Всем парням, которых я любил(а)

      — Па-а-ап! — ору со второго этажа и несусь по лестнице вниз. — Ты видел зелёную жестяную коробку?! Она покрыта тканью, круглая, сверху бант?!       — Ух ты, — по-доброму усмехается отец, — ты даже не спросишь «папа, почему ты пришёл с работы раньше? Твоя пациентка родила на шесть часов быстрее положенного, ты привнес в этот мир ещё одну душу, а дома приготовишь нам…»       — Мне правда нужно узнать, где эта коробка! — перебиваю его своим криком. — Её подарила мама и это важно!       — Может быть, она попала к вещам на благотворительность? — беспечно пожимает он плечами.       — Благотворительность?! Нет, нет…       — Тебя тут письмо ждёт.       О не-е-ет…       Дохожу до стола и хватаю непослушными руками крафтовый конверт. Номер один — Макар. Летний лагерь.       Ну конечно.       Рычу от бессилия, сжимая кулаки. Черт меня дернул указать на всех письмах существующие адреса!       Срываюсь с места и с громким ударом захлопываю дверь в свою комнату. Сейчас выброшусь в окно и избавлюсь наконец от этого стыда!       Нет, если, конечно, думать более лояльно, то можно даже и не думать —письма уже отправлены, с этим ничего не сделать, но и бегать по чужим домам и надеяться, что они все ещё не нашли своего судьбоносного письма, я не собираюсь. Единственное, что радует, так это недоеховшее до Макара письмо - тот лагерь давно уже не работает, и парень, слава богу, не узнает, как я втюрился в него после игры «с набитым ртом».       Опускаюсь на заправленную кровать и передо мной, в кресле в углу комнаты, появляется воображаемый друг.       «Тебе надо расслабиться. Ты меня любишь» — говорит он и лыбится во всю рожу.       — Любил, прошедшее время! Ты — парень Наты.       Но он меня игнорирует и продолжает уже из-за спины:       «Дорогой Гера. Ночью я представляю, как глажу твои волосы, как чувствую твои сильные руки…»       — Замолчи! Ты ненастоящий.       Подхожу к окну и в доказательство себе же открываю шторы. Гера выходит со своего участка, направляясь к забору нашего дома.       — Более настоящий, чем он.       Ну и что?!       — Что ты делаешь? — не понимает Бо, застукав меня, но тут же звенит входной звонок, и я не успеваю ответить. Паника охватывает с ног до головы. Нет, нет, нет! Я не готов!       — Антон Андреевич, Герасим пришёл! — кричит отец с первого этажа, но я и не думаю ему отвечать.       — Ты меня не видела! — предупреждаю я сестру и, схватив со стула маленький рюкзачок с кошельком и телефоном, распахиваю окно. Прости, пап. У меня нет другого выхода. Крыша крыльца точно под моими окнами, и я уверенно выползаю на неё, проворачивая такой финт не в первый раз. Проползаю до самого конца и, развернувшись, хватаюсь за него руками, свесив себя над газоном. Думать уже поздно и я отпускаю металл, с тихим визгом слетая вниз.       — Чёртова благотворительность…       Ноги прошибает разрядом тока, колени подгибаются, но я поднимаюсь, не отряхиваясь, выбегаю за открытые ворота и оседлаю любимый нежно голубой велосипед, подгоняемый адреналином. Если папа спалит…       Кручу педали в сторону оживленной улицы, к местной забегаловке. Последний раз я так сбегал в девятом классе, на поле с одуванчиками, чтобы пофоткаться с самым рассветом для полупустой странички в вэкашке. Сколько фоток я тогда выложил? Нуль. Понял, как отец в предыдущие разы ловил меня.       Оставляю велик прямо возле входа — никто не возьмёт, я знаю, и захожу в побитое временем кафе. Пара столиков с диванчиками, деревянные полы, барная стойка с высокими стульями, разрисованные граффити стены.       — Большую колу, пожалуйста, — кидаю я пареньку за стойкой, опускаясь на один из стульев. Передо мной тут же появляется большой стакан, наполненный до краёв газировкой. Я благодарно киваю и разрываю тугую упаковку трубочки, которая поддается не с первого раза, но все же открывается, и я кидаю её в стакан, присасываясь к холодному напитку. Вот он, мой личный сорт героина.       — Привет. Кола?       Выпучиваю глаза, оборачиваясь на соседний стул, но тут же выбираю тактику игнорирования и отворачиваюсь обратно, ещё сильнее вцепляясь в трубочку.       — О, Ан. Что для твоего друга? — не вовремя появляется рядом со мной второй бармен.       — Он не со мной.       — А я хочу шоколадный коктейль, — вмешивается Арсений, игнорируя меня.       — Всё?       — Да.       — Что ты здесь делаешь? — как можно спокойнее спрашиваю я, пялясь в стакан.       — В каком это смысле? Я просто хочу попить коктейль.       — Клёво…       — Я был у тебя дома, — с тяжелым вздохом сдаётся Арсений, видимо, поняв, что я болтать с ним не собираюсь, — и твоя сестра сказала, что ты, наверное, здесь. И хочу, чтобы ты правильно меня понял. Я польщён, слышишь? Правда. Но мы с Аллой только что расстались…       — Ты мне сейчас отказываешь? — не церемонясь, перебиваю я, на что тут же получаю озадаченный взгляд альфы.       — Э, да… Мне кажется, я был недостаточно доходчив в первый раз.       — Я не собираюсь ходить с тобой на свидания, — устало закатываю я глаза, усмехнувшись его словам. Я не собираюсь ни с кем встречаться.       — Сейчас ты говоришь это, но тогда твои губы сказали мне совсем другое.       — Что? — знатно офигеваю я.       Бармен приносит ему его готовый заказ, он благодарит его, кладёт купюру на стол и вновь смотрит на меня. Я же растерянно мотаю головой. Он меня совсем не понимает. Видимо, пора переходить к другим мерам, пока он не надумал себе ещё чего.       — Значит, слушай, — начинаю я и почти не вру, когда спокойно произношу: — Ты мне не нравишься. Я просто хотел, чтобы другой человек подумал, что он мне безразличен.       — М, — многозначительно мычит Попов, — ясно. И кто он?       — Что? — удивлённо выдыхаю я, и мы сталкиваемся взглядами. Мой — потерянный, почти пойманный на бессовестной лжи, и его — нечитаемый, пристальный.       — Кто он? — терпеливо повторяет Арсений. — Скажи мне, кто этот таинственный незнакомец. Иначе… — пошлая ухмылка окрашивает его лицо, — я буду думать, что у тебя на попе татуировка с моим лицом.       — Нет.       Тоже мне, напугал. Думай, что хочешь, броо.       — Тогда вся школа узнает, что ты написал мне любовное письмо.       Гад!       — Ясно, хорошо, я понял. Это… Это Герасим Матвеев.       — Погоди, Матвеев? — я загнанно киваю. — Он же встречается с твой сестрой!       — Да… Точнее, встречался. В прошедшем времени… Он тоже получил письмо, — зачем-то сознаюсь я, усмехаюсь: — Представь, какая будет сложная и неудобная ситуация, если…       — Подажи, подажи, — мне кажется, или лицо этого прилипалы перекашивает от разочарования? — То есть… письмо получил не только я один?       — Угу.       — Вот оно как, — на тон ниже тянет альфа, вставая и упираясь спиной в барную стойку. — Думаешь, что ты особенный, а он написал письмо о любви двоим.       — На самом деле пятерым… Так что не думай, что ты особенный, — закатываю я глаза, смачивая горло нагревшимся напитком. Что-то я разболтался.       — Пять писем о любви?! Черт, ну ты и комбинатор. Кому ещё ты написал? — хотелось бы думать, что это он меня так ревнует к другим парням, но в реальности же… не думаю, что это что-то большее, чем любопытство.       — Если скажу, ты отстанешь от меня?       — Да-а, может быть… — неопределённо отвечает Арсений, но мне уже всё равно. Хочу выговориться. Рассказать хоть кому то о своих детских влюблённостях!       — Ладно. Лукас Джеймс…       — Он же гей!       — Ты не знаешь наверняка.       — Об этом все знают. Кто ещё?       — Парень из лагеря и парень с выборов президента школы в пятом классе, — тараторю я, внимательно следя за его реакцией. Но её буквально нет — его лицо каменное, лишь губы напряжённо сжаты, а глаза на тон холоднее. В прочем, что и требовалось доказать. Никто меня здесь не ревнует.       — Все нормально, да? — спрашиваю я, когда Арсений так ничего и не отвечает на мои откровения.       — Да, да, все в норме, — все так же отстранённо кивает он, а я вскакиваю с места, оставляя деньги за заказ.       — Тогда пока.       Всё таки рассказывать ему обо всём было лишним. Зачем я вообще это сделал? Ожидал какой-то поддержки или чего? Он мне не друг.       — Подажи, подажи, — неожиданно оживает альфа, остановливая меня вытянутой рукой. — Там велик стоит, твой, правильно?       Не понимаю, зачем он это спрашивает и как понял, но его светлые глаза загораются каким-то добрым огоньком, и я с гордостью киваю:       — Да, мой.       — М-м, — лицо Арсения по мемному вытягивается — подбородок вниз, брови вверх, а потом он предлагает то, от чего я, сквозь тихий смех, не могу отказаться:       — Прокатишь его в моей машине?       Ведь, кажется, он так пытается расплатиться за мои односторонние откровения? Или... Не обидеть? Подбодрить? Не знаю, что в его голове, не знаю, что в моей голове, но я не то чтобы против этой неизвестности.

***

      Сев в намытый до блеска внедорожник серебристого цвета (упс, я не разбираюсь в марках машин) и доверив ему же и его водителю своего коня, я не пожалел ни разу о том, что согласился на эту странную авантюру.       До моего дома десять минут на велике, на машине — ещё меньше, но то, как просто Попов управляет своим красавчиком, как легко что-то мне рассказывает, следя за пустой дорогой, как кидает на меня весёлые взгляды, подпевая радио, меня завораживает, заряжает за считанные минуты. И когда он тормозит у места назначения, я даже расстраиваюсь, что всё это так быстро закончилось.       — Спасибо, что подвёз. И извини, что набросился на тебя, — имея ввиду тот неудачный поцелуй, чуть-чуть виновато улыбаюсь я.       — Да ладно, могло быть и хуже, — с хитринкой улыбается он в ответ, поднимая на меня взгляд.       И вот опять это знакомое чувство — тепло щиплет щёки, уголки губ тянутся вверх, а я неумолимо смущаюсь, опуская глаза на свои ладони. Что ж со мной не так то? Почему каждый встречный парень, что оказывает мне хоть крошку внимания, может заставить меня сомневаться в своей двухлетней влюблённости в другого?       — Ну, и что ты скажешь Матвееву?       Снова это любопытство. Мне уже начинает казаться, что Арсений и любопытство — синонимы.       — Наверное, скажу правду.       — Да, но что конкретно? Что ты любишь его или нет? Что?       — Это, — я отстёгиваю ремень безопасности, улыбаясь, — не твоя проблема.       Спрыгиваю с высокой «ступени» красавца, широко улыбаясь на прощание и в благодарность, и закрываю дверцу. Достаю своего любимца из огромного багажника, ставлю на землю и качу к дому, минуя открытую настежь калитку. Походу, меня ждут…       — Подожди, — пугая меня до чертиков, вновь просит Арсений и останавливает за заднее колесо велосипеда. Выглядит растрёпанным, явно запустил руку в волосы и разворошил. — А что, если… ты ему не скажешь?       — Что? — усмехаюсь я.       — Что, если мы заставим всех думать, что мы на самом деле вместе? — а вот теперь в его глазах бешенный огонь — он словно хочет порезвиться, как маленький ребёнок. Обмануть всех, а потом посмеяться втихаря с их лиц. — Не на долго. Не только Матвеева, а вообще всех.       — Зачем тебе это? — непонятливо склоняю голову набок.       — Когда Алла узнала, что ты меня поцеловал, она просто рассвирепела, — с восторгом прикрывает глаза Арсений, широко лыбясь. — А если узнет, что между нами что-то есть, точно вернется.       — О, — умиленно тяну я. — То есть я пешка в твоей игре?       — Ну, если говорить правду… то это ты использовал меня первым, когда напрыгнул.       Ну точно ребёнок. Не хочу ему ничего отвечать, да и участвовать в этой детской игре «верю-не верю» — тоже. Одно дело наплести ему чепухи, а другое — уверенно её разыгрывать на тысячу человек. Почему на тысячу? Попов слишком популярен, чтобы каждая девчонка и мальчишка не обсудили его новую личную жизнь. А я просто напросто не готов к такой порции всеобщего внимания, а потому молча ухожу вперёд.       Надо было захлопнуть калитку на замок.       — Но, слушай, не обязательно давать мне ответ прямо сейчас. Просто подумай об этом! — кричит он мне вслед, не решаясь пройти дальше на участок. А я усмехаюсь его настойчивости себе под нос и кричу в ответ, надеясь, что папа не сидит под окнами и не подслушивает мой разговор с «каким-то мальчиком»:       — Но сильно не рассчитывай!

***

Гера *смайлик сердечко* «Позвонишь мне?» «Нам надо поговорить». 18:24       Опрокидываю телефон рядом с собой и раскидываюсь по заваленному полу звёздочкой. Как же это ужасно… Что я ему скажу? А что я вообще могу сказать?       Я все испортил. А если об этом узнает ещё и сестра?.. Я не выдержу ее осуждающего взгляда на себе. Легче игнорировать проблему, чем решать её. «Я могу сам позвонить»       Прекрати! «Нам надо о многом поговорить»       Прекрати! Это твоя вина! Ты меня в себя влюбил! «Поставить тебе музыку, сделать вместе тату…       Прекрати! Это невозможно! «Нам будет хорошо вместе…»       Прекрати!..       «Боже мой, — насмешливо протягивает знакомый голос справа, — заткнись уже».       Попов?..       Я смотрю на него, а он на меня, как тогда за барной стойкой или в машине — хитро, внимательно, словно уже знает обо мне всё. Его глаза прищурены, на тонких губах лёгкая самоуверенная ухмылка. Сильные руки сложены поверх живота, волосы прядками падают на высокий лоб. Не альфа, а настоящая секс-катастрофа для семиклассниц.       «Клёвый трюк, правда? — не отводя глаз от меня, спрашивает новый гость моей воображаемой психбольницы, а я только сейчас прислушиваюсь к мыслям в голове и понимаю, что Матвеева в них больше нет. Пропал! Ушёл, как только Попов попросил! — Могу повторить» — ухмыляется опять по-кошачьи, сыто, довольно, а я ошарашенно вскакиваю на ноги, вылетая из своей фантазии.       Повтори.       Как только в моей жизни появляется этот самоуверенный жмых, я и думать забываю о ком-то, вроде Герасима. Он же мне просто крышу сносит! Заставляет все внимание отдавать только ему! И мне это, как ни странно, только на руку. Глупо и по-детски — пытаться переключиться на кого-то другого, но кто сказал, что он мне не нравится? Да, он странный и выбирает такие же, как и он, странные способы для того, чтобы вернуть свою девушку, но он… неплохой.       Симпатичный, харизматичный, мужественный, сильный… вы видели его каменные мышцы на спине и руках? Хочу, чтобы мой будущий муж носил меня на таких же.

***

      — Попов! — кричу я через половину спортивного поля, изворачиваясь от бегающих футболистов, которые меня словно не замечают и выполняют свои странные упражнения дальше. Сердце в груди стучит как ненормальное, но я шагаю дальше, к самым воротам, не обращая внимания на трясущиеся от волнения конечности. Вдруг он передумает?..       Арсений оборачивается, ища глазами источник звука, и упирается непонимающим взглядом голубых глаз точно в меня, вцепившегося в лямки рюкзака с такой силой, что белеют пальцы. Он растрёпанный, вспотевший после тренировки — оранжевая майка липнет к его крепкой груди, чёлка мокрыми прядями лежит на лбу.       — Что?       Он чуть выше меня ростом и смотрит сверху вниз, мимолётом оглядывая с головы до ног и обратно, словно одобряя внешний вид.       — Я согласен, — уверенно выдыхаю я и наблюдаю, как быстро меняются эмоции на лице альфы — глаза мечатся по моему лицу, стараясь распознать ложь, но через мгновение загораются шкодливым, опасным огнём, губы расплываются в довольной улыбке, а в следующую секунду они жадно накрывают мои, срывая удивлённый вздох.       Сильные руки ползут по талии, пуская мурашки по всему телу и вжимая в мокрое подтянутое тело. Арсений пылко сминает мои онемевшие губы на виду всей футбольной команды. А я растерянно упираюсь ладонями в его грудь, стараясь удержаться на подгибающихся ногах.       Что. Мать вашу. Происходит?!       Собравшись с силами спустя несколько долгих секунд, отталкиваю Арсения обеими руками. Лёгкий толчок, но я пошатываясь назад, чуть не потеряв равновесие, и едва удерживаюсь на ногах. Отступив ещё немного, смотрю на него, сытого кота, взглядом полным растерянности и выдыхаю скомкано:       — Я… Я на алгебру.       — Удачи!       И скрываясь неровной походкой за спинами застывших парней. Сердце всё ещё бешено колотится, адреналин кружит голову, ноги дрожат мелкой нервной дрожью. Ещё секунду назад казалось, что я потеряюсь навсегда в этом безумии чувств, но теперь я осознаю лишь одно: больше ничего подобного повторять нельзя. Иначе я сойду с ума с его поцелуев.

***

      На большой перемене, во время обеда, Арсений сам находится на первом этаже, и я быстро утаскиваю его во внутренний дворик с лавочками и маленькими столиками, насильно усаживая за стол «переговоров». Обычно здесь никого не бывает, а конфиденциальность — мое самое главное условие во всей этой авантюре.       — Во-первых, надо составить контракт, чтобы определить условия, — оглашаю я, вырвав чистый лист в клеточку из тетрадки по английскому и достав ручку из пенала.       — Условия? — сморщившись, переспрашивает альфа, закрывая бутылку с водой, из которой только что ждано пил. — Ты точно знаешь, как свести на нет все веселье.       — Мне надо знать твою точку зрения, — растерянно лепечу я. Не хочу произносить то, что по любому придётся произнести, но какое к чёрту веселье? Значит, в то время, как я считаю всё это как минимум выгодной для нас обоих сделкой, он рассматривает это как перспективу хорошенько повеселиться? Походу действительно все мозги оставил на поле и во рту у Алки.       Арсений же мягко смеётся:       — На что?       — Ну, — щёки предательски краснеют, — я не хочу, чтобы ты целовал меня снова.       Частично, а может, и даже больше, вру, но ни капли стыда за содеянное не чувствую. Повторил бы этот «ужас» и не раз, но… Арсений ненастоящий. Чувства во время самого волшебного момента, точно как в книгах, что на моих полках в комнате и сердце, будут фальшивыми. Даже если он классно целуется и будоражище сжимает за бока под лишней в его руках тканью.       Попов резко поворачивает голову в мою сторону, заставляя меня всерьёз забеспокоится, не порвал ли он себе чего на шее, и одновременно пожалеть, что решил смотреть ему четко в глаза — слышал, так хватаешь больше преумещества во время переубеждения.       — Что? — хрипло переспрашивает он. — А кто тогда поверит, что мы вместе, если тебя нельзя целовать?       Его реакция кажется смешной до коликов в животе, но я даже не задумываюсь о том, что он отвечает, просто бурчу то, после чего прячу пунцовые щёки за длинными рукавами белого пуловера:       — Ты весь из себя Харатьян в этом плане, но у меня никогда не было парня…       — Твоя бабушка могла считать его популярным, — отвлекаясь, подъебывает он, но, поняв суть ответа, хмурится до складочек меж тёмных бровей: — Какая разница?       И вот я вновь стою на распутье.       Налево пойду, неправду скажу, — люлей от него получу. Направо пойду, правду скажу, — люлей от него, может быть, не получу. Он в любом случае будет недоволен, так о чём тут вообще думать?       — Я не хочу ненастоящих первых поцелуев. С настоящим парнем я правда поцелуюсь, но…       — Ты поцеловал меня первым.       — Это не обсуждается.       Идёшь в наступление = идёшь на… Я не готов оправдываться. При том, что я мог сразу просто сбежать, завидев друга, или упасть в обморок, сделать вид, что задыхаюсь, подвернуть ногу да даже просто заорать, сделав вид, что я ненормальный! Но, как говорится, не осуждайте женщину за хуй, а Антонсю — красивую попю и отсутствие критического мышления.       Арсений тяжело вздыхает, явно не соглашаясь с моей упёртостью, и встаёт с места, потягиваясь. Его чёрная толстовка задирается, оголяя тонкую полоску накаченного торса, и я усиленно прячу шальные любопытные глаза (ей богу, как будто ни разу голый пресс не видел) в тетрадный лист, пока парень обходит столик и, глотнув из пластиковой бутылки, наконец нехотя соглашается:       — Ладно. Но тогда надо что-то придумать. Люди нас заподозрят, если мне нельзя будет до тебя даже дотронуться, понимаешь?       Жую губу в нерешительности, но скорее не из-за прикосновений, к которым совершенно лоялен и трогайте меня вообще кто хотите, а вообще из-за всей этой каши, которую мы самостоятельно завариваем, подливая кипятка. Мне правда всё это нужно?       Я могу повторить       Повтори       Кого я спрашиваю?       — Ладно, ты прав, — соглашаюсь я, мило или скорее криво улыбнувшись: — Можешь класть руку в мой задний карман.       — Руку? В карман?       — Угу.       — Что это за хрень?       — Шестнадцать свечей, самый первый кадр, — шире улыбаюсь я, вспоминая кадры любимого фильма, но альфа молчит, не догоняя, о чём речь, а я разочарованно куксюсь. — Так парочки делают…       — Делали, наверное, в семидесятых, — не впечатлившись, бурчит Арсений, а я надуваюсь спелым помидором и тут же лопаюсь, шутливо закатив глаза:       — Это фильм из восьмидесятых! Ты не знаешь?! Ла-а-адно, ещё два правила: ты должен посмотреть со мной этот фильм — это классика, и… мы никогда не расскажем, что все это неправда. Для нас обоих это будет слишком унизительно.       — Легко, — ухмыляется Попов. — Это как в бойцовском клубе.       — Что? — мило хлопаю я светлыми ресницами. Арсений, кажется, словив инфаркт фанатской жопы, опускается напротив и, перегнувшись через пол стола, удивлённо возмущается:       — Серьёзно? Никогда не смотрел?! — я отрицательно качаю головой, поджав губы, лишь бы не засмеяться с его рожицы. — Бо-о-оже мой! Записывай, — решительно кивает он на мой листик, а я хватаюсь за ручку, готовый заносить новые условия. — Мы посмотрим фильм про… — Арсений морщится, — эти твои свечи и бойцовский клуб.       Я быстро записываю, не размениваясь на аккуратный почерк, ибо для кого, и уточняю, не отрываясь от листа:       — Что-то ещё?       Но Арсений не отвечает.       Я вздёргиваю подбородок, не понимая причины заминки, но натыкаюсь на задумчивый взгляд альфы и растерянно хватаю воздух губами. Он смотрит мне прямо в глаза, словно что-то пытается в них разглядеть, хотя я сам на таком расстоянии ничего не увижу своим отличным зрением, и молчит. А я смотрю в ответ и как в седьмом классе тону в его «океанах». Глупо. По-детски.       Но когда он так делает, я чувствую себя кем-то, вроде прекрасной принцессы, в которую так давно влюблён другой прекрасный принц. Ну, или дракон, здесь это не так важно.       — Могу писать тебе записки, — хрипло говорит Попов, не разрывая контакта, — каждый день.       — Серьёзно?.. — тихо спрашиваю я, одурманенный магией момента. Может?..       — Да, — точно так же отвечает он, но быстро, словно по щелчку пальцев опомнившись, отворачивается в другую сторону и громче добавляет: — Ну, Алла просила, а я никогда этого не делал. Если буду писать тебе, она разозлится.       — Оу… — едва слышно протягиваю я. Разочарование течёт по кровотоку, а я чувствую себя настоящим дебилом. Напридумывал себе уже всего, а он всего то вспоминал свои косяки перед настоящей парой, а не пялился на меня как принц… нет, Поповщина — дракон. — Как романтично… — с трудом выдавлию из себя, не желая вызывать подозрений, но, кажется, делаю обратное и Арсений странно на меня косится, прежде чем продолжить накидывать идеи:       — Ещё ты должен ходить на мои игры по футболу и вечеринки.       — Тогда ты должен отвозить нас с сестрой в школу каждый день, — уловив момент взаимной выгоды, улыбаюсь я сквозь желание отказаться от всего и сбежать прочь, послав Попова в попу. Ха-ха.       — Ты поедешь со мной на лыжах.       Ух ты. Я глотаю удивлённый вдох, замерев. Арсений вырывает лист у меня из рук, хватает ручку и большими жирными буквами начинает выводить «лыжная прогулка».       Школьная прогулка на лыжах печально (ну это для кого как) известна тем, что там больше старшеклассников теряет девственность, чем на выпускном и неделю после него. Отель, номера с джакузи и двухместными кроватями, полное погружение в самостоятельный отдых без учителей и надсмотрщиков. Там нет расписания, но есть презервативы.       Разумеется, я и Ира никогда в ней не участвовали и не собирались, даже не смотря на выпускной класс. Боюсь, даже если я пойду отпрашиваться у отца, он пошлёт меня прямым текстом, но не туда, куда так тянет меня дракон, а в более… пикантные места.       — Она будет только через три месяца, — напоминаю я старательно выводящему буквы парню и осторожно прощупываю почву: — Думаешь, это всё ещё не закончится?       — Вполне возможно, — кивает он, но, заметив моё не самое лучшее выражение лица, строго добавляет, видимо, почувствовав, что ещё секунда молчания и я сольюсь: — Слушай, никто в здравом уме не пустит туда своего альфу одного. Так что, если к тому времени мы всё еще будем изображать пару, ты пойдешь со мной.       Но я уверен — бля буду! — что к тому времени наша история с Поповым уже будет в далёком прошлом и одном маленьком письме, и только по этой причине говорю:       — Ладно. Давай.       И ставлю свою аккуратную, как у мамы, подпись под всеми пунктами. Попов с лицом бизнесмена, заключающего сделку на дохулион денег, делает то же самое, и я важно протягиваю ему влажную ладошку для точного заключения договора. Он бархатисто смеётся, качая головой на такую «глупость», но все же мягко обхватывает её своей большой сухой ладонью, пожимая, а я наконец осознаю, во что бесповоротно вляпался.