это бессмысленным — а потому что не знает, как с этим быть. Внутри — страх, что его сломают, предадут. Для него интимность — это угроза, потому что она требует доверия, а значит, потери контроля. А то, что может лишить контроля — потенциальная слабость. Но иногда Нираги все же он тянется к ней с опаской, не признаваясь в этом даже самому себе. Он бывает не против посидеть вечером у берега реки вместе с девушкой, одной рукой небрежно, будто просто так, положив ладонь на её талию, а другой удерживая сигарету и глядя на темную воду думать о том, что когда-нибудь он сможет испытать светлые эмоции, а не только те, что тянутся из его прошлого. Он не верит, но пытается представить. Иногда ему хочется спросить, каково это — быть способным просто любить без опаски, без страха, что тебя выкинут обратно в эту внутреннюю зиму. Но язык не поворачивается. Он может только выдохнуть дым, спрятать ладонь под футболкой на её спине, сжимая чуть крепче, будто боясь потерять даже эту секунду. Нираги не боится физической близости. Она для него — привычная территория. Психологическая — минное поле. Он прячет волнение, растерянность, исключения из правил. Поэтому и шутит грязно, и тянет за волосы, и держит ночью — одна и та же рука: то оружие, то объятие. Нираги может быть грубым, бесцеремонным, резким, но в каждой этой резкости — не отказ от чувств, а попытка сдержать их, не допуская слишком близко. Он скажет, что хочет её. Скажет, насколько глубоко собирается войти. Скажет, что бы он сделал с её губами, с шеей, с грудью, с голосом. Но не скажет ни одного слова о том, насколько он уязвим рядом с ней. Он не тот, кто будет говорить: «Я скучал», но вполне может скинуть фото своего члена с подписью: «Если не приедешь за 15 минут, он уйдёт к другой». И в этом, на свой искажённый лад — тоже нежность. Он так просит быть рядом. Так проверяет, важен ли он. Нираги далеко не самый ласковый любовник, но в своих желаниях он всегда будет честен с начала до конца. И в этом, пожалуй, и заключается его своеобразная, пугающая и притягательная романтика. «Если хочешь чего-то особенного — скажи. Но не обижайся, если получится по-моему». Если все же попросить Нираги о романтичном жесте, он скорее всего исполнит желание девушки, но обязательно добавит свой «корректирующий» элемент. Так что не стоит удивляться, если фраза о романтическом ужине под звездами обернется минетом на водительским сиденье машины посреди заброшенной парковки, где как он считает, звёздное небо видно лучше всего. И всё же, у Нираги есть своя форма близости — когда он целует медленно, когда смотрит в глаза и держит за лицо. Он не скажет: «я тебя люблю» или «ты мне дорога». Он говорит: «Ты — моя. Поняла?».

***

J — Jack off (Всё, что касается мастурбации) Секс — не всегда под рукой. Но рука — всегда. Независимо от того, находится ли Нираги в отношениях или нет, самоудовлетворение из его жизни не исчезает. Рука тянется вниз ровно в тот момент, когда тело больше не выдерживает напряжения. Нираги мастурбирует регулярно. Просто в разное время его воображение цепляется за разные лица. Нираги любит контакт с собой. Любит проводить пальцами по коже члена, когда она уже горячая от мыслей, чувствовать, как от прикосновений у него напрягаются мышцы живота, как в висках начинает пульсировать, как под кожей пробегает импульс, как тянет в паху от растущего возбуждения. Иногда всё начинается с одного движения — незначительного, ленивого, машинального, например, лёжа в горячей ванне, задрав одну ногу на кран, глядя в зеркало. Или — на кровати, с телефоном на груди, перематывая порноролик до нужного момента, где девушка быстро стонет и кусает губы, Чаще это происходит в душе. Нираги заходит туда просто помыться — без намерения и эротического подтекста, без фантазий. Но всё начинается с простого геля для душа, нанесённого на влажную кожу — стоит только ладони скользнуть вдоль члена, и остановиться становится практически невозможно. Скользящее касание по коже — и внутри будто возникает импульс. Ладонь уже двигается, уже находит нужное давление, нужный угол, нужный ритм. Нираги упирается плечом в кафельную стену, одна нога чуть согнута, а горячая, почти обжигающая вода, льётся на плечи, расслабляя спину. Он закрывает глаза, но не теряет концентрации. И вот здесь, как только движение задаёт ритм, начинают приходить образы. Это всегда калейдоскоп — тела, руки, влажные губы, изогнутые спины, пальцы, сжимающие простыни. Нираги не торопится, даже когда у него стоит. Особенно — когда у него уже стоит. Потому что чем сильнее напряжение, тем слаще оргазм. Его спина прислоняется к стене, а руки продолжают ласкать. Нираги закрывает глаза и вспоминает как однажды, одна девушка, с выражением лица, в котором читалась либо наглость, либо безрассудство — попросила его мастурбировать при ней: — Покажи. Интересно, как ты это делаешь. Он сначала не понял. Даже переспросил. Он подумал: «Что за чушь?» Никто никогда не просил его об этом. Это он привык смотреть, контролировать, заставлять — но не выполнять приказы. Особенно такие. Нираги был уверен, с самого начала, с первой секунды: это не то, что должен делать мужчина при женщине, тем более по ее просьбе. Он думал: «Разве не наоборот? Это ведь она должна, раз уж на то пошло — сесть напротив, медленно задрать платье, просунуть пальцы между бёдрами и показать, как умеет. А не я — перед ней, как по заказу, развлекать её своим телом». Он почти сказал ей что-то резкое. Почти послал. Он усмехнулся и хотел выдать ей что-нибудь колкое, вроде: «Любопытно? Пофантазируй сама». Но не сделал этого. Почему-то. Сам от себя не ожидал. Но согласился. Нираги не любит быть ведомым. Особенно — ею. И потому всё происходит жёстче, чем нужно. Пальцы грубо скользят по головке. Будто ответ на вызов. Но он не торопится быстрее закончить. Он раздражён тем, что делает это вопреки себе — и этим же возбуждён. Словно тело и мозг спорили между собой. И ни один не мог победить. Он и злился. И возбуждался. Одновременно. От того, что подчиняется. От того, что возбуждается. От того, что ей хватило смелости попросить. Нираги до сих пор не может точно понять, что в этом моменте вывело его из равновесия: её просьба — или его собственная реакция, но ощущает, что было в этом что-то угрожающе интимное, что-то, что он сразу же захотел забыть. Но тело — запомнило. И теперь, иногда, когда его ладонь снова скользит по члену, когда возбуждение становится жаром в животе, этот эпизод всплывает внезапно. Не как фрагмент из фантазии, не образ женщины с искусственным стоном, а именно тот момент: Как она просит. Как смотрит. Как он начинает. Как не отводит глаз. И как ничего больше не существует, кроме этого взгляда и собственной ладони, разгоняющей жар под кожей. И вспоминая, он ускоряется, от нетерпения сжимает сильнее. Спина скользит по мокрой плитке, тело напряжено, колено подрагивает, ладонь уже срывается с чёткого ритма, потому что ближе к финалу он всегда становится жаднее. Мышцы живота сокращаются. Нираги выдыхает через зубы, но без лишнего звука. Он пытается не зацикливаться на этом. Иногда меняет темп, силу, сценарий. Но всё равно — именно это воспоминание работает сильнее всего. И он ненавидит его почти так же сильно, как любит.

***

J — Jealousy (Ревнив ли он?) Ревность — это, пожалуй, единственная эмоция, которую Нираги по-настоящему переживает. Не испытывает — именно переживает, внутренне, мучительно, почти телесно. Он живёт с этим как с хронической инфекцией, которая разъедает изнутри, и постоянно отказывается признать её существование. Он не может позволить взять ревности верх над собой. Но поскольку само её существование подрывает те самые конструкции, на которых держится его самоконтроль — она должна быть немедленно переформулирована. В мыслях она никогда не называется по имени. Он не ревнует. Он фиксирует нарушение границ. Он предотвращает хаос. Он «реагирует на абсурд», в котором кто-то — кто угодно — посчитал возможным обратить внимание на то, что принадлежит только самому Нираги. Ревность Нираги душит — но чем сильнее душит, тем яростнее пульсирует желание уничтожить соперника. Не победить. Не отстранить. А стереть с лица земли. Сделать так, чтобы он никогда больше не посмотрел на Неё. И никто не решился после. Он никогда не признается, что ревность больно жжёт ему живот. Ревность — это слабость. Сопли. Слово из женского словаря. Нираги лишь скажет: — «Ревность? Серьёзно? Да похуй. Просто если кто-то ещё на тебя посмотрит — у него может случиться травма сетчатки. Совпадение». Его мозг — инструмент резкий, недоверчивый, во многом рефлекторный, и потому, стоит ему уловить чужой интерес к своей девушке, излишнее движение взгляда на ней — даже не прикосновение, не слово, а всего лишь неверное направление зрачков — в его глазах сначала появится едва заметная тень, как автоматический сбой системы перед перегревом, затем та самая ухмылка сдвинутая вбок, холодная, чуть перекошенная, слишком спокойная, чтобы не пугать, а вместе с ней всегда приходит нечто следующее. Это выражение лица появляется у него всякий раз, когда он что-то задумал и сам себя развлекает этой мыслью. Нираги прикусывает губу, склонив голову набок, и беззвучно ржёт. Он даст ему почувствовать себя на секунду победителем. А потом — последнее, что услышит этот идиот: — Ты и правда решил, что у тебя есть шанс понравиться ей больше, чем мне? Это, знаешь ли, довольно смелый эксперимент. Только вот… ты его не переживёшь. Нираги все решает быстро и чётко — так, чтобы «после не осталось деталей». Соперник исчезает. В самом буквальном смысле. Иногда — физически. Иногда — символически, психологически, социально. Главное — навсегда из её зоны восприятия. Если девушка решит спросить, где тот человек — Нираги только усмехнётся, облокотившись на дверной косяк, зевнёт, как будто этот разговор ему наскучил ещё до начала, и с той же ленивой издёвкой скажет: — Понятия не имею. Может, устал. Может, внезапно исчез. Не драматизируй. С некоторыми людьми иногда так бывает. Особенно — если не следят за маршрутом. Но он никогда не признается, что его пальцы судорожно сомкнулись в кулак, а дыхание сбилось после того, как тот коснулся ее руки, что ревность жгла не только внутри под рёбрами, но и по коже, когда она засмеялась в ответ на чужую шутку. Нираги никогда не назовёт это ревностью. Он скажет лишь: — «Это просто рефлекс. Естественная реакция организма. Привычка защищать… то, что принадлежит мне».

***