Первое начало термодинамики

Пока навигатор прокладывал маршрут через спящий город, Кацуки вел машину на автомате, вяло размышляя, сколько алкоголя до сих пор крутилось в его крови и что будет, если его остановит дорожный патруль. Вряд ли это случится, но... Другая тема для размышлений тоже не радовала. Кацуки немного жалел, что упустил великое многообразие шансов вызвериться по поводу Урараки. Снова Шото ему все портил, пусть и посмертно. Кацуки не проорался. Фрустрация никуда не делась. Он не задал какой-нибудь гадкий вопрос, который опозорил бы его сильнее, чем того, к кому был обращен, вроде: «Ебёшь меня, потому что Урарака не даёт в жопу?». Услышав это, Мидория бы подвис с приоткрытым ртом. Кацуки всегда был рад увидеть это тупое лицо, оно его веселило. Да, сатисфакции он не получил, но некая сущность в нем, символизирующая неизбежное взросление, уверяла, что это к лучшему. Просто прекрасно, что он не поругался с Мидорией в четыре часа утра, пока тот готовил ему завтрак, хотя мог бы и не готовить. Никто никому ничего должен. Они договорились о полной свободе. Более того, именно Кацуки инициировал эту договоренность. Когда все началось – снова, будто и не было девяти лет печали, – Мидория буквально припер его к стенке разговором о том, что у них за отношения. Кацуки не хотел вести такие разговоры и не собирался применять слово «отношения» к ним двоим, поэтому принялся лавировать: – Мы друзья. Ага, друзья. Один друг сует свой хуй в жопу другого. Очень по-дружески. Мидория, видимо, подумал о том же. Одна его бровь приподнялась в немом вопросе, другая чуть сползла вниз и изогнулась к переносице в знак того, каким бредом он считал сказанное Кацуки: – Друзья? Ну да. Друзья. Потому что ничего лучше Кацуки в тот момент не придумал. – По интересам, – уточнил он. – По каким интересам? Кацуки почувствовал себя на допросе. Он даже мог представить эту сцену где-то в параллельной вселенной: он сидит, прикованный наручниками к столу, и мерзко ухмыляется, а Мидория кружит вокруг, как стервятник, уверенный, что с минуты на минуту его дожмет. Жаль только, этому не бывать. – Моей заднице интересно, когда в нее вставляют твой хер. Ещё вопросы? Мидория замолчал. Его лицо стало очень сложным; по скулам расползлись неровные красные пятна, выдавая волнение. Он зачем-то сжал кулаки, а потом медленно разжал, не зная, чем занять руки. Кацуки стало неловко на него смотреть. Почему-то ему показалось, будто он вонзил нож в свою собственную печень, и теперь стремительно терял кровь. – Ещё один, если позволишь, – вдруг сказал Мидория. – То есть, ты не будешь против, если у меня кто-то появится? Нож в печени провернулся. Кацуки сглотнул несуществующий вкус крови и ответил то единственное, что мог себе позволить: – Мне похуй. Он сам так сказал. Зачем-то. Вернее, он-то знал, зачем. В своей наивности Кацуки готов был спорить: Мидория просто хотел его дожать. Он и не представлял, что вопрос был задан всерьез, с заделом на будущее. И вот, поглядите-ка... Менять коня на переправе было поздно. Точнее, другого коня просто не существовало. Вот в таком странном мирке Кацуки жил: конь там водился только один. По мере того, как Кацуки приближался к месту вызова, ему становилось все более тягостно. Алкоголь имел свойство негативно влиять на настроение, но дело, видимо, было в другом. Он снова ехал туда же, куда раз за разом мотался с самого начала недели – в старую часть города, к порту. Ночью этот район представал еще более безрадостным, чем днем. Он наводил на мысли о кризисе. Кое-где не горели фонари, дома напоминали декорации к сюрвайвал хоррору, тут и там пестрели граффити, выполненные с разной степенью мастерства. В основном, бездарные. В путеводитель по самым красивым муралам Мусутафу они бы точно не вошли. Добравшись, Кацуки припарковался у обочины, выключил зажигание и ещё пару минут просидел за рулём, смотря перед собой пустым взглядом. Он не мог вспомнить, когда в последний раз ему думалось с таким трудом. И все же, даже в этом неказистом состоянии Кацуки был способен связать концы с концами. Он снова был тут, около порта. В трёх кварталах от дома «пропавшего придурка». Кацуки допускал совпадения, да и их юрисдикция была большой деревней, но факт того, что тело Тодороки обнаружилось именно здесь, запускал сирену в его мозгу. Эта сирена не только предупреждала об опасности, но и звала вперед – разобраться во всем. Кацуки дал себе дополнительную секунду побыть в тепле и предсказуемости салона своей «Хонды». Это был хороший, комфортный тип предсказуемости, где все пребывало в порядке, который Кацуки создал сам. Снаружи не существовало никакого порядка. Кацуки потер лицо и все-таки вылез из автомобиля, вздрагивая и ежась. На улице было зябко, но Кацуки так хотел спать, что почти этого не осознавал. Его ненавидящие холод тело, напротив, прекрасно все чувствовало и заставляло мышцы сокращаться против воли, пытаясь хоть как-то согреться. Машина Айзавы, черная «Митсубиши Эклипс», стояла неподалеку. Ее владелец наблюдал за работой полицейского фотографа, зажав под мышкой что-то, похожее на синюю пластиковую папку, и переминаясь с ноги на ногу. Он обернулся на звук шагов и приветственно махнул рукой. Стоило Кацуки приблизиться, как Айзава огорошил: – У тебя что, похмелье? Кацуки дёрнул плечом. Чувствовал он себя херово, это уж точно. Но, если начистоту, Айзава выглядел немногим лучше него. – По шкале от нуля до десяти, насколько ты ещё бухой? – мрачно осведомился старший инспектор. Сомневался, достаточно ли Кацуки адекватен, чтобы в принципе быть допущенным к работе. – На двоечку, – ухмыльнулся Кацуки, демонстрируя клыки. Может, не так уж он был и против, чтобы это дело передали кому-то другому. Убийство копа, более того, копа, который два дня назад задержал огромную партию тротила, более того, сына Старателя... Не дело, а дерьмо. Пресса будет напирать с одной стороны, а Старатель, со всеми своими связями и понтами, – с другой. – Сойдёт, – кивнул Айзава. – А теперь слушай. Звонок поступил около двух тридцати ночи. Житель соседнего дома возвращался с дружеской попойки и заметил тело. Решил, что Шото под наркотой... Тут не самый благополучный район. Первым на место приехал патрульный Хироми с напарником. Они вызвали скорую и доложили в участок. Иди, осмотрись, – он протянул Кацуки канцелярский планшет с прикрепленной к нему стопкой протоколов осмотра места преступления – то, что он держал под мышкой все это время. Прихватил из участка специально для Кацуки? Ну и забота. – Твой миньон тоже обещал быть. – Так ненавидите меня, что решили подсунуть мне убийство Двумордого? – съязвил Кацуки. Он и сам понимал: Айзава собственнолично прибыл на место преступления, потому что случившееся было из ряда вон. В их маленьком тихом городке у моря не убивали копов. Но у них раньше и грузовики с тротилом не задерживали, и школы не взрывали... – Кто-то здесь вроде бы хотел выпендрежное дело, о котором будут трубить на каждом углу? – сказал Айзава без улыбки. – Вот тебе и оно. Или ты хотел, чтоб все трубили, а тебя самого не поимели в жопу? Так не бывает. Кацуки располагал весьма обширными знаниями о том, как происходило имение в жопу, что метафорическое, что реальное, поэтому согласился: – Не бывает. Во сколько вы приехали? – В четыре ноль пять. Кацуки записал это в протоколе, оставил Айзаву и шагнул за полицейскую ленту, где кипела работа. Бригада скорой ждала его для первичного осмотра тела. Без заключения ведущего детектива о насильственной смерти Тодороки не могли забрать на экспертизу. Иными словами, Кацуки порядком затормозил всех тем, что тоже был человеком и иногда спал. – Детектив Бакуго! – метнулся к нему совсем зеленый патрульный с лицом, сигнализирующим, что он с минуты на минуту обделается от ужаса. Кацуки не помнил, чтобы когда-либо сталкивался с этим пиздюком, но его собственная дурная слава неслась впереди него самого. – Меня зовут Хироми Ясухиро. Мы с напарником прибыли сюда первыми. Готовы оказать вам всяческую поддержку! – Тут он, конечно же, поклонился, чуть не пробив асфальт лбом. – Ну так оказывай, – мрачно зыркнул Кацуки. – Во сколько вы прибыли? Что с человеком, от которого поступил вызов? Его опросили? Вы трогали тело? Подозреваю, что да, если заявили о наркомане в отключке, а не о трупе. Где трогали, как? Перчатки надевали или так все облапали? Давай, жги. Патрульный Хироми Ясухиро посмотрел на него с выражением глубочайшей обиды. – Мы надели перчатки, детектив Бакуго. Тело осталось нетронутым – мы только проверили пульс. Он отсутствовал. И на место мы прибыли ровно в три часа ночи. Спустя двадцать три минуты после вызова. – Чё так нескоро? – спросил Кацуки только для того, чтобы патрульный скрежетнул зубами. – Совсем не нескоро, детектив Бакуго. Приехали сразу, как разняли пьяную драку в Нарикаве. – Угу. А что с опросом свидетеля? – Его зовут Ито Даичи. Сорок три года, женат, отец двух детей, работает демонтажником, живет во-он в том доме. Мы взяли его контакты. Сказали не уезжать из города и попросили оказать содействие полиции. – Понятно. – Кацуки, ты зачем опять пугаешь детей? – откуда-то притрусил Каминари, неприлично выспавшийся и цветущий. У него даже была термокружка с каким-нибудь убогим латте на соевом молоке. – А чего это на тебе вчерашняя рубашка? Ночевал не дома? Вообще не ночевал? Пахнет от тебя не фонтан, если честно, – признал он со свойственной ему недалекой откровенностью. Будто бы Кацуки не знал. – Отвали, блядь. Вон место преступления, исследуй его, а не меня. – Уже и тебя поисследовать нельзя, кошмар! – с притворным недовольством заворчал Каминари. – А сам прям напрашиваешься! Разве что помады на воротнике не хватает, а. Помада отменялась, если только Мидория не свихнулся бы окончательно. Ну, или если бы Кацуки окончательно не свихнулся. – Значит, вы приехали первыми, – заключил он. – И вызвали неотложку? – Именно так, – подтвердил патрульный Хироми. – Бригада скорой добралась примерно за пятнадцать минут. Кацуки все законспектировал. Потом переместился к телу Тодороки, лежавшему на тротуаре. Врач осмотрел его и подтвердил отсутствие дыхания и электрической активности сердца, теперь настала очередь Кацуки засвидетельствовать, что виной этому стали не естественные причины. Что ж, его миссия не отличалась сложностью, потому что с первого взгляда было понятно… – У него свёрнута шея. – От удивления Кацуки сказал это вслух. Ни с чем подобным он ещё не сталкивался. Шею сломали чисто и быстро, буквально играючи, словно позвоночный столб в ней заменяла палочка от мороженого. Шея – уязвимая часть тела, которую несложно повредить, но пытаться сломать ее все-таки непопулярная линия для атаки. С непривычки велик шанс не добиться желаемого результата сразу. Что обычно делают нападающие, особенно в состоянии аффекта? Бьют в лицо или в живот, если находятся спереди. Если сзади – выбирают своей целью голову или область почек. И те, и другие пытаются задушить, но удушение выдают характерные следы. У Тодороки не было синяков и пятен на шее… А что, если они были в другом месте? Тодороки лежал на спине, чуть завалившись набок. Врач скорой и эксперт-криминалист старались сохранить положение тела неизменным, чтобы не мешать следствию. Кацуки передал протокол осмотра Каминари, достал из кармана перчатки, подул в одну, надел ее, повторил фокус со второй. Затем выудил из другого кармана маленький фонарик, который всегда валялся там для подобных случаев. Пришло время посмотреть. Кацуки опустился на корточки рядом с Тодороки так, чтобы видеть его лицо. Глаза остались открытыми; на мертвом лице застыло выражение глубочайшего удивления. Возможно, Кацуки додумывал его, глядя на округлившийся рот… который указывал на дыхательную недостаточность. Именно так и выглядела последняя попытка обеспечить тело кислородом – как изумленный вздох, растянувшийся навечно. – Ну и пиздец, – поделился фрустрацией Каминари. – Но я, если честно, вообще не удивлен. Когда Шото арестовал полтора центнера взрывчатки, я подумал: ему повезет, если он доживет до конца недели. Я бы на его месте конкретно пересрал, а Шото было пофиг. Теперь Шото уж точно было пофиг: он начал коченеть. Кацуки приподнял его голову, чуть повернул на себя. Мышцы шеи теряли эластичность одними из первых, через пару-тройку часов после наступления смерти. На холоде – медленнее. То, как неохотно тело Тодороки подчинялось прикосновению, подтверждало таймлайн, озвученный патрульным Хироми. Пятна Лярше еще не успели сформироваться, так что, по всей видимости, Ито Даичи обнаружил труп примерно в первый час после убийства… Максимум, в первые пару часов. Кацуки сделал мысленную заметку: спросить врача скорой о температуре тела Тодороки, чтобы еще раз протестировать теорию. Он посветил фонариком на левую сторону лица Шото – ту, которой он прежде утыкался в асфальт. В глаза бросился четкий, буквально вдавленный в кожу на виске след от пальца. Предположительно, большого. По размерам след был просто монструозным. И еще… Кацуки наклонился ниже, чтобы лицо Тодороки оказалось прямо перед ним. Фонарик давал слишком яркий и плотный пучок лучей, который делал рельеф плоским и скрадывал детали. Ночью выбирать не приходилось, но Кацуки не доверял такому освещению, вот и разглядывал кожу Шото, как полуслепой. В следе на виске было что-то странное. Он казался грязным: на коже остались частицы чего-то коричневого. Не размякшей почвы: она бы высохла, посветлела и растрескалась, а то, что осталось на виске Тодороки, выглядело очень однородным, густым и жирным. Кацуки хмыкнул. – Что там? – насторожился Каминари. – У убийцы было что-то на руках. – Что? – Мазут, шоколад или дерьмо. – Серьезно, прям такой разброс? Для удобства Кацуки встал на колени и понюхал висок Тодороки под офигевшим взглядом напарника. Количество подозрительного вещества было крайне мало, но расчет шел на то, что как минимум две из трех перечисленных субстанций имели резкий и весьма узнаваемый запах. Висок Тодороки ничем не пах. – Ну как? – спросил Каминари, поставив термокружку на тротуар и приготовившись записывать. Кацуки мотнул головой: – Ничего. Он еще раз изучил лицо Тодороки. На правой стороне тоже был след от пальца, хоть и куда менее заметный. Его пришлось поискать. Убийца отличался феноменальной длиной ладони. Подушечки указательного, среднего и безымянного пальцев достали до волос Тодороки, и только мизинец угодил куда-то в район скулы. Основной импульс задал большой палец – в него вложили столько силы, что он оставил синяк, тогда как остальные просто легли куда пришлось. Нападающий находился сзади. Добравшись до Шото, он накрыл одной рукой – ручищей, – его лицо, а другую положил ему на основание шеи и дернул. Один рывок, и дело сделано. Для такой чистоты исполнения требовались либо техника, либо физическая мощь, либо и то, и другое. Значит, искать стоило очень крупного мужчину или атлетическую женщину. Возможно, мастера единоборств или хиропрактора… Хотя след коричневой грязи плохо вписывался в концепцию. Что Кацуки реально занимало, так это то, что Тодороки перед смертью не убегал и не боролся. На руках отсутствовали гематомы и царапины, на одежде – пыль и потертости. Поза, в которой лежало тело, выдавала то, что называли острой смертью. Никакой агонии; Тодороки просто рухнул и остался так, неспособный двигаться и дышать. Мгновенность смерти наводила на мысли о почерке профессионала. Пойдя дальше, можно было бы нафантазировать, что Тодороки стал разменной монетой в конфликте его батяни с кем угодно, но Мусутафу всегда был слишком сонным и провинциальным для реальной борьбы банд с правительством и между собой. Да и что это были за банды? Кучки оголтелых скейтбордистов и байкеров, пересмотревших аниме. Одни гоняли по заброшенному консервному заводу на берегу, другие – по горе; и те, и другие мешали кому-то спать. Но, честно сказать, убийство Тодороки не тянуло на заказное. Каким придурком нужно быть, чтобы свернуть шею своей жертве грязными руками? Каким придурком нужно быть, чтобы нанять в качестве киллера другого придурка?.. Нет. Все, кто способен был заказать Тодороки, не поскупились бы и получили бы услугу в лучшем виде, а не вот в таком... Значит, неудачно сложились обстоятельства. Для кого? Вероятно, для всех. Поскольку на месте преступления нужно было искать как вещи, которых не должно там находиться, так и вещи, которым следовало бы быть, но они отсутствовали, Кацуки обратился к патрульному Хироми: – Где телефон жертвы? – Если не в кармане, то… – пробубнил патрульный. Кацуки аккуратно ощупал карманы Тодороки. Телефон не находился. – Какой у него был? – обратился Кацуки у Каминари. – Айфон можно отследить даже выключенным. – Вроде как раз айфон. – Передай в участок: пусть попытаются отследить. Может, найдётся в его тачке или ещё где, – «но вряд ли», закончил Кацуки про себя. Он застыл над телом, осматриваясь. Криминалистка, приехавшая вместе с полицейским фотографом, не оставила вокруг ни одной номерной таблички, значит, не нашла ни одного следа или другой улики. Пустота, достойная преступного гения. Почему Тодороки убили именно здесь? Потому что он каким-то образом тут оказался. Судя по виду тела, его не привезли сюда мертвым. Шото явился сам. Пока непонятно, как. Либо где-то поблизости припаркована его машина, либо он приехал на такси (почему?) или на общественном транспорте (двойное почему?). Он жил на другом конце города – там, где селились все уважающие себя люди с баблом в кармане. Перед его домом наверняка имелась небольшая зеленая зона с какой-нибудь абстрактной статуей или искусственным водопадом. В здание не могли пройти посторонние: оно круглосуточно охранялось, а у входа блекло светился экран видеофона. Наверху тоже все было на уровне, со звукоизоляцией, системой кондиционирования и нагревом пола, чтобы не страдать зимой. Протест Тодороки против довлеющего отцовского влияния не зашел так далеко, чтобы отказаться от денег. Но что же привело Шото сюда? Кацуки не верилось, что визит в район порта был случайностью. Значит, одно из двух: либо работа, либо развлечения. Если это работа, то нужно перекопать все вокруг, где-то явно что-то запрятано (если б не было, то и Шото бы не убили). Если развлечения, то Кацуки будет рыть носом землю очень и очень долго. Развлечения же бывают разного рода? Наркотики. Секс. Странные приятели. Если экстраполировать, заодно и странные приятели кого-то из семьи. Черт знает, что там в голове у богатых успешных мальчиков. Кацуки окликнул полицейского фотографа, попросил его сделать снимки лица Тодороки слева. Следом подтянулась криминалистка – немолодая женщина, страдающая от хронического недосыпа. Из нее не удалось выдавить ничего нового, но, по мнению Кацуки, она бы не заметила и мерцающую жопу белого слона в темной комнате. Последними он опросил врача скорой с медбратом, исполнительно записал, что ему надиктовали, составил хронологию прибытий и по очереди собрал со всех присутствующих подписи для протокола. После этого врач дал команду, и медбрат выгрузил из скорой каталку с расстеленным поверх мешком для трупа. – Пройдёмся вокруг квартала, пока они забирают тело? – предложил Кацуки. Каминари кивнул. Затем указал на Айзаву, который до сих пор стоял в отдалении. – Позвать его? Еще не рассвело, и старший инспектор в пальто нараспашку напоминал угрюмого героя нуара, скрывающегося в тенях. Для полноты образа ему не хватало только сигареты в руке и дождя. В любом нуарном фильме просто обязан был лить дождь. Небо, однако, было чистым, кобальтовым, с редкими точками звезд. Чудесно! Дождь Кацуки ненавидел. – Валяй. Кацуки ничего не имел против Айзавы. Он любил притворяться ленивым и бесполезным, чтобы подчинённые не скидывали на него свои обязанности, но на деле был совсем другим. Умел слышать, когда кто-то просил о помощи не напрямую. Пытался помочь. Противостоял консерватизму, в отличие от большинства крупных шишек в полицейском управлении, и не боялся спорить с теми, кто предлагал неэффективные и устаревшие решения. Каминари ринулся к Айзаве, крича на бегу: – Не хотите пройтись с нами? – Нет, – выдохнул Айзава вместе с паром. – Курить хочется просто страх, а вокруг ни одной зоны для курения… Не нарушать же при вас? Поеду готовиться к утреннему брифингу. – Может, перенесете его? – предложил Каминари. – Если Шото сейчас заберут, дежурный патологоанатом закончит к восьми. С данными вскрытия будет… информативнее. Кацуки приблизился к ним, засунув руки в карманы и чуть горбясь от холода. Шея мерзла, а он, как назло, был без шарфа. – Нахуй дежурного патологоанатома. Кто это будет, криворукий Шода или отмороженный Шинсо? Мне нужна судмедэкспертиза. Мы тут не разрыв аппендикса расследуем. – Хорошо, – неожиданно легко согласился Айзава. – Вызову для тебя Исцеляющую девочку. Она лучшая. – И древняя, как говно мамонта. – Предпочтешь выбирать между криворуким и отмороженным? – Ладно, вызывайте Исцеляющую девочку. Я составлю список вопросов для экспертизы... Или сам поеду в морг. – Только без меня, – открестился Каминари. – Ты снова выбесишь патологоанатомов. Патологоанатомы – страшные и отвратительные люди, почти такие же как ты. Вот чему должны учить в полицейской академии: не беси трупорезов, а то они начнут мстить! – Как? – без интереса спросил страшный и отвратительный Кацуки. Столько людей считало его исчадием ада, пора было привыкнуть. – Да по-всякому! – вдохновенно продолжил Каминари, не замечая, как разбрасывается оскорблениями. – Будут тянуть с заключениями, прикрываясь тем, что у нас на весь город три морга, из которых два при госпиталях! Нет, я с тобой не поеду. – Тряпка, – бросил Кацуки. – Нам подфартило со временем, – напомнил Айзава мрачно. – Пока обошлось без прессы, но не думайте, что так будет и дальше. Держите рот на замке. Если газетчики будут сильно доставать, отправляйте их к нашему пресс-секретарю. И давайте постараемся разобраться со всем быстро. Многоуважаемый Тодороки Энджи не знаком с понятием меры. Он поставит на уши и полицию префектуры, если придётся. Они отсалютовали Айзаве и двинулись вдоль по улице. Ночь потихоньку истончалась. В воздухе все сильнее чувствовалась весна: Кацуки улавливал ее приближение во влажном ветре с моря. Или ему хотелось верить, что весна, полноправная весна, наступит скоро? Перед его днем рождения цвели сакуры и глицинии, но он из года в год упускал время полюбоваться торжеством природы. – Никогда не понимал, почему Исцеляющую девочку так прозвали, – признался Каминари, потягивая остатки кофе из своей термокружки. – Серьезно? Не знаешь эту историю? В восемьдесят пятом она начала вскрытие, а труп вскочил и заорал... Оказалось, это был никакой не труп. – Почему тогда ее не окрестили «Воскрешающий девочкой»? – А я ебу? – беззлобно огрызнулся Кацуки. – Меня в восемьдесят пятом и в проекте не было. Пригласив Каминари пройтись по окрестностям, он преследовал несколько целей. Во-первых, он рассчитывал получить более полное представление о диспозиции. Где были установлены дорожные камеры, где находились бизнесы с наружным видеонаблюдением? Что вообще располагалось поблизости? Во-вторых, Кацуки все еще надеялся найти что-то странное. Что-то… неуместное? Но, чем дальше продвигались они с Каминари, тем сильнее ему казалось, что он промахнулся по обоим пунктам. Район у порта явно не способствовал ведению бизнеса. Все, кто лелеял хоть какие-то амбиции, стремились арендовать помещение в туристической зоне. Там шанс найти покупателей был несравнимо выше. Здесь, в сердце нищеты, выживали разве что хозяева продуктовых лотков, десятилетиями торговавшие одними и теми же товарами повседневного спроса. Сами лотки с выцветшими надписями и покосившимися от времени алюминиевыми ставнями на первый взгляд не вызывали доверия, но, Кацуки был уверен, их хозяев знали в округе. Эти не нуждались в видеонаблюдении: тащить у них было нечего, а любую кражу местные восприняли бы как плевок в душу, и сами разделались бы с нарушителями спокойствия. Из общего ряда выбивались лишь несколько магазинов побольше: мясная лавка, внезапная кофейня (серьезно?) и эзотерический салон. Они не только были оснащены камерами, но и несли на себе отпечаток хоть какой-то цивилизованности. Эзотерический салон, впрочем, выделялся еще и тем, что по другую сторону дороги от него находилось здание с глухим фасадом без окон, полностью покрытым наиуродливейшим граффити. Упитанная кривоватая Годзилла шагала по городу, сея хаос и разрушения, а в воздух взлетали горящие десятитысячные банкноты. Кацуки и Каминари синхронно остановились напротив этого шедевра постмодернизма. – Отвратительно, – прокомментировал Кацуки. – Это метафора капитализма, – обронил Каминари. – Точнее, его краха. – Похер. Исполнение все равно хромает. Больше съемка не велась нигде, кроме как на перекрестках. Записи с дорожных камер могли оказаться полезными: они давали исчерпывающее представление о потоке транспорта за временной интервал, ассоциирующийся с убийством. Плюс, их легко было получить и отсмотреть. Речь шла о не самых оживленных дорогах города, да еще в ночное время… Проверить всех, кто засветился, было вполне реально. Но имелась оговорка: если бы преступник покинул район пешком, он бы ускользнул незамеченным. В конце концов, затея с дорожными камерами была не самая провальная. Всяко лучше, чем эта, с поиском странностей. Кацуки не предусмотрел одного: невозможно найти странность там, где странно и подозрительно все без исключения. Сделав полный круг, Кацуки и Каминари вернулись туда, откуда начали обход. Неподалеку светила окнами желтоватая многоэтажка, чьи обитатели постепенно просыпались, чтобы встретить новый день. Она выглядела оплотом нормальности. Обычный дом, в котором жили обычные люди. – Оформи запросы на видеозаписи, – напоследок распорядился Кацуки. – Попроси по-хорошему. Если владельцы бизнесов не захотят сотрудничать – а они, скорее всего, захотят, учитывая, кто батяня Тодороки, – запросим ордер на предоставление видеоматериалов. – Будет сделано! – пообещал Каминари. – Удачи с трупорезами. Кацуки только фыркнул. Где он и где удача. Не зря после пожелания Каминари ему казалось, что все обязано пойти наперекосяк. Когда Кацуки добрался до центрального морга, выяснилось, что можно было и не спешить. Тело Тодороки доставили и оформили по всем правилам, но Исцеляющая девочка пока не прибыла. Кацуки уселся в коридоре на одну из скамеек, где родственники и знакомые покойных ждали очереди на опознание. Его беспокойный мозг рвался раскрыть тайну убийства Тодороки и плодил идеи разной степени реалистичности. Кацуки пришлось осадить себя: никаких выводов до официального заключения судмедэксперта, пусть он и догадывался, каким оно будет. Нечего пороть горячку. Мозг продолжил перещелкивать воспоминания с места преступления, как слайд-шоу, и, чтобы перенаправить его активность в другое русло, Кацуки вернулся к своей любимой ментальной жвачке. Он задумался о том, что Мидория, с которым он впервые встретился после распределения в юридической академии, никогда не должен был стать проблемой. В смысле, такой проблемой. Ниже на полголовы, тощий, сопливый, но недостаточно ботанский, чтобы считаться ботаником, он воплощал собой никчемность. Кацуки просто обязан был никогда не запомнить имени Мидории и его самого, если бы не один инцидент. В тот самый злополучный день распределения, узнав номер своей группы – той же, что и у Кацуки – Мидория подошёл к нему и сказал, добродушно улыбаясь: – Привет, меня зовут Мидория Изуку. А ты Каччан, да? Если б Кацуки мог в тот момент взорваться, унеся заодно жизнь этого улыбчивого кудрявого дебила, он бы так и сделал. Без сомнения. Взорваться он, к сожалению, не мог, зато вполне способен был прореветь: – Чё, блядь?! Как ты меня назвал? – Но ты же Бакуго Кацуки, – забормотал Мидория. Он изначально был ниже и меньше, но с каждым произнесенным словом сжимался все сильнее. – Прости, я подумал... Другие студенты, не особенно заинтересованные в них прежде, начали поворачиваться на звуки ссоры. Умом Кацуки понимал: не стоит привлекать ещё больше внимания. На беду, здравые мысли с трудом пробивались сквозь его ярость. Его, блядь, назвали Каччаном. Его! А он не девка и едва ли младше по возрасту, чем этот дрочила. Необходимо было пресечь беспредел на корню, чтоб никто, чего доброго, не вздумал повторить. Каччан, твою мать! У Кацуки задергалось нижнее веко. – А это кто у нас?.. – он всё-таки заставил себя понизить голос, нависая над Мидорией. Тот почему-то не отступил, но смотрел на Кацуки снизу вверх, как на солнечное затмение. – Меня зовут Изу... – Бесполезный Деку? И кем же ты, дохляк, собираешься стать? Никчёмным копом? Прокурором? Или, может, хочешь дослужиться до места судьи? Как ни странно, мелкий Мидория посмотрел на него тогда совсем как взрослый Мидория – будто созерцал не безобразные приходы Кацуки, а небо в ясный апрельский день, – и заявил: – Нет. Я собираюсь стать взрывотехником. – На юридическом такому не учат, лошара. – Если получу степень бакалавра, зарплата в полиции будет выше. Кацуки слегка прихуел оттого, что с ним продолжили этот бессмысленный диалог, и от продуманности Мидории тоже прихуел, а тот, воспользовавшись моментом, ускользнул. Но знакомство в любом случае не задалось. Словно насмехаясь над Кацуки, Мидория продолжил звать его Каччаном. Кацуки кипел, орал, плевался, выдумывал отвратительные клички и проявлял чудеса изощренности, отравляя жизнь Мидории, но «Каччан» никуда не девался. Что хуже, одногруппники быстро просекли, как он ненавидел, когда его так звали, и подхватили тренд. Кацуки готов был удавиться. После всего, что произошло, он считал, что имел полное право подойти к Мидории сзади в тире, когда тот стоял на огневой позиции, разжать руками его наушники и немедленно отпустить, чтобы амбушюры съездили ему по ушам. Мидория подпрыгивал от неожиданности и стрелял мимо цели. Преподаватель орал на него и на Кацуки. Кацуки было наплевать. Он ликовал. Вот тебе за «Каччана», сука! Урарака уже тогда вилась где-то на периферии. В те времена она, правда, не успела разглядеть в Мидории добродетели, достойные ее будущего мужа. Он был бедным, не особенно перспективным, невысоким и субтильным, с детским лицом фаната аниме, так что использовался в основном как жилетка. Урарака доверяла ему самые постыдные и бессмысленные тайны, что только подливало масла в огонь неуважения Кацуки. Ну и тряпка! Ох, как Мидория утешал Грависиськи, когда их староста Иида отверг ее под предлогом того, что ему надо сосредоточиться на учебе, а на самом деле – потому, что никакого благосостояния в его семью она привнести не могла. Конечно же, обстоятельства отказа держались в строжайшем секрете. Группа перетирала их втихую, замолкая при первом появлении Урараки или ее верного пса... Как итог, в курсе случившегося были все, включая Кацуки, которого любовные драмы одногруппников занимали в последнюю очередь. Снова и снова наблюдая, как Мидория утирает слезы с распухшего поросячье-розового лица Урараки, Кацуки рассуждал, нахуя тот так унижается. Очевидно, он сам был тайно влюблен в Грависиськи. Герой френдзоны. Она крутила им, как хотела, а он был и рад. Мидория честно заработал издевательства в свой адрес. Он заслуживал, чтобы его толкали в коридоре, заслуживал находить конспекты и взятые им в библиотеке книги утопленными в унитазе, он заслуживал зваться Деку и никак иначе просто потому, что заслуживал и все. Природа сделала его таким. Взрывотехником он собирался стать, ага, щас. Каким-то необъяснимым образом тридцатилетний Мидория, который-таки добился своего, почувствовал, что Кацуки думает о нем, и тут же нарисовался в инфополе отстойным сообщением «Как дела?». Действительно, как у Кацуки дела? Он уже подпирал собой стену морга, а ещё и восьми утра не пробило. Голова болела, вторя ей ныли зубы. Вчерашний вечер закончился хрен знает как, утро началось с похмельной рвоты. Кацуки мечтал вернуться домой, принять душ и отрубиться часов на двенадцать, но такой подарок ему не светил или светил нескоро. После вскрытия он должен был вернуться в участок, поделиться со всеми новой информацией на внеплановой летучке и закончить отчёты. Начать смотреть видео с камер на перекрестке, если транспортное управление успеет подогнать записи... Ладно, душ Кацуки мог принять и в участке. «отлично, гений», – ответил он Мидории. Ну а что, плакаться ему, как все плохо? Мидория отреагировал почти мгновенно, но не так, как Кацуки ожидал: «Ты забыл часы у меня на тумбочке». Кацуки по очереди поддернул рукава рубашки и куртки, после чего заторможенно осмотрел запястье. Бля. Он реально оставил часы у Мидории. Кацуки собирался написать, что заедет вечером, но прикинул, что к вечеру, скорее всего, отбросит коньки. Да и стремно было тащиться к Мидории в третий раз за неделю. А дальше что? Поселиться у него? Кацуки недовольно хмыкнул и оставил Мидорию без ответа. Тем более отмороженный Шинсо, уже пару раз проползший по коридору туда-сюда, возник вновь с кружкой, от которой исходил пар. На кружке краснел логотип фармацевтической компании. – Чего тебе? – вскинулся Кацуки, гася экран смартфона, чтобы не палиться. Хотя он, наверное, был достаточно взрослым и профессиональным, чтобы общаться с Мидорией по всяким криминалистическим вопросам и не вызывать болезненного любопытства общественности. Когда он приезжал с вопросами к коллегам Мидории, это провоцировало не больше интереса, чем очередной дипломатический скандал. – Кофе, – Шинсо протянул кружку Кацуки. – А то выглядишь как моя работа. То есть, как труп. Кацуки молча забрал кружку и отхлебнул. Шинсо ушел, но через пару минут вернулся: – Вот из-за таких, как ты, мне и приходится говорить себе: «Спасибо за заботу, Хитоши», «Пожалуйста, Хитоши». – Иди ты на хуй, Хитоши, – пробубнил Кацуки, но вовремя спохватился: – Спасибо за кофе, кстати. Вдруг Каминари был прав, и патологоанатомы будут мстить? Ему вот наверняка мстили. Исцеляющая девочка где-то застряла, и Кацуки начинал беспокоиться, как бы она не померла в пути. Шинсо булькнул что-то неудобоваримое и исчез. Кацуки остался наедине с кофе, зелёными стенами морга, своим ожиданием и дурацкими мыслями. Итак. Он был на сто процентов уверен в беззаветной (и безответной) любви Деку к Круглолицей до занятия по риторике, о котором впоследствии вспоминал с содроганием. Заданием на тот день было выучить и прочитать перед группой знаменитую речь защиты, обеспечившую победу на суде. Недолго думая, Кацуки выбрал речь адвоката из детективной дорамы, в которой тот добивался оправдательного приговора для каннибала. Все равно никто не планировал его слушать. Представляя свою речь аудитории, он лениво сканировал взглядом ряды, убеждаясь: всем бесконечно плевать. Кто-то смотрел в окно, кто-то передавал записки, кто-то тайком пытался воспользоваться смартфоном... Наконец Кацуки наткнулся взглядом на Мидорию, по обыкновению занявшего место с краю, – и подавился воздухом. Мидория смотрел на него. Нет, неверно. Мидория пялился на него. Так смотрели маньяки из триллеров: не отрывая глаз, интенсивно, жадно. Взгляд Мидории, да и выражение его лица в целом, не сочетались с его дурацкими чертами, вздернутым носом и обильными веснушками. Во всей аудитории в данный конкретный момент никто не уделял Кацуки больше внимания, чем Мидория. Его загипнотизированное наблюдение противоречило психологии жертвы: он не потупился даже когда Кацуки посмотрел ему прямо в глаза. Зрительный контакт длился всего секунду, но Кацуки успело стать так неуютно, что его ладони взмокли в карманах, а сам он повернулся к преподавателю. Неужели все это время он упускал очевидное? Сколько раз он проигнорировал необъяснимый, влезающий под кожу интерес Мидории, как часто не замечал обращённые на него взгляды? А ведь Мидория всегда садился рядом... Кацуки думал, это совпадение. Вот он, треугольник Карпмана в действии. Есть жертва, есть преследователь и спасатель. Двое перемещаются по треугольнику, меняя роли; вчерашний преследователь сам становится жертвой. Зачем Мидория пялился на Кацуки? Из желания отомстить? Все равно не отомстит, он ведь до-о-обрый. Или социопат, который отлично шифруется. Люди с психическими отклонениями часто идут работать в полицию: скрываться на виду удобнее... Кацуки закончил речь и облизнул губы – пересохли, пока говорил. Мидория, за которым он продолжал следить периферийным зрением, вспыхнул, словно ему показали сиськи, и отвернулся. Кацуки нахмурился. Это ещё что? Тогда он не понял. Иногда и до него туго доходило. Исцеляющая девочка, она же Шусенджи Чие, прибыла в муниципальный морг Мусутафу ровно в восемь утра, когда начиналась ее смена. В другое время такая пунктуальность порадовала бы Кацуки, но не сейчас, поскольку старшего судмедэксперта вызвали больше трех часов назад. – Если б вы добирались еще медленней, то застали бы не труп Тодороки, а компост, – заявил он вместо приветствия. Шусенджи Чие, низенькая сухонькая старушка, весело посмотрела на него. – Не волнуйся ты так, мальчик мой. Торопиться некуда, Шото все равно ничем не помочь… Вот, держи конфетку. Кацуки на автомате забрал у нее конфету, хоть и не собирался ее есть. Проверил улов. Оказалось, ему всучили леденец с черным сахаром. Ностальгическая сладость; Шусенджи, наверное, хрустела такими во времена своей молодости. – На случай, если вы не смотрите новости: его отец – депутат муниципального совета Мусутафу, – напомнил Кацуки для проформы. – Скоро повсюду начнут стекаться его прихвостни в сопровождении репортеров. Надо действовать быстро. – Даже если бы сам Будда достал его из гигантского персика, я бы не смогла попасть сюда быстрее, – Исцеляющая девочка неодобрительно поджала губу. – Запасайся терпением, мой мальчик. Хитоши, в прозекторскую номер два! – прокричала она вглубь коридора. Кацуки отдельного приглашения не получил. Видимо, предполагалось, что он сам от нее не отстанет. Они переместились в прозекторскую. Исцеляющая девочка облачилась в халат, достала перчатки, включила радио, весело мурлыкая себе под нос. Радио взревело с неуместным оптимизмом: «…где уже через неделю откроется выставка «Части тела» известного скульптора Мацууры Ханы. К другим новостям…». Кацуки закатил глаза. Прямо здесь и сейчас тоже откроется выставка «Части тела». Все будут рассматривать Тодороки и обсуждать, насколько большая у него печень и во сколько он в последний раз ел. Обычно вскрытия не вызывали у Кацуки эмоций. Он не терял сознания от вида крови, рваных ран и вывернутых наружу кишок. Если сразу после вскрытия был его перерыв на обед, он шел и ел, не мучаясь тошнотой. Но когда Хитоши вкатил тело Тодороки на металлической тележке, Кацуки все-таки почувствовал себя странно. Нравятся тебе люди или нет, к ним привыкаешь. Исцеляющая девочка взялась за протокол. – Ты составлял?.. Вижу, что ты. Значит, Шото нашли в районе порта? Гнилое место. Кацуки пожал плечами. – Ладно, приступим. Сейчас восемь тринадцать, экспертиза проводится старшим судмедэкспертом Шусенджи Чие в присутствии ведущего детектива, сержанта Бакуго Кацуки. Протокол экспертизы ведёт Шинсо Хитоши. Начинаю наружное обследование. – Она взяла в руки фотоаппарат. Защелкал затвор. – Жертва одета в серую толстовку и синие джинсы, на ногах белые хлопчатобумажные носки и белые кроссовки «Адидас». Кожа… – она остановилась, изучая Шото, как любопытный анатомический образец. Что ж, теперь он им и являлся – анатомическая образом. Правда, не особенно любопытным, а вполне обычным. В своей смерти Шото был подавляюще зауряден, – …без повреждений. Проверим степень окоченения… Кацуки привалился к стене, наблюдая, как Исцеляющая девочка кружит вокруг стола. Некстати начало клонить в сон; стоять ровно стало почти невозможно. Ещё в голове навязчиво крутился вопрос: будут ли Тодороки перемеривать температуру, чтобы определить точное время смерти. Вероятно. А теперь внимание: через рот или через анус? Кажется, даже Кацуки был не настолько брутален, чтобы со спокойным лицом наблюдать, как звездному Шото запихнут градусник в жопу. Его избавили от этой необходимости. Описание обычно начинали составлять с головы, так что до основной проблемы они добралась быстро. – На левом виске след пальца… Видишь, какая глубокая вмятина? – проворковала Исцеляющая девочка тем тоном, каким обычные люди умилялись котятам. – Тот, кого мы разыскиваем, очень большой. Прямо-таки выдающийся! – Заметили коричневое вещество на коже? – Кацуки подобрался ближе. – Возьмёте пробу? – Сейчас… – Шусенджи сделала новую порцию снимков виска Тодороки, отложила камеру и вооружилась ультрафиолетовой лампой. – След на жировой основе… Прекрасная флюоресценция! Думаю, отсюда можно получить неплохой отпечаток. – Справа будет еще один. – Мизинец. Да, вижу. – И на что, по-вашему, похоже коричневое вещество? – Трудно сказать без экспертизы, но я бы предположила шоколад. Слишком уж маслянистая текстура. Кацуки мысленно дал самому себе пять. – Если это действительно шоколад, и его пытались слизнуть с руки… – Мы постараемся выявить следы ДНК, хотя я бы на многое не рассчитывала. Кацуки тоже не рассчитывал на многое. Не мог же убийца быть вот настолько идиотом? Исцеляющая девочка сняла отпечатки пальцев. Собрала ватным тампоном немного таинственной субстанции. Наблюдение за ее работой затягивало: рядом с секционным столом она будто забывала о своем преклонном возрасте. Каждое ее движение было экономным, отработанным до автоматизма. Шусенджи Чие, наверное, могла бы выполнять работу и во сне, не допустив ни единой ошибки. – Налицо деформация шеи, характерная для перелома позвонка… Сделаем рентген. Кацуки подождал, пока тело Тодороки свозили в соседний кабинет. Спустя невыносимо долгие пятнадцать минут Исцеляющая девочка и Шинсо вернулись, тихо переговариваясь. Первая несла снимки, второй катил тело. – На шее нет массивных темно-фиолетовых гематом, значит, артерии не повреждены. – заметила Шусенджи, прикрепив радиографические изображения к негатоскопу, и включила экран. Проходящий сквозь снимки свет превратил их из сплошных темных пятен в контрастные визуализации. Все они запечатлевали позвоночный столб в разных ракурсах. – Свернув Шото шею, ему буквально разорвали спинной мозг. Представляешь, какая для этого нужна сила? В шейном отделе позвоночника находятся нервы, отвечающие за дыхательную и сердечную деятельность. Серьёзные повреждения выше уровня диафрагмального нерва могут вызвать паралич диафрагмы и остановку дыхания. И не стоит списывать шок со счетов. Шото умер быстро. – Следов борьбы не было, – подтвердил Кацуки. – Но, учитывая размеры пальцев, непонятно, как такая туша могла подкрасться незамеченной. – Может быть, она и не подкрадывалась? – подал голос Шинсо. – Может, Тодороки слышал ее приближение. – В этом нет смысла. Он никак не отреагировал. Даже не оглянулся. – Значит, громила почему-то показался ему неопасным, – вставил Шинсо, как если бы его уважаемое мнение кого-то интересовало. – Или Тодороки просто тупой, – отбрил Кацуки. Чем сильнее он чувствовал усталость из-за короткого ночного сна, кошмаров и похмелья, тем злее становился. – Тихо, мальчики, – прервала их Шусенджи. – О мёртвых либо хорошо, либо никак. После она быстро закончила наружное описание, потому что травм ниже шеи не было, только пыль на одежде. Взяла кровь для анализов. Кацуки забеспокоился, что Шусенджи не захочет делать вскрытие, раз уж причина смерти лежала на поверхности. Она обязана была – по протоколу, – но человеческую лень никто не отменял. – Возьмите у него содержимое желудка на анализ. И проверьте лёгкие – кто знает, что он принял. – Мальчик мой… – Исцеляющая девочка взглянула на него поверх очков. – Я свое дело знаю. А еще я знаю тебя. Терять тех, с кем вместе работал, тяжело. Ты пытаешься найти в смерти Тодороки какую-то загадку, но некоторые вещи являются именно тем, чем кажутся. Мой предварительный диагноз – в результате перелома позвоночника наступила смерть от разрыва спинного мозга и связанной с этим дыхательной недостаточности. Мы проведём все запрошенные исследования, чтобы ты был уверен на сто процентов, но порой кошка – это просто кошка. Кацуки мысленно не согласился с ней. Уж он-то знал пример того, как один дурак, похожий на мультипликационного барана, оказался не то монстром, не то гравитационной ловушкой, не то главным призом за всю его, Кацуки, жизнь. Да, он имел в виду Мидорию, кого же ещё? После того случая с маньячным разглядыванием на риторике Кацуки чувствовал себя крайне некомфортно. Не то чтобы ему не доводилось становиться объектом чужого внимания. В школе ему запихивали в шкафчик дурацкие записки с признаниями в любви. Некоторые из них были скорее крипотными, чем волнующими: про то, как кто-то хотел нюхать волосы Кацуки или наблюдать, как он спит. Мидория тоже хотел понюхать его волосы и посмотреть, как Кацуки спит? А потом выскрести ему глаза чайной ложкой и съесть их? На свою восхитительную Круглолицую он так не пялился – во всяком случае, Кацуки так казалось. Он думал поговорить с этим недоделанным Декстером, прояснить, какого хрена вообще происходит, но разговаривал он плохо. Сразу переключался на угрозы. Социопатов угрозы не пронимали, и Кацуки все надеялся изобрести план получше, пока однажды их с Мидорией не поставили в пару для спарринга на занятии по физподготовке. Кацуки отчётливо помнил свою самодовольную мысль: «Это будет легко». Он замечал, что Мидория начал заниматься спортом – во всяком случае, его руки и ноги стали чуть меньше напоминать палочки «Поки», хотя он и оставался все таким же худым. Кацуки не вкладывал никакого дополнительного смысла в свое маленькое наблюдение: ему было свойственно обращать внимание на детали и без усилий их запоминать. То ли он слишком расслабился из-за того, что спарринг предстоял с задротом, у которого нулевой спортивный потенциал, то ли был слишком занят наблюдением за ним на случай, если снова начнется дичь. Все случилось так быстро, что Кацуки толком и не понял, как именно. Мидория почти сразу опрокинул его на маты быстрой подсечкой и водрузился сверху. Он держал запястья неожиданно сильно и, сколько бы Кацуки ни брыкался, только ерзал на нем, горячий и тяжёлый. Почему Кацуки вообще отметил температуру и тяжесть? Ну, никто обычно не садился на него верхом, и его ошеломило то, как это ощущалось. Спойлер: совсем не так, как должно ощущаться взаимодействие с твоим говнооднокурсником на занятии по физической подготовке. Кацуки бросило в жар. Пока он наблюдал за чужими спаррингами, все они выглядели пресно. Девчонки двигались как шарнирные куклы; большинство из них считало, что тренировки по самообороне на прокурорско-следовательском абсолютно излишни. Родители устроят их на теплое прикормленное местечко, где надо возиться с бумагами, от чего там обороняться? Парни пытались что-то друг другу доказать. Пытался ли Мидория что-то доказать? Определенно. Пока Кацуки бился, надеясь вырваться из его хватки, он смотрел чуть ли не с вызовом... От его взгляда Кацуки снова стало не по себе, но он будто бы должен был испугаться сильнее. Страшно не было, скорее стыдно. Внизу живота напряглось и окаменело. Мидория сопел сверху. Все смотрели на них. – Три, два, один, – досчитал тренер, воображая себя рефери. – Мидория победил. Так держать! А с тобой что, Бакуго? Кацуки скрежетнул зубами. Мидория слез с него и по-джентльменски протянул руку, чтобы помочь подняться. Кацуки оттолкнул ее. Встал сам. Вокруг загалдели. Кацуки выловил из общей какофонии: – Ты что, поддался?.. – Да, бля. Это ж последний шанс Деку узнать, что такое победа. Сказанное вырвалось само собой и упало камнем. Кацуки не задумывался, как жалко звучит его ложь, пока сам ее не услышал. Он бы с радостью забрал слова назад, но они раз и навсегда въелись в канву реальности. Напоследок Мидория наградил его укоризненным взглядом: «Зачем ты так?» А вот затем. Затем, что Кацуки до сих пор чувствовал то, чего предпочел бы не чувствовать, и ему было бы намного легче без этого смятения… Так что нет. Иногда кошка была не просто кошкой, а обычный задрот оказывался необычным задротом. Мидория все-таки стал проблемой. Более того, он оставался проблемой до сих пор. Пока труп Тодороки раздевали, раскладывали вещи по прозрачным пакетам и тщательно все подписывали, Кацуки наблюдал с отсутствующим видом. Ему никогда особенно не нравился Тодороки. Даже если бы он меньше завидовал из-за того, как все скакали вокруг Двумордого, словно он изобрёл пенициллин или хотя бы средство от мозолей, Кацуки вряд ли нашел бы в Тодороки друга, и дело не в тупой соревновательности. Тодороки был нейроотличным. Любой, кто слышал, как ему объясняли на пальцах самые элементарные шутки, знал об этом. И Кацуки знал, но никогда не обладал достаточным терпением, чтобы разжевывать анекдоты, доступные интеллекту семилетнего ребёнка. Он вообще не любил разжевывать и приходил в неистовство, когда его не понимали. Из него бы вышел худший учитель в истории. Тодороки больше не светило тупить над шутками, переводя взгляд с одного смеющегося лица на другое. Он лежал, тихо и смирно, совсем не похожий ни на самого себя, ни на кого угодно живого. Зарубцевавшаяся кожа на его старом шраме приобрела лиловый оттенок, как у несвежего тунца. Да и в целом, мёртвое тело выглядело очень… мертвым. Спустя всего несколько часов труп уже не перепутать со спящим, хотя обозримые изменения минимальны. Кацуки никогда этого не понимал – не с точки зрения необратимых процессов, а с точки зрения восприятия. Разве не поразительно? Вот ты здесь, а вот тебя нет, остался только шмат гниющего мяса. Кацуки предавался рефлексии, а Тодороки вскрывали грудную клетку. Шусенджи выполнила идеальный T-образный надрез – такой больше подходил для исследования органов шеи. Кацуки осознавал, что новых потрясающих находок, скорее всего, не будет, но остался до конца. Как только Исцеляющая девочка извлекла и описала полный органокомплекс, он напомнил прислать ему данные из лаборатории, когда те будут готовы – губы Шинсо изогнулись в брезгливом «Как же ты бесишь», – и отбыл. В участке его ждал порядком задолбавшийся Каминари, кофе в неограниченном количестве и тележка с файлами по тому самому делу, которое Тодороки вел совместно с отделом организованной преступности. Целая гора стенографий допросов, снимков, отчётов об обысках, заключений экспертов. Кацуки вздохнул. Как там говорят, бойтесь своих желаний?.. И никто ведь не поверит, что он всего этого не хотел.