Магия для бедных и обиженных

Треснувшее фасадное стекло подъезда искажало отражение — бледное, испачканное кровью и пылью лицо, тёмная размазанная полоса на скуле. Андрей толкнул тяжёлую дверь, и она с глухим стуком захлопнулась за его спиной, окончательно отрезав от прохладной ночной свободы. В нос ударил знакомый запах — дешёвый освежитель воздуха «Хвоя», ладан, перегар и что-то затхлое, несвежее. Он стоял в темноте прихожей, прижимая к груди обломки гитары. Гриф с оторванными струнами торчал из-под руки, как сломанное крыло. Он не включал свет, надеясь проскользнуть в комнату, но щель под дверью кухни осветилась, и тень заполнила проём. — Это ты? — голос матери был хриплым, спёртым от сна или выпивки. — Наблядствовался, ублюдок? Где шлялся?! Она вышла, запахнув засаленный халат. В её руке, привычно и буднично, лежали те самые берёзовые розги. Андрей молчал. Он смотрел куда-то мимо неё, на тёмный силуэт иконы в красном углу. Его пальцы вцепились в обломки гитары так, что дерево впивалось в ладони. — Я с тобой разговариваю! — она шагнула вперёд, и её лицо, одутловатое, с запёкшимися губами, исказилось привычной гримасой гнева. — В окно полез! Как уголовник! Я тебя спрашиваю, где ты был?! Он видел, как её рука с розгой поднимается для первого удара. Обычно он отшатывался, пытался заблокировать, огрызался. Но сейчас внутри всё было пусто и тихо. Пустота была тяжелее любой злости. Он не ушёл с линии атаки. Розга со свистом рассекла воздух и хлестнули его по плечу. Он даже не дрогнул. Просто медленно, как под водой, опустился на колени. Старые половицы жалобно скрипнули. Сломанная гитара с глухим стуком упала перед ним. — Он бы... он бы не попал... — голос сорвался, превратился в сдавленный, неузнаваемый шёпот. — Отец... на моём месте... он бы не опозорился так... Он всегда знал... что делать... Слёзы хлынули сами — горячие, обжигающие, беззвучные. Они текли по грязным щекам, смешивались с кровью на скуле и капали на пыльный пол. Его плечи содрогались, спина сгорбилась под невидимой тяжестью. Он рыдал, как не рыдал с двенадцати лет, — безнадёжно, без остатка, выворачивая душу наружу. Розги выпали из ослабевшей руки матери и с тихим шуршанием покатились по полу. Она замерла, глядя на согбенную фигуру сына. Гнев на её лице дрогнул, пополз вниз, обнажая что-то другое — растерянность, испуг, усталую жалость, заботу. — Андрей... Встань... — её голос потерял металлическую злость, стал тише, старше. Она неуверенно протянула руку, коснулась его вздрагивающего плеча. — Вставай, я сказала... Твой отец... Господи... Да он бывал и не в такое попадал. Он поднял на неё заплаканное лицо, не веря своим ушам. — Однажды... — она отвела взгляд, глядя в пустоту за его спиной, словко вызывая из неё призраков прошлого. — С двумя своими придурками... они угнали «Волгу». Из Усть-Илимска в Иркутск хотели смотаться. Дурачье... Их на выезде поймали, чуть не посадили. Только твоя бабка, старая ведьма, смогла их отмазать. А он... На её губах дрогнула странная, почти невесомая улыбка. — Он потом песню про это написал. Хвастался, как они от милиции удирали... Говорил, это весёлое приключение. Она помолчала, будто сама удивляясь своим словам. Потом вздохнула, наклонилась и подняла сломанную гитару. — Иди умойся. Иди... — она повела его на кухню, не как тюремщик, а почти как мать. Она налила ему крепкого чаю в гранёный стакан. Они сидели за кухонным столом в тишине, нарушаемой только тиканьем часов и его предательскими всхлипываниями. Он пил горячую, горькую жидкость, и она смывала со губ вкус крови и слёз. Усталость накатила тяжёлой, тёплой волной. Голова тяжело упала на сложенные на столе руки. Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в чёрный, бездонный сон, — тяжёлое, шершавое прикосновение старого бабушкиного платка, которым мать накрыла его плечи.И села рядом, о чём-то задумавшись. Школа. Вонь хлорки, старых парт и тревожного пота. Последний раз. Андрей прижал к уху наушник от потертого плеера, пытаясь заглушить гул голосов в актовом зале. Из динамика доносился уверенный голос отца: Я боюсь, но страх не мой ориентир Жизнь кому-то война, а кому просто тир... В глазах загорелся огонь, в руках натянулись пружины, Не будь ко мне строг, это мой первый раз... И скрипят под ногами шины, угнанной ночью машины... Он стоял в дверях, отгораживаясь от всего этого музыкой и стеной неловкости. Со стороны он, наверное, выглядел как обычно — угрюмый чудак с дурацкой, незажившей, татуировкой на лице. Но внутри всё было оголённым нервом. И тут он увидел их. Маша и Коля. Они были в одном зале, но разделены невидимой стеной. Она, бледная, с красными глазами, сжимала свёрток с дипломом и смотрела в пол. Он, нахмуренный, переминался с ноги на ногу у стены и украдкой бросал на неё взгляды, полные вины и растерянности. Их ссора висела в воздухе тяжёлым, липким облаком. Андрей потупил взгляд,встретившись с заплаканным взглядом Маши. Сердце защемило, убивая едва проклюнувшееся наслаждения от возмездия над Колей. Коля заметил его. Их взгляды встретились на секунду, и Андрей инстинктивно поднял плечи, неосознанно стараясь защитить шею и сжал кулаки. Тот, явно, решит отыграться на нём из-за соры с Машей. Но Коля не метнул в него уничтожающий взгляд. Не стал кривить губы. Он медленно, почти неуверенно, пошёл через зал прямо к нему. Музыка в наушниках играла, но Андрей уже не слышал слов. Он видел только приближающееся лицо Колли — не злое, а какое-то... сломленное. — Гун... — начал Коля, и его голос дрогнул. Он облизнул губы, замялся. — Андрей, блин... Андрей выдернул наушник. Звук вырвался наружу, шипящий и чужой. — Чё тебе? — буркнул он, сжимая кулаки в карманах. — Я... Коля посмотрел куда-то за спину Андрея, не в силах выдержать взгляд. — Я насчёт вписки... Я был полным мудаком. Конченным. Я... я встану на колени перед всеми, если надо. Просто... прости. Это было так неожиданно, что Андрей не нашёл слов. Он просто стоял и смотрел, как этот всегда уверенный в себе заводила готов распластаться перед ним на грязном школьном полу. Из-за спины Колли появилась Маша. Её лицо было напряжённым. — Коля, не надо... — сказала она тихо, но не гневно, а с усталой жалостью. Она смотрела на него, и было видно, как ей больно видеть его таким. Андрей видел это. Видел, как они оба страдают. И вся его злость, всё унижение вдруг ушли, оставив после себя лишь горькую, холодную пустоту. Ему стало их жалко. И себя жалко. Всю эту дурацкую ситуацию. — Ладно, — выдавил он наконец, и его собственный голос показался ему сиплым и чужим. — Но сначала признай. Громко. Дарт Левс — могущественнейший из ситхов. Коля заморгал, на его лице промелькнула тень улыбки, но была быстро вытеснена неловкостью. Он глотнул воздух и пробормотал: — Да... Дарт Левс... ты самый... могущественный. — Громче! — потребовал Андрей, и в его голосе впервые прозвучала не просьба, а команда. — Дарт Левс — могущественнейший из ситхов! — почти выкрикнул Коля, и несколько человек рядом обернулись на этот странный возглас. Наступила недолгая тишина. Потом Коля сунул руку в карман куртки и вытащил толстый белый конверт. — Вот. На ремонт гитары... или на новую. Я... я вообще-то хотел просто денег дать, но... Он замямлил, запинаясь. — Просто возьми. Пожалуйста. Андрей медленно взял конверт. Он был неожиданно тяжёлым. Андрей направил взгляд на Машу и хмуро, нехотя, произнёс. -Ты прости его - дурака... если сможешь. Я не обижаюсь... честно. Маша посмотрела на Андрея, и в её глазах мелькнула благодарность. Потом она потянула Колю за рукав, и они отошли в сторону, начав тихо разговаривать. Они плакали и смеялись одновременно, мирясь на его глазах. Андрей развернулся и пошёл прочь, к выходу. Он выполнил формальность, получил свой диплом — уродливой красно-фиолетовой расцветки, пластиковую книжечку, которая ничего не значила. Он был здесь лишним. На улице он порывисто вскрыл конверт. Пачка купюр была толстой. Он быстро пересчитал её пальцами, шепча про себя. Сто двадцать тысяч. Целое состояние. Он посмотрел на школу, откуда доносился приглушённый гул голосов, и криво усмехнулся в пустоту: — Мажёры... Деньги не могли заменить гитару отца. Но они жгли карман, напоминая о странной, горькой несправедливости этого мира. Андрей толкнул дверь в квартиру, всё ещё сжимая в кармане конверт с деньгами. Ощущение нереальности происходящего не покидало его. В голове звучал голос отца из плеера, смешиваясь с стыдливым выкриком Колли: «Дарт Левс — могущественнейший из ситхов». Он мечтал о тишине и одиночестве своей комнаты, чтобы переварить этот день. Вместо тишины его встретил скандал. Голоса двух женщин — один визгливый, истеричный, другой ледяной и язвительный — сплетались в неприятный дуэт, доносясь из гостиной. — …и не смей так говорить о Нюре Фёдоровне! — голос матери взлетел до фальцета. — Она добрая душа! Святая женщина! Всех кормит: и кошек бездомных, и собачек, и белочек в парке, и голубей… Андрей замер в прихожей, узнав второй голос. Низкий, спокойный, с бархатистыми нотками, которые скрывали сталь. Таким тоном его бабушка Галина обычно сообщала что-то шокирующе неприятное. — Голуби, Леночка, — отчеканила бабушка, — это летающие крысы. Переносчики болезней. А твоя Нюра их прикармливает, значит, плодит паразитов.а она женщина уже не молодая — она сделала театральную паузу, — и скоро прикармливать, помимо кошечек, собачек, белочек и голубей, будет ещё и червей, если не прекратит плодить эту серую заразу. В гостиной повисла оглушительная тишина. Андрей мысленно представил, как лицо его матери застывает в немой гримасе шока, обиды и ужаса. Рот её наверняка был открыт, а глаза вытаращены. Он знал эту реакцию. Бабушка Галина всегда умела одним точным, ядовитым уколом обезоружить любого оппонента. Этим моментом установившейся тишины и нужно было воспользоваться. Андрей стремительно шагнул в гостиную. Картина предстала именно такой, как он и ожидал: мать стояла посреди комнаты, бледная, с трясущимися руками и действительно открытым ртом. Бабушка Галина, напротив, восседала в дедовском кресле, как королева на троне. В свои семьдесят с лишним она выглядела на сорок. Чёрное кружевное платье, тяжёлые серебряные украшения с черепами и аметистами, идеально уложенные тёмные волосы с проседью — она смотрелась как гостья из другого мира, из готического романа, затерявшаяся в убогой советской обстановке. — Бабушка! — бросил Андрей, максимально громко и радостно, насколько это было возможно в данной ситуации. — Ты приехала! Как я рад! Он ринулся вперёд, не глядя на мать, и схватил бабушку за руку. Та подняла на него удивлённую бровь, но на лице её начала возникать довольная улыбка. Он сильнее сжал её пальцы, передавая сигнал: «Помоги мне тебя спасти». — Иди ко мне в комнату, — тараторил он, начиная буквально тащить её за собой из кресла. — У меня тут… гитара сломалась. Мне нужен совет. Срочно! Мать, наконец, пришла в себя от столбняка. — Андрей, мы не закончили… — начала она, но было уже поздно. Бабушка Галина позволила внуку вытянуть себя из кресла. На её губах играла лёгкая, довольная улыбка. — Видишь, Леночка, — сказала она на прощание, — молодёжь ценит мои советы. Насчёт голубей — подумай. Это не критика, а забота о санитарном состоянии района. Андрей почти втолкнул её в коридор, ведущий в его комнату, и захлопнул дверь в гостиную, отрезая возмущённые вопли матери. Он прислонился к косяку, переводя дух. Бабушка осмотрела его убежище: заклеенные постерами стены, груды книг и комиксов, сломанную гитару в углу. — Ужасный беспорядок, — констатировала она без осуждения. — И энергетический застой соответствующий. И ты, — её пронзительный взгляд упёрся в него, — слишком много мастурбируешь. Пора занять тебя чем-то более продуктивным.Будешь учится магии. Андрей немного смутился, но фыркнул: — Вот только не хватало мне ещё одной фанатички в семье. Я твёрдый атеист и во всю эту эзотерическую бредятину не верю. Мне и материнских проповедей хватает. Бабушка не стала спорить. Она медленно обвела комнату взглядом, остановив его на массивном старом шкафу, забитом хламом. Она чуть склонила голову, будто прислушиваясь к чему-то. Воздух в комнате затрепетал, зарядился статикой. И шкаф… поднялся. Плавно, беззвучно, на двадцать сантиметров от пола и завис там, покачиваясь в такт её почти незаметному дыханию. Андрей отшатнулся, ударившись спиной о дверь. Его глаза расширились до предела, челюсть отвисла. Он пытался найти тросы, магниты, хоть какое-то объяснение. Его рациональный мир дал трещину с оглушительным грохотом. — Как… — было единственное, что он смог выдавить. Шкаф так же плавно опустился на место, не издав ни звука. — Теория, — сказала Галина Игоревна, указывая на принесённый ею кожаный саквояж, доверху забитый книгами. — Потом практика. А для начала… Научимся медитировать. Есть несколько базовых техник. Она смотрела на него, и в её глазах плескалась не колдовская мощь, а… обыкновенная, почти профессорская уверенность. Как у учёного, объясняющего аксиому. Все сомнения, вся решистость ушли из Андрея в один миг. Он сглотнул ком в горле и кивнул, не в силах отвести взгляд от ножек шкафа, который только что парил в воздухе. — Хорошо, — восторженно прошептал он. — Учи!