Магия для бедных и обиженных

Тишина в подъезде была густой и липкой, пропитанной запахом старого линолеума и чего-то жаренного. Андрей с трудом вставил ключ в замочную скважину, рука предательски дрожала. Алкогольный туман в голове приглушал всё, кроме навязчивой мелодии, что крутилась на повторе и трепетного, пьяного воодушевления, принесенного вечером в баре. Он бочком проскользнул в квартиру, затаив дыхание. Из-за двери родителей доносился ровный храп отчима. Выдох. Он на цыпочках прошёл в свою комнату, притворил дверь и прислонился к ней спиной, наконец-то смог дышать полной грудью. Комната встретила его привычным хаосом: стопки книг, разбросанная одежда и вездесущие плакаты. Вельзевул, свернувшийся калачиком на подушке, приоткрыл один глаз, оценивающе щурясь на хозяина. В его изумрудном взгляде читалось немое вопрошание: «Ты опять смеешь нарушать покой моей обители, смертный?» — Вельз, — сипло прошептал Андрей, снимая плащ. — Сегодня… сегодня всё по-другому. Алкоголь развязал язык и смелость. Та самая смелость, что появлялась рядом с Янг, когда её сиреневые глаза смотрели на него без страха, а с вызовом и азартом. Он подошёл к гитаре, взял её в руки. Дерево было прохладным и живым. — Пап, — пробормотал он, — помоги, чёрт возьми. Он не стал включать свет. Лунный луч, пробившийся сквозь грязное окно, был достаточно ярким. Он зажмурился, позволив пальцам самим найти позицию. И запел. Тихо, с хрипотцой, вкладывая в слова весь свой алкогольный раж и магию. Я принимаю свой алкагест, Растворяю тело и имя. Гниенье,Свинцовый венец, красный лев, Золото междумирья… С каждым куплетом комната словно уплывала. Звук гитары становился единственной точкой опоры, мантрой, концентратором воли. Он чувствовал, как песня обретает плотность, превращается в мост, в спираль, уводящую прочь от реальности. Атанор распаляется в горячей груди, Реальность теряет силы… Грудь под тёмной футболкой ответила ледяным жжением. Трапециоэдр Ньярлатхотепа, вросший в плоть, отозвался на зов. Андрей почувствовал, как пол уходит из-под ног, и он проваливается в воронку из спиральной тьмы. Тишина. Абсолютная, вселенская. Он парил в космическом пространстве, но это был не тот космос, что изучают в NASA. Здесь звёзды были не только точками света. Среди них плавали огромные, безумные глаза, которые следили за ним. Беззвучные, искажённые ухмылки растягивались на мили, как туманности. Сам вакуум был наполнен осознанным, холодным безразличием, созерцающим бесконечный хаос мироздания. А перед ним, на чудовищном троне, сплетённом из костей существ, которым нет имени, восседал Он. Выглядел он как прекрасный фараон. Бронзовая кожа, идеальные черты лица, гордая осанка. Одеяние цвета запёкшейся крови облегало его статную фигуру. Но чем дольше Андрей смотрел, тем сильнее нарастала тошнотворная тревога. Это была оболочка. Под идеальной кожей шевелилось, пульсировало нечто неописуемое, бесформенное, чья истинная суть не могла и не должна была существовать в каких-либо понятных измерениях. Существо подняло на него взгляд. Глаза были бездонными, как сама пустота. — Приветствую, Оберон. Мой юный брат во тьме. Ты наконец-то решился на визит, — голос был подобен шёпоту вселенной, тихому скрипу вращающихся галактик. В нём не было угрозы, лишь холодное, флегматичное любопытство. Андрей, к своему удивлению, не почувствовал страха. Алкоголь и остаточная эйфория от песни держали его на плаву. «Оберон? Брат?» — мелькнуло в голове, но он отбросил это как очередную безумную шутку Ньярлатхотепа, который был способен дать оплеуху самому Азатоту, чтобы просто посмеятся. — Я не за тем пришёл, чтобы приносить жертвы, — голос Андрея прозвучал твёрже, чем он ожидал, эхом раскатившись в нематериальной пустоте. — Жаль. Кровь и отчаяние разумных существ, хоть и таких примитивных, как люди — самая приятная плата за мою силу. Она открывает многие двери, — заметил Ньярлатхотеп, и в уголке его идеального рта дрогнула тень улыбки, от которой захотелось выть. — Мне не нужна цена в чужих жизнях. Но сила… сила мне нужна. Можем ли мы договориться иначе? Безумный бог на костяном троне медленно склонил голову, будто прислушиваясь к музыке сфер. — Ты говоришь как пробудившийся, но всё ещё слепой. Ты чувствуешь оковы? Ту тупую, всепроникающую тяжесть, что сковывает твою истинную мощь? То, что другие маги называют «парадоксом»? Это — Консенсус. Андрей молчал, слушая. — Сила спящих. Вера миллиардов в свою серую, убогую реальность. Они создали тюрьму для самих себя и для таких, как ты. Их бог… Яхве. Он был равен нам в могуществе и похож на нас по природе. Демоном из мира, что был до этого. Он уничтожил старый порядок, слепил из глины и света этот зоопарк и наделил своих творений искрой — Аватаром. Осколком мощи тех, кого он стёр в пыль. Чтобы они могли расти. Эволюционировать. Становиться сильнее. Ньярлатхотеп сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. — Но он ушёл. Создавать новые миры. Ему нет дела до людей и других творений, оставленных в этом. Он отдал его нам за знания. А те, кто старше его, Древние, они уже здесь. Они возвращаются. И когда они явятся во всей мощи, человечество ждёт участь стада. Или удобрения. Если люди остануться спящими. Ты ведь питаешь привязанность к людям, брат? — Что ты предлагаешь? — голос Андрея сорвался, выдавая внутреннюю дрожь. — Разрушай Консенсус. Буди их. Каждое проявление истинной магии на глазах у спящих, каждое разрушение их хрупкой картины мира — это шаг к Восхождению. Ко дню, когда всё человечество пробудится ото сна. И станет… интересным. Достойным слугой. Или соперником. Мне безразлично. Хаосу нужна сложность, а не покорность. Существо жестом, полным нечеловеческой грации, указало в сторону, где в воображаемой дали мерещился образ Янг. — Твои новые союзники… они вне Консенсуса. Их сила чужда этой реальности, она не вызывает Парадокс. Они — живое доказательство того, что магия реальна. Показывай их. Шокируй. Созидай хаос из порядка. За это я буду питать тебя силой. Пробуждать потенциал камня, что ты носишь в груди. Жертвы… останутся твоим личным выбором. Быстрым топливом. Андрей стоял, переваривая услышанное. Картина мира трещала по швам и складывалась заново, ужасающая и грандиозная. Он жаждал силы. Ненавидел эту серую, спящую реальность. И теперь ему предлагали стать катализатором её конца. — Я… подумаю, — выдавил он. — Не думай слишком долго, князь фантазий, — голос Ньярлатхотепа стал тише, превращаясь в шелест между звёзд. «Игра уже началась. Ты или игрок, или фигура на доске. Выбор, как всегда, иллюзия». Пространство вокруг поплыло. Безумные глаза и ухмылки звёзд начали таять. Андрей почувствовал резкий рывок — и он сидел на полу в своей комнате, обливаясь холодным потом, с гитарой на коленях. Вельзевул, не сходя с места, пристально смотрел на него. В его зелёных глазах светилось что-то древнее и понимающее. А в груди у Андрея ледяной трапециоэдр слабо пульсировал, словно второе сердце. Ночь. Спальный район. У подъезда Андрея. С визгом шин и разноголосым рокотом двигателей к пятиэтажке подкатили три микроавтобуса без опознавательных знаков и один «УАЗик» цвета мокрого асфальта. Из них, словно клоуны из маленькой машины, начали вываливаться фигуры в чёрной экипировке с надписью «ОМОН». Процесс занял неприлично много времени и сопровождался кряхтением, матерными комментариями по поводу тесноты и звоном болтающегося снаряжения. Затем из «УАЗика» вышла котерия. Вид у них был такой, что даже бывалые омоновцы на мгновение застыли в немом недоумении. Бруха действительно выглядел как реликт из лихих 90-х: малиновый пиджак, под которым угадывалась майка-алкоголичка, золотая цепь в палец толщиной и взгляд, обещающий «решить вопрос» по-понятиям. Он что-то недовольно бубнил про то, что «западло пацанам в масках париться». Гангрел-девушка с тигриными ушками и таким же полосатым хвостом, нервно подрагивающим от нетерпения, зевнула, обнажив острые клыки. «Скорее бы уже, а то у меня стрим в три часа ночи по расписанию», — пробормотала она, проверяя когти. Тореадор-юноша с гитарой за спиной и всклокоченными волосами старательно изображал бунтарскую тоску. На его футболке было написано «Smells Like Teen Spirit», но пахло от него скорее дорогим одеколоном и депрессией. Малкавианин стал главным украшением ансамбля. На нём были только рваные семейные трусы, надетые задом наперёд, и огромная, смешная шляпа с полями, как у кота из книги Доктора Сьюза. В одной руке он держал трясущуюся от страха чихуахуа, а в другой — кисточку, которой уверенно красил бедное животное в фиолетовый цвет. «Извини, Горацио, — приговаривал он, — ты являешься отличным креслом, но так ты куда лучше соответствует интерьеру. Я рад, что ты всё понимаешь.» На подоконнике комнаты Андрея, приподняв штору одним когтем, за происходящим наблюдал Вельзевул. Его изумрудные глаза сузились. «Опять? – пронеслось в кошачьем сознании. – Неужели к этому дому так тяготеет нежить? Он что, построен на индейском кладбище? Хотя стоп… Неужели индейское кладбище, на котором построен этот дом, само было построено на другом индейском кладбище? А вдруг мир построили на индейском кладбище? Стало быть так, но причина не в этом. Всё из-за того длинноволосого приведения с глазами, как у тюленя (Эдгара). Видимо, если просто телепортировать их, они как тараканы, лезут обратно. Надо что-то более… изящное. Эти ходячие трупы, как и люди, обожают заниматься абсолютно бесполезной ерундой, а не тем, что им на самом деле хочется. Время милосердно освободить их от собственной глупости.» Вельзевул мурлыкнул, и в воздухе заплясали невидимые частицы древней, демонической магии. В это время группа захвата уже построилась у двери в подъезд. Омоновцы приготовились к штурму. Бруха занёс кулак, готовый вышибить дверь вместе с косяком. Гангрел приняла боевую стойку. Тореадор снял гитару, видимо, чтобы аккомпанировать погрому. Малкавианин поднял кисточку, оторвавшись от столь важного дела, как покраска чихуахуа в фиолетовый цвет. И вдруг один из омоновцев, здоровенный детина с лицом, не выражавшим до этого никаких эмоций, резко снял балаклаву и с чувством глубочайшего экзистенциального прозрения произнёс: — А пошла она нахуй, эта вся хуйня! Ребята, мне надоело! Пойдёмте лучше за пивом! В толпе воцарилась секундная ошеломлённая тишина. И затем её прорвало дружное, искреннее: —А что, идея! —Да, хуле мы тут стоим! —А есть будем пломбир в шоколаде! —Да, только хотел сказать! Котерия вампиров переглянулась. Бруха пожал плечами: «Идём, с пацанами за компанию?». Гангрел тут же достала телефон: «Конечно! Начну стрим прямо здесь, он должен получится интересным.». Малкавианин посмотрел на свою фиолетовую собаку: «Горацио, а ты не против мороженного? Он станет гармоничным дополнением твоего нового образа». И тогда Тореадор, в котором проснулась не искра, а целый пожар бунта против системы, грянул на гитаре и запел хриплым, надрывным голосом: «Полковник Васин приехал на фронт Со своей молодой женой…» Это было настолько неожиданно и проникновенно, что вся группа — сорок с лишним омоновцев, вампиры — разом подхватили припев, горланя его в ночное небо, размахивая автоматами и кисточками для покраски собак как бенгальскими огнями. «ЭТОТ ПОЕЗД В ОГНЕ, И НАМ НЕЧЕГО БОЛЬШЕ ЖДАТЬ!» Они тронулись абсолютно нестройным шагом, превратившись в гигантскую поющую и танцующую толпу. Они отбивали чечётку, кружились в вальсе и выделывали замысловатые па, идя в направлении круглосуточного магазина. Из окна второго этажа высунулся растрёпанный сосед: —Да заткнитесь вы, твари одуревшие! Сейчас полицию вызову! Совсем охуели, ночью спать мешаете! Он выглянул, чтобы увидеть источник шума, и его взору предстала картина: сорок омоновцев, чувак в трусах и смешной шляпе с фиолетовой собакой, девушка с ушками и хвостом и типичный воротила из 90-х хором поют про горящий поезд и топают в такт. Сосед медленно втянул голову обратно и попытался закрыть окно на два оборота. Некоторые вещи лучше не видеть. Круглосуточный магазин «У Ашотика». Ашотик — мужчина с вечно печальными глазами, который видел всё, с ужасом наблюдал за приближающейся ордой. Он понял — это конец. Облава. Его подпольная торговля алкоголем после одиннадцати, просроченные пельмени и сигареты без акциза — всё раскрыто. Дверь с звонком распахнулась, и внутрь хлынул поток поющих спецназовцев и нежити. —Мужчина! — крикнул Бруха, тыча пальцем в витрину. — Весь пломбир что есть, и три ящика «Жигулёвского»! Быстро! Ашотик, онемев, начал судорожно сгребать с полок мороженое. Вампиры, которые не могли есть человеческую пищу, слонялись по залу, давая дельные советы. —Возьмите вот эти, с хрустящими шариками, — советовала Гангрел, тыча когтем в мороженное. —А шоколадное молоко? — задумчиво спросил Малкавианин, разглядывая бутылку. — Что говоришь, Горацио? Оно просрочено? Но у содержимого упаковки такой жизнеутверждающий цвет. Фиолетовый! Через пять минут, расплатившись наличными (ОМОН скинулся), толпа вывалилась обратно на улицу, неся заветные пакеты. Они продолжили свой праздничный марш по спальным районам, оставляя за собой след из восторженных криков, оброненных вафельных стаканчиков и звуков гитары. Утро. Комната Андрея. Андрей проснулся от странного ощущения покоя. Солнце светило в окно. Он потянулся и начал убирать в комнате, сгребая носки и пустые банки из-под энергетиков. «Надо бы прибраться. Мало ли… — в голове промелькнула мысль. — Можно было бы… Янг пригласить. В гости.» Он на секунду представил эту картину: вот он, такой крутой Дарт Левс, ведёт её в свою комнату. А навстречу из кухни выходит мать с диким взглядом и розгой: «Андрей Александрович! Блудницу в дом привёл?! Под иконами!». А из гостиной доносится храп отчима и запах перегара. Андрей содрогнулся. —Нет уж, — громко сказал он убранной комнате. — Лучше уж на кладбище встречаться. Там хоть атмосфернее. Он так и не узнал, что прошлой ночью у его дверей решалась его судьба, а спас его не магический щит и не сила Ньярлатхотепа, а всепобеждающая сила абсурда, внушённая котом. Той же ночью. Кабинет князя Кошко. Аркадий Францевич Кошко, Князь Москвы, стоял у своего кабинета, и ему было чертовски сложно сдержаться. Пальцы, привыкшие сжимать рукоять револьвера или край мантии, предательски подрагивали, выбивая неслышный, ликующий ритм по бедру. Внутри всё пело. Нет, он, разумеется, не мог себе позволить заплясать польку, как сумасшедший школяр. Один такой неосторожный жест — и клубок змей, который по недоразумению зовётся вампирским обществом, мгновенно почуял бы слабину и кинулся перегрызать глотки. Власть в Москве держалась на лезвии бритвы, и лезвие это было отточенной ледяной невозмутимостью. Но две ночи назад у него появился повод. Повод сидел напротив, в двух бархатных креслах, и с невозмутимым видом уничтожала шоколадное печенье из, лучших в Москве, кондитерских. Две юные особы. Одна — вся в алом и чёрном, с развевающимся плащом и серебряными глазами, слишком широко распахнутыми от детского любопытства. Она сейчас с энтузиазмом рассказывала что-то о «балансе клинка» и «системе противовесов», кроша печенье на персидский ковёр. Вторая — бледная, с белыми, убранными в строгий хвост волосами и холодным, аристократичным взглядом. Она сидела с идеально прямой спиной, отпивая чай из фарфоровой чашки, и её манера держаться была столь безупречна, что даже у Кошко, видавшего виды, щемило в груди от смутной ностальгии по давно утраченным временам истинного дворянства. Их боевой потенциал… ох, он успел в нём убедиться. Их появление в его кабинете было стремительным, шумным и сопровождалось вихрем лепестков… или это были осколки стекла? Не важно. Важно, что они едва не снесли голову его лучшему соглядатаю, который напал на вторженцев, и лишь его, Кошко, вековой опыт и вовремя воздетые руки, подкреплённые телекинезом, предотвратили кровопролитие. Нет, он, будучи вампиром, не мог питать к ним никаких сантиментов, кроме… кроме отцовских. Да, именно так. Проводить время в их компании, слушая их наивные, но такие живые споры о «боевой эффективности» против «эстетики атаки», было истинным бальзамом для души, изъеденной столетиями интриг и предательств. Это отвлекало от всей этой осточертевшей возни с оборотнями, демонопоклонниками и вечными склоками кланов. Меньшим, но всё же приятным поводом для радости была скорая поимка того самого маньяка-демонопоклонника, Андрея Левса. За ним уже отправилась группа: ОМОН для массовости и многообещающая котерия молодых вампиров. План был, как всегда, безупречен. Практически. Смутная тревога, холодный червячок, шевельнулся где-то на дне его древнего сознания. А что если демонопоклонник сильнее, чем показывают отчёты? Что если… Кошко отогнал прочь сомнения. Он всегда славился продуманностью планов. На всякий случай он подстраховался. По данным его сети информаторов, объект питал нежные чувства к некой Марии Крыловой. Идеальный заложник. Он уже отправил на её захват своего агента, Кирилла, специалиста по… нетривиальным подходам. А теперь — к чёрту работу! Он с наслаждением повернулся к девушкам. —Юные леди, не угодно ли вам ещё печенья? Или, может быть, расскажете мне ещё раз о… карабине вашего устройства? — его голос прозвучал почти по-отечески тепло. Серебряные глаза вспыхнули восторгом. —О, да! Это система перезарядки на… Беловолосая девушка покашляла, изящно поднося салфетку к губам, и бросила на свою спутницу взгляд, полный ледяного укора. Та мгновенно замолчала, покраснев. Кошко едва сдержал улыбку.Да. Это был именно то, чего ему не хватало все эти годы. Той же ночью. Подъезд одного из домов Москвы. Интерлюдия от лица Кирилла Лютого. Мой Сир, старый тремер, чьи годы исчисляются столетиями, всегда был уверен в силе Пафоса. И я, Кирилл Лютый, вампир клана Тремер, не могу с ним не согласиться. Пафос — это не просто позёрство. Это оружие. Это доспехи. Это целый тауматургический Путь, и я шёл по нему с гордостью. Я вошёл в подъезд, открыв дверь не рукой, а Взглядом. Взглядом, полным надменной уверенности, что эта дверь должна распахнуться сама перед моим величием. И она распахнулась. Разве могло быть иначе? Я поднялся на нужный этаж, не шагами, а неспешным, величавым скольжением. Лифт открылся — и я вышел из него так пафосно, что даже тусклая лампочка на потолке на мгновение вспыхнула ярче. Я остановился перед нужной дверью и позвонил. Не нажал кнопку — а совершил акт высокого искусства, позволив пальцу коснуться звонка с грацией короля, прикасающегося мечом к плечу посвящяемого рыцаря. Из-за двери послышались совсем не пафосные звуки: шарканье тапочек, недовольное ворчание и вопрос: «Кого чёрт принёс в такой час?». Дверь открыла женщина. Заспанная, в помятом халате, с усталым и раздражённым взглядом. Типичная смертная. —Вам чего? — буркнула она. Я не удостоил её ответом. Вместо этого я изрёк, и мой голос прозвучал как удар гонга в тишине храма: —Я имею честь лицезреть Юлию Крылову? Здесь проживает Мария Крылова? Женщина нахмурилась, её раздражение сменилось настороженностью. —А вам что от моей дочери нужно? — в её голосе зазвенела материнская тревога. В этот момент в коридоре появилась сама девица. И с ней тот самый долговязый юнец, что, по данным, является её парнем. Кажется...Коля? Бесполезная информация. Они выглядели сонными и недоумевающими. Вот он. Момент истины. Я встал в позу.Не просто выпрямился — я принял Позу. Ту самую, что оттачивал неделями. Позу, в которой слились воедино величие Цезаря, трагизм Гамлета и непоколебимость скалы. Эффект был мгновенным: все трое замерли, подавленные волной немого, всесокрушающего Пафоса, исходящего от меня. — Дева Мария, — провозгласил я, и мои пальцы сплелись в сложном пассаже, призывая силы Тауматургии. — Воля Князя — закон. Ты пойдёшь со мной. Из складок теней у моих ног взметнулись магические цепи — тяжёлые, звенящие холодом воплощённой воли. Они обвили девушку, готовясь сковать её движения. И тут произошло нечто. Мария Крылова не закричала. Не испугалась. Она… возмутилась. Её лицо исказила не детская обида, а яростное, праведное негодование. —Какого хрена?! — крикнула она, и её голос прозвучал с силой, несоразмерной хрупкому телу. Она напряглась. Мускулы на её руках вздулись под пижамой. Магические цепи, способные удержать медведя, лопнули с сухим, хрустальным треском, рассыпавшись на тысячи сверкающих осколков, которые тут же испарились. Я застыл на мгновение, мой Пафос дал трещину от чистого недоумения. Этого не могло быть. Этого не должно было быть. Но оно было. Девушка сделала стремительный шаг вперёд, её движение было быстрым и точным, как удар кобры. Её нога, одетая в розовый носочек с зайчиком, описала короткую, сокрушительную дугу и со всей силы впечаталась мне в челюсть. Мир взорвался болью и вспышками света. Я почувствовал, как теряю сознание. Последней моей мыслью, промелькнувшей в уже отключающемся мозгу, была не злоба и не страх, а почти профессиональное, отстранённое признание: «Какой… пафосный удар…» И тьма поглотила меня.